Не родись красивой 79
Евдокия замолчала, уставившись в стол, словно там, в узорах старых досок, можно было разглядеть ответ. Кондрат не торопил её. Он ждал, знал: мать сейчас скажет то, что давно носит в себе и что сказать вслух страшно.
— Может, и правда враги, мать? — осторожно спросил он, сам не зная, чего больше хочет услышать — согласия или сомнения.
— Не знаю, Кондрат, — медленно ответила Евдокия. — Конечно, дома у них были хорошие, и лошади, и коровы… жили не бедно. Только ведь в колхоз вступили, работать стали, как все. Вроде и слова худого ни от кого не слышала. Ничего плохого, по правде, не делали.
Кондрат нахмурился. В голосе его появилась та самая жёсткость, которую он учился в себе взращивать.
— А вот об этом, мамань, ты лучше вслух не рассуждай, — сказал он негромко, но твёрдо. — Партии виднее. Как не пропустить того, кто в душе готов вредить? Они с виду, может, и хорошие. А кто знает, что у них на уме? Сегодня работает, а завтра саботировать начнёт.
Евдокия вздохнула ещё глубже, словно согнулась под невидимым грузом.
— Может, сынок, и правда твоя, — сказала она устало. — В чужую душеньку не заглянешь… Только всё равно на сердце тяжело.
Она подняла на него глаза.
— А ты как же, один будешь? Или с кем-то?
— Так в колхозах везде председатели, — ответил Кондрат. — А я вроде как у них на подхвате. Смотреть, проверять, помогать… и спрашивать, если что не так.
— Ну, это ладно, коли так, — кивнула Евдокия. — А ещё-то… — она замялась. — Кого будут выселять или нет? Говорят, их в Сибирь ссылают.
— Да, мамань, в Сибирь, — ответил Кондрат без колебаний. — И не только. Раньше мы на них работали, а теперь пусть они на новое государство поработают. Так справедливее.
Слова эти он произнёс почти так же, как слышал их от Семёна Петровича, — уверенно, без сомнений. Но Евдокия покачала головой.
— Не знаю, сынок… — сказала она тихо. — Ведь и с малыми детьми выселяют. А какие они там, в Сибири-то, работники? Холод, леса… Вон, Сырокиных со всем гамузом отправили. Пятеро ребятишек, мал-мала-меньше.
Она умолкла.
Кондрат сидел напротив и чувствовал, как слова матери царапают что-то внутри. Он знал, что должен ответить правильно, как учили, как требовала новая жизнь. Но где-то глубоко, совсем не там, где жили его убеждения, шевельнулась тяжёлая, неудобная мысль — и от неё стало неспокойно.
Он сжал губы и промолчал.
Кондрат не стал поддерживать этот разговор, но и перечить матери не решился. Он чувствовал: Евдокии нужно выговориться, выплеснуть всё то, что копилось месяцами, а может, и годами. Эти слова рвались из неё не ради спора, а ради облегчения — как тяжёлый вздох после долгого молчания.
Чтобы не оставлять тягостную паузу, он спросил, будто между прочим:
— А ещё кого отправили?
Евдокия на мгновение замялась, словно решая, стоит ли говорить. Потом всё же ответила:
— Завиваевых отправили.
Кондрат резко поднял голову. Он как раз поднёс ложку ко рту, но рука замерла на полпути.
— Как Завиваевых? — вырвалось у него. Жевать он перестал, во рту вдруг стало сухо.
— А вот так, как всех, — тяжело вздохнула Евдокия. — Приехали, сказали — собирайтесь. Посадили на лошадь да и повезли. Правда, только Петра с Нюрой. Митька-то, говорят, сбежал.
Она понизила голос, почти перешла на шёпот, словно боялась, что даже стены могут услышать.
— А куда он, бедный, подался? Молоденький ведь совсем… — продолжала она, тревожно качая головой. — Сейчас-то зима на носу. Замёрзнет ведь. Где он прячется? Чего ест? Во что одет?
Кондрат слушал, и внутри у него всё дрожало. Имя Завиваевых ударило так, словно стукнуло хлыстом.
— А Маринка? — спросил он сразу, не дав матери договорить.
Евдокия посмотрела на сына внимательно, будто удивилась поспешности вопроса.
— А Маринка… — протянула она. — Маринка ещё по осени в город уехала. Ты тогда как раз уехал, а потом и она. Говорили, на завод подалась, вместе с Ванькой Ильиным. А дальше — тишина. Никто ничего про неё больше не слышал.
Слова матери повисли в воздухе.
Кондрат молчал, глядя в миску, но уже не видя ни похлёбки, ни стола.
Кондрат поперхнулся.
Сердце стучало глухо, неприятно.
— Вот это новости… — подумал он. — Завиваевы — враги народа? Маринка… враг? Как же так? А женитьба?
Он резко поднялся из-за стола, будто не мог больше сидеть на месте. Мысли заметались, спутались, и всё, что ещё недавно казалось выстроенным и решённым, вдруг пошло трещинами. Маринка — дочь «врагов народа». Сосланные родители. Беглый брат. И его собственное обещание, данное весной, — жениться. Всё это разом наложилось друг на друга, давя, не давая спокойно вздохнуть.
— Мамань, спасибо, — сказал он уже другим, сдержанным голосом. — Пойду схожу в правление. Со Степаном Михайловичем надо увидеться.
Евдокия поднялась следом.
— Лошадь-то рядом с коровой поставишь? — спросила она, словно стараясь удержать его хоть чем-то бытовым.
— Да нет. Лошадь отведу на колхозный двор, — ответил Кондрат, на ходу надевая ватник. — Она ведь общественная собственность. Пусть будет там, где положено.
— Ну, твоя правда, — сразу согласилась Евдокия.
Она проводила сына к двери, остановилась на пороге.
— Иди, сынок, иди. Отец скоро вернётся. Вечером ещё поговорим.
В её голосе звучала радость — тихая, сдержанная, материнская. Она смотрела на Кондрата с гордостью и тревогой одновременно. За время его отсутствия он и правда стал другим: плечи шире, взгляд тяжелее, движения увереннее. Словно вырос не только телом, но и чем-то внутренним, невидимым.
Кондрат вышел во двор. В груди было тесно, будто воздух в избе внезапно закончился. Он вдохнул полной грудью холодный вечерний воздух и с облегчением почувствовал, как немного отпускает. Тишина деревни, тёмное небо, редкие огоньки в окнах — всё это действовало отрезвляюще.
Слова матери не выходили из головы.
Получалось, что семья Маринки — враги народа. Значит, и она автоматически попадала под эту же метку. Но мать сказала главное: Марина уехала в город. На завод. Работает.
«Надо узнать. Надо срочно узнать», — настойчиво твердил себе Кондрат.
Он понимал: тень, конечно, легла и на неё. От такого не отмахнёшься. Но если Марина в городе, если она работает, если открыто живёт новой жизнью и не прячется, значит, её могли и не тронуть. Новая власть ценила трудящихся. А Маринка умела работать. Работать так, что за ней не нужно было следить.
Он остановился посреди дороги, нахмурился, глядя в темноту.
Марина не походила на врага народа.
Ни по характеру, ни по складу. Напротив — в ней была энергия, упорство, жёсткость, когда нужно. Она не ныла, не жаловалась, не ждала милости. Такая могла бы принести пользу. Кондрат в этом не сомневался ни на минуту.
«Её бы направить, а не гнать», — мелькнула у него мысль.
Он решил твёрдо: как только вернётся в город, обязательно наведёт справки о Марине. Осторожно, не напрямую, но наведёт. Узнает, где она, что с ней, не числится ли в списках. Сейчас, с его новым положением, это будет сделать проще.
И вдруг его мысль повернулась в неожиданную сторону.
«Может, оно и к лучшему, что она уехала в город», — подумал он.
В городе её прошлое никому не известно. Там она — просто рабочая. Там никто не знает, чья она дочь, из какой семьи. А если так — их брак не вызовет ни у кого вопросов. Ни у председателей, ни у партийных. Никто не будет копаться в деревенских связях, если всё будет выглядеть правильно.
Эта мысль неожиданно согрела.
Он даже поймал себя на том, что идёт быстрее, увереннее.
«Она ведь и в комсомол вступить может», — подумал он почти с одобрением.
Марина для этого подходила. И возраст, и характер, и стремление к новой жизни — всё сходилось.
Кондрат прибавил шагу. Коня вел под узцы.
Впереди его ждали дела, разговор со Степаном Михайловичем, работа, которую нельзя было откладывать. Но где-то внутри, среди тяжёлых мыслей и ответственности, впервые за этот вечер появилась тонкая, осторожная надежда.
В конторе было тепло и полутемно. Керосиновая лампа горела неровно, коптила, отбрасывая жёлтые тени на стены и на тяжёлый стол, исписанный бумагами. Степан Михайлович поднял голову, когда дверь скрипнула, и, увидев Кондрата, сразу расплылся в улыбке — редкой, осторожной, но искренней.
— Кондрат… — сказал он с облегчением, словно увидел не просто человека, а опору. — Ну, здравствуй. Давненько не виделись.
Он встал из-за стола, шагнул навстречу, крепко пожал руку. Рука у председателя была сухая, тёплая, чуть дрожащая — от усталости ли, от напряжения последних дней.
Когда Кондрат коротко объяснил, с какой миссией прибыл, Степан Михайлович заметно оживился. Даже плечи у него будто расправились.
— Это хорошо, что тебя прислали, — сказал он тихо, но уверенно. — С тобой спокойнее. Ты ведь свой, Кондрат. Людей наших знаешь, кто чем дышит, кто как живёт. А сейчас это важно… очень важно.
Он помолчал, словно подбирая слова, затем добавил:
— Говори, что надо, помогать буду во всём. Что смогу, сделаю. Сам понимаешь, времена такие… лишний раз оступиться — себе дороже.
Кондрат кивнул.
— У нас в деревне вроде пока тихо, — сказал Степан Михайлович. — Ну, ты и сам знаешь. Работа идёт, урожай весь по местам. Перезимуем.
Продолжение.
Дорогие читатели, загляните на канал "Татьяна про семью". Там много разных жизненных рассказов. Вот один из них. О том, как одна ссора может превратиться в десять лет молчания, и почему слово «никогда» иногда становится приговором. Прочитать можно здесь, если перейти по ссылке → https://dzen.ru/a/aXRVOpgFo26e2IWr