Отвезла сына на тренировку и у меня было полтора часа, чтобы успеть съездить в квартиру и забрать студенческие альбомы. Идея со слайд-шоу на сегодняшнем празднике всё ещё казалась мне удачной.
Сегодня был канун Нового года, и я пригласила полный дом гостей. В том числе несколько наших с мужем бывших одногруппников. Хотелось перед ними покрасоваться, что уж греха таить!
Подъехала к нашему старому дому. На автомате, выходя из машины, подняла глаза на окна нашей квартиры на девятом этаже. И замерла.
В окне гостиной горел свет.
Меня кольнула лёгкая, но чёткая нестыковка. Я нахмурилась.
Вроде бы в прошлый раз, когда заезжала снимать показания, я свет не оставляла. Я это точно помнила, потому что тогда вышла уже в сумерках и подумала, как быстро темнеет.
А Сергей... Муж всю прошлую неделю был в командировке. Он должен был вернуться только сегодня вечером и ехать прямо домой, к гостям. У него даже ключей от этой квартиры с собой быть не должно — он их давно не брал, говорил, не нужны.
Логика пыталась найти объяснение. Может, я всё-таки ошиблась? Может, свет горел у соседей, а мне показалось? Или управляющая компания что-то проверяла?
Мысль о муже здесь и сейчас, казалась нелепой. У него и так дел невпроворот, зачем ему тащиться в пустую квартиру?
Я стояла на холодном ветру, глядя на этот обманчиво-домашний огонёк, и чувствовала, как по спине пробегают мурашки — не от мороза, а от смутного, необъяснимого предчувствия.
То самое, которое обычно игнорируешь, а потом кусаешь локти.
— Бред, — сказала я вслух, как бы отгоняя глупые мысли. — Наверное, я всё перепутала. Просто устала.
Пожимая плечами, будто сбрасывая с себя этот внезапный холодок, я решительно направилась к подъезду. Пальцы сами нашли в сумочке ключ-карту от домофона.
Я совершенно спокойно открыла дверь собственными ключами. И тут же я замерла в ступоре.
На пороге, прямо на паркете, который я когда-то выбирала скрупулезно и в тон, чтобы он "тепло смотрелся", стояла чужая обувь.
Женские сапоги. Длинные, из мягчайшей кожи, на тонкой шпильке. Дорогие. Я узнала модель — мы с Иринкой как-то смотрели их в бутике и смеялись, что это обувь для того, чтобы только из лимузина в ресторан выходить. Стояли они небрежно, как будто их сбросили в спешке или… в предвкушении.
И запах. Он ударил в нос сразу, едкий и сладковатый. Мерзкий, навязчивый запах «Молекулы» — тех самых духов, от которых у меня была аллергия, слезились глаза и першило в горле.
Сергей знал. Он же сам говорил: «Катя, не покупай эту химию, тебе же плохо».
Я не понимала. Что происходит?
Словно завороженная, я сделала шаг внутрь, потом другой. Раздеваться и разуваться не стала.
Мой взгляд скользнул дальше и упал на подлокотник дивана в гостиной. На нём, небрежно брошенная, лежала шубка. Короткая, норковая, дорогая.
Чужая.
Яркое, наглое пятно на моём бежевом диване.
А дальше... дальше было как в дурном сне, где каждая деталь впивалась в мозг с леденящей ясностью. На моём диване — чужая сумка, маленькая, брендовая. И дальше, по всему залу, как следы чудовищного торжества, валялись вещи. Шёлковое платье, смятое и брошенное на пол. Чулки, один на спинке кресла, второй — у камина. А там, на входе в спальню, валялось кружевное белье. Черное. Крошечное.
Удушающее осознание накатывало волнами, смывая все логические доводы, все оправдания. Никак иначе это интерпретировать было невозможно.
Праздник шел вовсю... Праздник жизни, на котором мне не было места...
Как он мог? Кто она? Кто эта змея, которая разбросала эту мерзоту по моему дому? По дому, где выросла Лиза, где Степа учился ползать?
Я сделала еще пару шагов к спальне. Мне надо было это увидеть собственными глазами, потому что мой мозг не хотел верить!
Гул в ушах нарастал, но сквозь него, сквозь бешеный стук собственного сердца, я услышала новый звук. Приглушённый дверью, но отчётливый. Женский смех. Звонкий, беззаботный. И тут же — низкий, бархатный смех Сергея. Таким он смеялся, когда был по-настоящему счастлив. Таким я его почти и не слышала в последние годы…
Я резко обернулась.
Звук шёл из-за двери ванной комнаты в конце коридора.
Они были там. Лежали там, в моем джакузи, наверняка в пене и пили шампанское…
В моей ванной! В моей квартире! Пока я таскалась по городу, готовила для него праздник и заботилась о нашем сыне!
«Ненавижу!» вырвалось хриплым шёпотом.
Дикая, слепая ярость, горячая и густая, как смола, хлынула в виски. Захотелось ворваться туда, распахнуть эту дверь и кинуть в эту пену, в их смех, включенный фен!
Чтобы искры, визг и короткое замыкание положили конец этому кошмару!
Хотелось рычать, кричать, разнести здесь все!
Но ноги, будто сами по себе, сделали резкое, чёткое движение. Я развернулась на каблуках так быстро, что чуть не поскользнулась на паркете. Буквально выскочила.
Вырвалась из этой удушающей, пропитанной предательством квартиры обратно в подъезд.
Я рвано хватала ртом воздух. Мне было плохо.
Я не стала ждать лифта. Не могла!
Я бросилась к лестнице и побежала вниз, хватаясь за перила. Бежала, не помня себя, не чувствуя ног, сжимая в руке ключи так, что металл впивался в ладонь. Каблуки отчаянно стучали по бетонным ступеням, и этот стук сливался с бешеным биением сердца — одного сплошного, кричащего вопля внутри.
Дальше я действовала на автопилоте. Каким-то чудом доехала до секции, зашла в холл, где уже вовсю галдели мальчишки.
Степа, увидев меня, тут же забыл все утренние обиды. Лицо его было раскрасневшимся от игры и возмущения.
— Мам, представляешь, мы проиграли из-за Мишки! Он на последней минуте промазал! — он тараторил, размахивая руками, снимая форму.
Я не слышала его слов. Звуки доносились как из-под толстого слоя воды. В ушах стоял этот едкий, разъедающий сознание смех.
Лишь механически кивала и издавала какие-то односложные звуки: «Угу… Да… Конечно, дорогой…».
Помогла ему собрать вещи, взяла за руку. Его ладошка была горячей и чуть липкой от пота. Моя — ледяной и неживой.
Я не помнила, как мы доехали до загородного дома. Пейзаж за окном был белым, размытым пятном. Я бросила машину перед воротами, не было сил даже загнать ее в гараж. Да и не думала я об этом.
Степа выскочил и побежал к дому, крича что-то про горячий шоколад.
Я медленно вышла, прошла через кухню, где уже пахло мандаринами и корицей, поднялась по лестнице в нашу спальню. Закрыла дверь и просто легла на кровать, не снимая пальто.
Не знаю, сколько часов я так лежала.
Время расползлось, превратилось в липкую, тягучую массу. Перед глазами, словно на испорченной киноплёнке, проносились обрывки нашей жизни. Первая встреча в университете. Наша крохотная съёмная квартирка, где мы варили суп из сосисок на двоих. Его первые успехи, и моя гордость за него. Рождение Лизы, потом Степы.
Постепенно мы обрастали вещами, статусом, этим домом… но я была так уверена, что главное — наша семья оставалась незыблемым сквозь все эти года и сложности.
Я своей жизни без не представляла без Сергея. Как же он мог?
Ведь у нас всё было хорошо. Секс был. Нормальный! Не так часто, как в двадцать, но он был, и я думала — он настоящий, глубокий, наш.
Я всегда считала нас тем редким типом пар, которые проносят чувства через всю жизнь, через рутину и быт. Гордилась этим…
А оказалось… меня одной ему стало мало. Оказалось, я была слепой и глупой, одинокой актрисой в собственном спектакле о счастливом браке.
Меня нашла Надежда. Наша помощница по хозяйству, работающая у нас больше десяти лет. Она осторожно постучала и вошла. Увидев меня лежащей в верхней одежде, встрепенулась.
— Екатерина Сергеевна? Вам плохо? — её голос прозвучал как будто издалека. — Там приехал декоратор, привез украшения для зала. Он вас зовет, говорит, без вас никак не может определиться.
Я заставила себя пошевелиться. Голова гудела, тело было ватным.
— Нет, нет, всё в порядке, — голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Я растерянно поднялась, сняла пальто. — Я уже иду.
Надежда, бросив на меня еще один обеспокоенный взгляд, вышла. Дверь за ней закрылась.
И я снова схватилась за голову. Она раскалывалась от боли, от напряжения, от невыплаканных слёз.
Какой праздник? Какие украшения? Как я выйду к гостям, как буду стоять рядом с этим лживым, пропитанным чужими духами вруном, улыбаться и делать вид, что счастлива? Как буду слушать тосты о семье, верности и любви? Как буду смотреть в глаза нашим друзьям, зная, что он только что…
Но… я же не могу. Не могу сорвать этот вечер, опозориться перед всеми, устроить истерику на глазах у детей и друзей. Сделать из нашей личной трагедии публичное шоу.
Нет. Я такого удовольствия этой не подарю.
Слишком много чести такой сладкий подарочек к празднику, завернутый в мишуру, нарезанного на ленточки нашего брака.
Я сильнее этого.
Злость — острая, чистая, как лезвие бритвы — наконец прорвала апатию. Она смешалась с холодной, стальной решимостью. Да, я смогу. Я выйду. Я улыбнусь. Я буду хозяйкой этого вечера.
А всё остальное… всё остальное будет потом. После боя. Эта мысль, жестокая и чёткая, придала моим ногам твердости, а спине — прямоты. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, с силой растерла виски, чтобы появился румянец на моем блендом лице.
В глазах, которые смотрели на меня из отражения, горел уже не шок, а ледяной, безжалостный огонь.
Я спустилась вниз, в большую гостевую. Там уже вовсю работал декоратор — молодой парень с бородкой и его помощница. Они разгружали коробки с ветками пихты, связками мандаринов с листиками, мишурой и золотыми шарами.
Запах стоял одуряющий, но сегодня меня ничто не радовало.
— Екатерина? — парень обернулся, улыбнулся. — Максим. Обсудим еще раз быстренько фотозону? Хочу сделать акцент на камине, всё в тёплых тонах, как вы и хотели. Будет уютно и стильно.
Я кивнула, пытаясь вникнуть в его слова, в эскизы на планшете. Перед глазами все плыло. Всё казалось каким-то далёким и неважным.
— Да, да, отлично, — говорила я механически. — Только, пожалуйста, чтобы мандарины были надёжно закреплены. Никому на голову ничего не упало.
— Без проблем! Мы всё на проволоку, всё надёжно. Уложимся в два часа, не волнуйтесь, — бодро заверил он.
И в этот момент я услышала звук открывающейся входной двери, шаги в прихожей. Сердце ёкнуло и сжалось в ледяной ком.
Через мгновение он появился в дверях гостиной. Сергей. В своём идеальном кашемировом пальто, с трехдневной щетиной, со своей дорогой кожаной сумкой через плечо.
Он выглядел... уставшим. И немного рассеянным. Немудрено, старался, видать, чтобы не упасть в грязь лицом!
Я от напряжения скрипнула зубами, но тут же отдернула себя.
Я смотрела на мужа. Хотела посмотреть ему в глаза. Его глаза мне бы сразу сказали обо всем!
Его взгляд скользнул по декораторам, по коробкам, и наконец остановился на мне.
— Привет, дорогая, — сказал он голосом, холодным и безразличным. Напускная небрежность, фальш… — Подготовка, смотрю, кипит?
Он стоял на самом пороге комнаты, не заходя. Не снимая пальто. Как будто был гостем. Или как будто боялся подойти ближе — вдруг я почувствую на нём тот самый, чужой, душистый яд.
Я смотрела на него, а внутри всё кричало. Перед глазами стояли те сапоги на пороге, это чёрное кружево на ковре. Счастливый смех из-за двери ванной.
Но лицо моё было холодной, непроницаемой маской.
— Ты давно прилетел? — спросила я удивительно спокойным, ровным тоном.
Хотя никакого спокойствия во мне не было и в помине. Была только ледяная пустота и натянутая, как струна, воля.
Он поморщился, сделал вид, что смотрит на часы.
— Да вот... Сразу с самолета домой, — он мотнул головой в сторону спальни — Приведу себя в порядок, переоденусь и может чем-то тебе помогу?
Он не подошёл. Не обнял. Не поцеловал в щёку. Хотя мы не виделись целую неделю.
Раньше он, бывало, как только задерживался на полчаса, звонил и говорил, чтобы я не волновалась. Теперь же между нами висела не просто ложь. А простиралась целая пропасть обмана.
— Хорошо, — сказала я, отводя взгляд к декоратору, как будто его работа была сейчас самым важным делом в мире. — У нас тут ещё много дел.
Раньше я бы не обратила внимания на эту холодную дистанцию, на его нежелание переступить порог. Списала бы на усталость, на стресс от переговоров. Но не теперь. Теперь каждый его жест, каждое слово читались с леденящей душу чёткостью.
Он развернулся, чтобы уйти. Спина в дорогом пальто, знакомый затылок, чуть тронутый сединой.
И во мне всё сжалось в один сплошной, дикий спазм. Мне хотелось закричать так, чтобы звон пошёл по всему дому. Хотелось броситься вслед, схватить за полы его рубашки, которую, быть может, он надел прямо после той ванной, и трясти его, требовать признания, орать ему в лицо все те грязные слова, что клокотали в горле.
Как он мог, подлец? Как долго это продолжается? За что? За какие мои грехи он так со мной? Я же всё делала для него, для семьи! Я ведь верила! Любила…
Но дом был полон чужих людей. Стучал молоток где-то на веранде, доносились голоса поваров с кухни, здесь, в двух шагах, стояли декораторы. Сейчас, здесь — я не могла. Я не имела права.
Я лишь сглотнула ком обиды, такой едкий и горячий, что он обжёг горло. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, ощутив тупую, ясную боль.
— Екатерина, извините, посмотрите, пожалуйста, этот оттенок ленты, он подойдёт? — меня окликнула помощница декоратора, держа в руках моток шёлка.
Я медленно, будто через силу, разжала челюсти и повернулась к ней. Натянула на лицо ту самую, дежурную, отрепетированную за годы светских раутов улыбку. Она ощущалась на лице как маска из папье-маше — хрупкая, неестественная и невыносимо тяжёлая.
— Да, идеально, — прозвучал мой голос, странно чужой. — Продолжайте.
А в голове стучала одна только мысль, размеренная и неумолимая, как удары метронома перед казнью.
Кажется, этот вечер будет самым долгим в моей памяти. И я не забуду его никогда. Ни одной его фальшивой минуты.
Я развернулась и пошла за мужем в спальню. Я хотела прямых доказательств его измены.
Я не выдержала.
Мне нужно было видеть его глаза. Нужно было проверить свою безумную догадку ещё раз, без свидетелей и моей растерянности.
Я поднялась в спальню вслед за ним. Дверь была приоткрыта.
Он стоял спиной ко входу, ставя на кровать чемодан и размеренно скидывая пиджак.
— Катя? — он увидел меня, но продолжил переодевание, — Самолет задержали на вылете, представляешь? — его голос звучал ровно, чуть хрипловато, но я не слышала в нем растерянности или настороженности. Он расстегнул рубашку. — Так устал, но контракт подписал. Всё прошло отлично. Можно смело Новый год праздновать. Что там у нас?
Я молча стояла у двери, смотря на него. На этого мужчину, которому отдала половину жизни, родила двоих детей, вынесла все взлёты и падения его бизнеса, все его настроения…
Я вглядывалась в каждую чёрточку его лица, в каждое движение. И не могла поверить.
Он был так спокоен. Расслаблен. Я бы даже сказала — безмятежен. На его лице не было ни тени вины, ни намёка на напряжение. Только усталость (от дороги ли?) и довольство (от удачно завершённых дел ли?)...
Неужели совесть его вообще не мучает? Или он настолько хороший актёр?
Он обернулся, поймав мой взгляд. Его брови слегка поползли вверх.
— А ты чего такая напряжённая? — спросил он с лёгкой, снисходительной заботой,— Плохо себя чувствуешь? Голова болит?
В этот момент мне вновь, до физической боли, захотелось закричать.
Схватить его рубашку, что он только что снял, и бросить ему в лицо. Стереть с его губ эту наглую, спокойную полуулыбку.
Но слова застревали в горле, парализованные одними и теми же вопросами: «Как? Почему он так спокоен?»
Он подошёл ко мне. Приблизился вплотную. Поднял руку и провёл ладонью по моей щеке. Его прикосновение, обычно такое желанное, вызвало сейчас волну ледяных мурашек. Все мое тело напряглось. Я не отводила взгляда, впиваясь в его глаза. Искала в их знакомой глубине отблески лжи, страха, стыда.
Но там было лишь спокойствие. Чистое, бездонное, почти безмятежное. Или… пустота.
И в этот момент во мне начало подниматься что-то чудовищное, что-то хуже ярости.
Сомнение.
Может, я схожу с ума? Может, галлюцинации от стресса? Может, в квартире был не он? Может, я всё выдумала, перепутала, накрутила себя до такой степени, что поверила в собственный бред?
Я невольно, почти незаметно, принюхалась. Втянула воздух рядом с его шеей, уловила запах дорогого мыла, лёгкий шлейф его одеколона. И больше ничего. Никаких сладковатых, едких нот «Молекулы». Ни малейшего намёка на те духи.
Мой мозг взорвался от противоречий. Картина в квартире была такой ясной, такой отчётливой!
Как это возможно? Как он мог за несколько часов полностью избавиться от него? Или… или это правда было не с ним? Но чьи тогда вещи? Чей смех?
Я стояла, парализованная этой внутренней бурей, глядя в его спокойные, ничего не выражающие глаза, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Теперь я не знала, что страшнее: его чудовищное предательство или мое собственное, начинающееся безумие.
— Нет. Нет. Ничего. Всё нормально, — пролепетала я, отступая от его прикосновения, как от огня. — Я пойду к… декораторам. Доделать надо.
Да. Я снова сбежала. Прямо из-под его взгляда, который ещё секунду назад заставил меня усомниться в собственном рассудке.
Минуту назад я смотрела ему в глаза. Видела эти лучики морщинок у внешних уголков, которые разбегались к вискам, когда он искренне улыбался. Сейчас улыбка была мягкой, заботливой. Нежной. Обманчивой…
Господи… я любила всё это. Я знала каждую его родинку, шрам от давней поездки на байдарках, форму его ушей. Я своей жизни без него не представляла.
Как я теперь буду жить?
Сердце кололо острой, точечной болью, точно там воткнули тонкое лезвие и медленно поворачивали. А голова гудела, как тяжёлый, раскачивающийся колокол. Звон стоял в ушах, заглушая всё.
Мозг, отказываясь верить в кошмар, лихорадочно подкидывал спасительные сумасбродные версии: может он дал ключи кому-то из друзей? Может, это была вообще не наша квартира, а я, в стрессе, ошиблась этажом?
Но я не смогла заставить себя спросить его прямо. Я занималась самообманом, и сама это прекрасно понимала.
Кто, кроме него, мог быть там? Но я до немого, животного ужаса не хотела в это верить. Вера была последним ковчегом в бушующем море, и он давал смертельную течь.
— Екатерина Сергеевна, — раздался снизу голос горничной, пробиваясь сквозь гул в моих ушах. — Там подъехали первые гости. Вы спуститесь?
Я зажмурилась на секунду, глубоко вдохнула, выдохнула. Собрала себя в кулак.
Я выстою. Я должна. Разберусь со своей рушащейся, трещащей по швам жизнью позже.
Сейчас я буду самой радушной хозяйкой. Я лучшая. И я не позволю думать о себе иначе.
Я сбежала вниз по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. В холле пахло хвоей, воском и дорогими духами. На пороге, в сиянии новогодней гирлянды, обвивавшей дверной проём, стояла женщина.
Она снимала дорогую шубку, и горничная почтительно принимала её из рук. Шуба была короткой, палевой, норковой.
До боли знакомой.
Я уже видела такую сегодня. Небрежно брошенную на подлокотник моего дивана.
Под шубой облегающее платье. А на ногах… на ногах те самые сапоги. Длинные, из мягчайшей кожи, на тонкой, смертоносной шпильке.
Кровь отхлынула от лица. Я медленно, против воли, подняла взгляд по этой фигуре, от сапог — к платью, к рукам, к шее… И наконец — на лицо.
Миг узнавания был мгновенным и оглушительным. Я не видела её лет, наверное, пять. Но это была она.
Кристина.
Наша общая одногруппница. Та самая, которая всегда была где-то на периферии нашего общего прошлого.
И в этот миг мне показалось, что та самая тонкая, острая шпилька от её сапога медленно, с леденящей чёткостью, вошла мне прямо в сердце. Не оставив уже никаких сомнений.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье", Лера Корсика ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение