Николай убил жену. В тот момент, когда солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески их гостиной, выхватывало из воздуха медленно кружащиеся пылинки, словно золотую мишуру. Он сделал это не в порыве ярости, а с ледяной, методичной точностью. Один удар тяжёлой хрустальной пепельницей, подаренной ей же. Света даже не вскрикнула. Просто странно, по-кукольному сползла на персидский ковёр, который они вместе купили в Турции.
Ревность, точившая его изнутри годами, превратившая любовь в едкую, ядовитую субстанцию, вдруг испарилась. Осталась только тишина. Гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в прихожей.
Он действовал, как во сне. Выкурил сигарету, глядя на её тело. Потом закутал в ковёр Свету. Она была лёгкой, невесомой. Дождался поздней ночи, сидя за телевизором. После поднял ковёр и вынес на улицу. Открыл багажник и заснул жену туда. Вернулся. Тщательно протёр все поверхности в гостиной, чтобы от неё не осталось и следа.
Ночь выдалась безлунной. Лес, куда он свернул с трассы, был не живописной рощей, а мрачным, подступающим к самой обочине частоколом чёрных стволов. Николай заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся на него, была плотнее, чем в доме. Он вытащил из багажника Свету и лопату.
Нес тело вглубь леса минут двадцать. Ноги вязли в подушке из хвои и гниющих листьев. Воздух пах сыростью и грибным разложением. Наконец, он нашёл подходящее место – небольшая поляна, окружённая кривыми соснами. Бросил ковёр на землю. Металлический стук лопаты о камень прозвучал в тишине, как выстрел.
Копал он лихорадочно, с тупой яростью, сбрасывая напряжение дня. Пот заливал глаза, спина горела. И через десять минут, в очередной раз выпрямившись, чтобы отдышаться, он услышал шорох.
Тихий, но отчётливый. Шуршание ткани прямо позади.
Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что Николай услышал его стук в ушах. Медленно, преодолевая сопротивление каждого позвонка, он повернулся.
Ковёр со Светой внутри лежал неподвижно. Но край ковра, туго завёрнутый вокруг головы, теперь отогнут. Из тёмного рулона выглядывала знакомая прядь каштановых волос.
— Нет, — прохрипел он себе под нос. — Не может быть.
Он подошёл, упал на колени. Руки дрожали, когда он разматывал грубую ткань. Лицо Светы было бледным, восковым. На виске темнела запёкшаяся рана, вокруг неё расползался синеватый синяк. Он прижал пальцы к её шее, ища пульс. Ничего. Холодная, мёртвая плоть.
«Чертовка. Изменщица. Нашла же с кем изменять. С моим другом. Как будто я не узнаю», — бормотал он, снова хватая лопату. Но копать уже не получалось. Каждый удар о землю отдавался в его собственном черепе. Спина была напряжена до боли, он чувствовал на себе пристальный взгляд.
И тут на его плечо легла рука.
Прикосновение было совершенно реальным. Тяжёлым, холодным, пальцы впивались в мышцу сквозь тонкую ткань рубашки. По спине Николая пробежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Он застыл, не в силах пошевелиться. Потом, скрипя зубами, начал поворачивать голову.
Света стояла прямо за ним. В том самом синем платье, в котором он её убил. Лицо её было живым, лишь бледнее обычного. Она смотрела на него не с ненавистью, а с какой-то странной, невыносимой печалью.
— Коленька, — её голос звучал как всегда, чуть хрипловато, только отдавался эхом, будто из пустой бочки. — Зачем ты так?
Он дёрнулся, отпрыгнул в сторону, споткнулся о лопату и едва удержался на ногах.
— Ты мертва!
— Я не уйду без тебя, — сказала она, делая шаг вперёд. — Мы будем вместе.
Паника ударила в голову. Николай с рычанием замахнулся лопатой и со всей силы ударил её по голове.
Сталь прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления, лишь взметнув клубы холодного, сизого дыма. Призрак распался, словно туман на ветру, и исчез. Николай, потеряв равновесие, рухнул на землю. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, и смотрел туда, где только что стояла Света. Ничего. Только мрак меж деревьев.
И тогда его взгляд упал на ковёр. Там, на ковре, по-прежнему лежало тело. Не двигалось. Не дышало.
«Даже умереть нормально не может, — лихорадочно думал он, поднимаясь. — Ни за что, тебе меня не забрать».
Он заставил себя копать. Руки работали автоматически. Яма росла, превращаясь в грубую, сырую могилу. Когда она стала достаточно глубокой, он отбросил лопату и подошёл к телу.
Он наклонился, обхватил холодные плечи в ковре и приподнял. И в этот момент мёртвая рука выскользнула из-под ткани и впилась ему в запястье.
Хватка была стальной, невероятной силы. Холод пронзил руку до костей. Николай закричал, дико, по-звериному, и рванулся. Он с силой отшвырнул её в яму. Тело ударилось о дно с глухим, влажным стуком.
Дрожа, Николай подошёл к краю и заглянул внутрь.
Света лежала на боку. Ковёр развернулся, и теперь он видел её полностью. И она смотрела на него. Глаза, стеклянные и неподвижные, были широко открыты. А на её бледных, синих губах играла улыбка. Тонкая, понимающая, страшная в своей безжизненной радости.
Он ругался, взмахивая лопатой. Грязь падала на её лицо, на платье, забивалась в открытые глаза. Но она продолжала смотреть. И улыбаться.
И тогда, когда яма была заполнена уже наполовину, земля наверху шевельнулась. Из-под слоя почвы показалась рука. Бледная, с землёй под ногтями. Пальцы извивались, цепляясь за воздух.
Он видел, как бугрится земля, как она пытается вылезти наружу.
Николай заорал и прыгнул в яму. Он бил лопатой по тому месту, где должна была быть голова.
Движения под землёй прекратились. Он выбрался, весь в грязи и поту, и закопал могилу до конца, утоптав ногами неровности.
Бежал из леса, спотыкаясь, ловя рваными когтями ветки. Машина ждала на обочине, единственный островок знакомого мира. Он ввалился на сиденье, уставился на трясущиеся руки на руле и резко рванул с места.
«Просто надо уехать. Это всего лишь галлюцинация».
Он мчался по пустынной трассе, давя на газ, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Свет фар выхватывал из темноты отбойники, одинокие деревья, знаки. Скорость зашкаливала. И вдруг в салоне запахло её духами. Сладкими, удушающими.
— Время пришло, Коленька.
Он вздрогнул и взглянул на пассажирское сиденье.
Она сидела там. Совершенно реальная. В том же платье, с той же улыбкой, только теперь в волосах и на ресницах блестели крупинки влажной земли.
— Я же сказала. Никуда без тебя не уйду.
Она протянула руки. Холодные пальцы сомкнулись вокруг его шеи.
— Отпусти! — закричал он, пытаясь одной рукой оторвать её хватку, другой вывернув руль. Машину повело.
— Мы навсегда вместе. Ты хотел избавиться от меня? Но я — твоё отражение, Николай. Твоя боль. Твоя ревность. Ты сам меня создал.
Она сжала пальцы. Николай дернулся, вырываясь. Рука соскользнула с руля. «Лада» резко рванула влево, выскочила на встречную полосу.
И тут в лицо ему ударил ослепительный свет. Два жёлтых солнца, растущих с невероятной скоростью. Пронзительный, рвущий душу сигнал клаксона.
Николай успел увидеть лишь этот свет и улыбку жены, сияющую в его сиянии.
Страшный удар. Звук рвущегося металла, звон бьющегося стекла. Невесомость. Тишина.
Он пришёл в себя, лёжа на тёплом асфальте. Над ним плыли звёзды в разрывах чёрных туч. Где-то рядом шипел и потрескивал двигатель, лилась жидкость. Шум в ушах постепенно стихал, заменяясь нарастающим гулом в висках.
Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только глаза могли двигаться.
И тогда он увидел её.
Света стояла на коленях рядом с ним, склонившись над его лицом. Она была прекрасна и ужасна. Ни ран, ни грязи. Только та самая, вечная печаль в глазах и всё та же маленькая, скорбная улыбка на губах.
Она взяла его неподвижную, окровавленную руку в свои холодные ладони.
— Вот и всё, родной. Теперь мы вместе. Навсегда.
И где-то вдалеке, сквозь нарастающий мрак, Николай услышал сирену «скорой». Но он знал — уже слишком поздно. Он останется здесь. С ней. Со своей болью. Со своей тенью. В бесконечной, тёмной яме их общего прошлого, которое теперь никогда не отпустит. Ни в этой жизни. Ни в той, что ждала его за порогом.
Всё написанное является вымыслом, а любые совпадения случайность.
Мои рассказы про призраков в книге: Неупокоенные.
Что было до, читайте в рассказе: Третий лишний.