К восьми утра квартира переквалифицировалась из бункера и репетиционного зала в гримерку театра теней. В воздухе висела густая взвесь запаха лекарств, крепкого кофе и отчаянной надежды.
Изольда Павловна с потерянным видом сидела на кровати. Давление упало до 150 — всё еще высоко, но уже не критично. Жизни не угрожает. Она была бледной, как меловая бумага, но взгляд обрел черты осмысленности. Бред про «премьеру» отступил, оставив после себя оглушающую слабость.
- Мам, держи спину ровно, - командовала Нина, застегивая пуговицы бежевого жакета. Её пальцы дрожали, но голос был уверенным. - Костя, где корсет? Тяни сильнее. Нам нужна поддержка.
Костя затягивал шнуровку на самодельном утягивающем поясе. Изольда тихо ойкнула.
- Терпите, - прошептал он, - Представьте, что это броня. А в броне не бывает больно.
Они действовали как слаженная команда реаниматологов, возвращающая к жизни не человека, а Образ. Нина накладывала тон, пытаясь замаскировать землистый цвет лица. А вот лопнувшие капилляры в глазах было не скрыть. Костя прятал наушник в волосах, так его примостив, что он стал частью «вавилонской башни».
- Вы меня слышите, Изольда Пална? – прошептал в динамик Костя, отойдя к окну.
Изольда вздрогнула. Никак не могла привыкнуть.
- Слышу. Голос в голове. Это похоже на шизофрению, Костя.
- Это инструмент для победа. Запомните: от судьи вы слушаете только вопросы. Во всем остальном слушайте меня. Судья и прокурор - это шум. Виталий - это шум. Я - ваш разум.
В суд они ехали на такси «Комфорт плюс» - Нина продала свои золотые часы в ломбарде по дороге, чтобы протянут еще несколько дней. И чтобы оплатить этот последний выход в свет. «Если проиграем и Виталик отожмёт квартиру, то бомжевать можно и без часов. По солнцу буду ориентироваться», - мрачно пошутила она про себя.
Здание районного суда встретило их турникетами и хмурыми приставами. Коридор третьего этажа был выкрашен в казенный персиковый цвет, от которого начинало подташнивать еще на входе.
Виталий уже был там.
Он стоял у двери зала заседаний № 4. В безупречно сидящем костюме, уверенный и лощеный. Он разговаривал с каким-то мужчиной в очках (видимо, приглашенным экспертом).
Увидев мать, идущую под руку с Ниной, он изменился в лице. Он ждал санитарную машину, носилки или вообще справку о невозможности присутствовать на заседании из-за госпитализации.
Вместо этого к нему приближалась леди. Элегантная женщина, хоть и в летах. «Шанель», высокая прическа, прямая спина (корсет делал свое дело), надменный взгляд поверх голов. За ней, как паж, нес сумку Костя (выбритый, в единственной белой рубашке, на которую Нина надела свою брошь, чтобы скрыть дырку от утюга на вороте).
- Здравствуй, сын, - произнесла Изольда, остановившись от Виталия в паре метров. Голос её звучал сухо, чуть хрипловато, но твердо.
Виталий прищурился. Он выискивал признаки безумия: дрожание рук, безумный блеск в глазах. Даже если бы мать его вовсе не узнала и прошла мимо, он бы не удивился такому раскладу. Но руки Изольды вцепились в сумочку мертвой хваткой, а глаза скрывали легкие затемненные очки («светобоязнь от мигрени», — придумал достоверную отмазку Костя).
- Здравствуй, мама. Ты выглядишь... эффектно. Весьма необычно для подсудимой.
- Я не подсудимая, - отрезала она (Костя шепнул ей эту фразу секундой раньше). - Я пока еще свободный гражданин. Которого ты, к слову, пытаешься заковать в кандалы своей сыновней «любви».
Двери зала распахнулись. Секретарь, молодая девочка с усталыми глазами, позвала:
- Дело о признании недееспособности Романовской. Проходите.
Зал был очень маленьким. Деревянная загородка, трибуна, стол судьи под гербом. Судья Ткачева оказалась грузной женщиной лет пятидесяти. А усталый, проницательный взгляд – это, наверное, профессиональная черта всех работников судебной системы. Она видела сотни таких семейных противостояний и, кажется, заранее знала исход. Такую вряд ли чем-то удивишь…
- Истец, ваши аргументы, - начала судья, даже не глядя на присутствующих.
Виталий выступал красиво. Многолетний опыт публичных выступлений не прошел даром. Он говорил о пожаре (акт МЧС прилагался), о странных людях, живущих в квартире (в ход пошли показания соседей). Не забыл он приложить и копию чека из ломбарда, чтобы проиллюстрировать неблагонадежность маминого сожителя. В общем, Виталий рисовал портрет женщины, которая несет угрозу себе и соседям.
- Ваша честь, я делаю это не ради имущества. Я хочу спасти мать от мошенников. А людям, которым не повезло проживать с гражданкой Романовской по соседству, так и вовсе хочу спасти жизни! Изольда Павловна опасна и для себя, и для окружающих. Её мозг разрушается. Она нуждается в круглосуточном медицинском надзоре. И я его готов оплатить.
Изольда слушала, глядя в одну точку. В её ухе голос Кости монотонно повторял: «Спокойно. Дышите. Это всё не про вас. Виталий просто зачитывает сценарий плохой пьесы».
- Ответчик, - судья Ткачева устало посмотрела на Изольду. - Встаньте, пожалуйста. Назовите ФИО, дату рождения, место жительства.
Наступил момент истины. Костя устроился в заднем ряду, Нина сидела рядом, сжимая его руку до синяков. Он пригнулся к телефону.
- Романовская Изольда Павловна. Семнадцатое ноль пятое, сорок пятый. Улица Ленина, 45, квартира 27, - проговорил Костя и выдержал небольшую паузу. – Говорите спокойно. Громко.
Изольда встала. Её качнуло, но она ухватилась за спинку скамьи.
- Романовская Изольда Павловна... - произнесла она. Голос звучал уверенно.
- Год рождения? - уточнила судья.
- Семнадцатое мая тысяча девятьсот сорок пятого. Победная весна.
- Давайте без лирических отступлений, - прервала ее повествование строгая судья. – Только по сути.
Она оторвала взгляд от бумаг и внимательней всмотрелась в ответчицу. Внешний вид Изольды не вязался с описанием «полубезумной старухи в маразме», которое ранее дал Виталий.
- Изольда Павловна, истец утверждает, что несколько дней назад вы устроили пожар в квартире. Это правда?
- (Костя: Было небольшое задымление. Я увлеклась домашним хозяйством. Старый утюг. Техническая неисправность.)
- Мой сын… Ой, простите, истец преувеличивает, - начала свое объяснение Изольда. – Это было не более чем небольшое задымление, ваша честь, - повторила Изольда то, что ей нашептал Константин. - Я решила в свет выйти, платье для этого требовалось погладить. Но техника подвела. Советский утюг, знаете ли, имеет свой чудной характер. Как, впрочем, и мой сын.
В зале послышался легкий смешок. Судья едва заметно улыбнулась уголками губ.
- А что скажете о людях, проживающих с вами? Константин Смирнов, - судья взяла бумажку, - которого истец называет аферистом. Есть для этого основания?
Изольда замолчала. В ухе резко зашипело – она аж подпрыгнула. И связь на секунду прервалась.
- (Костя: Это мой секретарь! Мой помощник!)
Шипение в наушнике прошло. Так же внезапно, как и началось.
- Он мой литературный агент, - вдруг выдала Изольда отсебятину. – А это моя дочь, - указала Изольда на Нину. Она гостит у меня. Законодательством ведь не запрещено принимать у себя детей? И привлекать сторонних специалистов, когда пишешь книгу. Можно? Или я чего-то не знают?
Виталий резко вскочил с места.
- Ваша честь! Прошу вести опрос по существу! Спросите её, какой сегодня день недели! Спросите, как зовут нынешнего Президента! Она же вам просто выдает заученные фразы! Она репетировала! Вот для чего она этого афериста привлекала. Чтобы суд обмануть, а не чтобы книгу писать.
Судья нахмурилась. Чужих подсказок она ой как не любила.
- Истец, сядьте. Я сама решу, что спрашивать. Изольда Павловна... Скажите, вы понимаете, зачем мы здесь?
В наушнике Костя зашептал: «Конечно. Мой сын хочет установить опеку. Чтобы распоряжаться квартирой. Это имущественный спор».
Изольда открыла рот, чтобы повторить, но тут произошло непредвиденное.
Виталий, заметивший, как мать слегка наклоняет голову влево перед каждой фразой, вдруг понял.
Мало того, что он был превосходным юристом, он еще и был очень наблюдательным.
Эта прическа. Этот странный наклон головы. Задержка в две секунды перед ответом.
- Ваша честь! - громко заявил он. - Прошу прощения, но я требую… досмотра! У ответчицы в ухе суфлер!
- Что? - судья подняла брови. Всякое она повидала за годы своей карьеры, но чтобы вот так… прямо в зале суда…
- Она жульничает! Ей подсказывают! - Виталий шагнул к матери. Изольда в ужасе отшатнулась, прижав руку к уху.
И именно этот жест выдал ее с головой.
- Гражданка Романовская, - голос судьи стал колким, как ледяная крошка в пургу. - Уберите руку от головы.
Тишина.
Изольда стояла, белая как мел. Её «броня» дала трещину. Тщательно выверенная теория, которая плыла по течению, не касаясь испещренных берегов, вдруг резко напоролась на мель.
- Пристав! - позвала судья.
Костя понял, что игра проиграна. Он вскочил с места.
- Ваша честь! Это я! Это моя идея! Ей просто трудно...
- Сядьте! - рявкнула Ткачева. - Пристав, выведите гражданина!
- Мама, вынь эту штуку, - приказным тоном сказал Виталий, подходя к растерянной Изольде. – Не позорься, ради бога.
Изольда дрожащими пальцами полезла в начес. Она вытащила маленький белый наушник. Тишину зала судебных заседаний порвал крик «Не отдавайте её!». Это кричал Костя, которого уже насильно выводили в коридор. Теперь подмоги было ждать неоткуда.
Изольда передала наушник приставу, тот – отдал судье.
Судья Ткачева посмотрела на девайс, потом на Изольду. Взгляд её наполнился разочарованием.
- Обман суда, - констатировала она. - Изольда Павловна, это очень печально. Значит, истец прав? Вы не способны отвечать самостоятельно?
Виталий торжествующе выпрямился.
— Думаю, вопросов больше нет, ваша честь. Она не в себе. Её действиями руководит этот проходимец, который только что пытался сорвать заседание. Прошу назначить экспертизу немедленно. Стационар. Сегодня же.
Изольда стояла у судебной трибуны, маленькая, раздавленная. Наушника больше не было. Корсет давил так, что было тяжело дышать. Темнело в глазах. Костя был заблокирован приставом у выхода. Нина тихонько плакала в платочек.
Все было кончено. Отмотать эту кинопленку назад уже не представлялось возможным.
Судья взяла ручку, чтобы сделать пометку в протоколе.
И тут Изольда Павловна подняла глаза.
Она посмотрела не на судью.
Она посмотрела на своего сына. В глаза того мальчика, который стоял сейчас в дорогом костюме и торжественно праздновал победу над материнской слабостью. Ликовал, наверное.
В голове женщины всплыл не голос Кости, и не текст из «Википедии». Всплыл маленький желтый стикер, который Костя клеил на зеркало три дня назад. И страница из дневника, который вслух зачитывала Нина.
Всплыла обида за папиросы. И любовь. И воспоминания о старой даче.
- Ты помнишь танк? - тихо спросила она.
Виталий замер. Подумал, что на мать снова напал морок и она снова отошла от этой реальности.
- Что? - переспросил он раздраженно.
Изольда выпрямилась. Она больше не играла королеву. Она была матерью.
Начала декламировать детские стихи. Не громко, но её голос заполнил весь зал, отражаясь от казенных стен.
- «Танк зеленый, танк могучий,
Едет он, разгонит тучи.
Папа в танке командир,
Я с ним съем любой пломбир».
В зале повисла гробовая тишина. Секретарь перестала печатать. Пристав ослабил железную хватку на локте Кости.
Это был дурацкий, детский стишок. С рифмой «командир-пломбир». Стишок, который пятилетний Виталик написал корявыми буквами на открытке к 23 февраля. Изольда хранила эту открытку тридцать лет, а потом потеряла... или просто забыла куда положила. Но мозг, этот хитрый инструмент, способный предать в любой момент, вернул ей эти строчки именно сейчас, вместо даты рождения.
Виталий побледнел. Краска схлынула с лица, оставив его землисто-серым.
- Мама, прекрати, - прошептал он. Губы его побелели.
Но Изольда не прекратила.
- Ты читал это стоя на табуреточке, - все больше углублялась она в воспоминания. – Отец тогда скривился. Сказал: «Что за сопли про пломбир? Танки – это вам не шутки шутить». А я... Я забрала открытку и спрятала. И сказала тебе, что это лучший стих в мире.
Она сделала паузу.
- Ты помнишь, Виталик? Я защищала твои плохие стихи. Защищала тебя от отцовского гнева. А теперь что? Благодарность от тебя получаю?
У Виталия дернулся кадык. От нервов заходили желваки. Маска железного адвоката сползла. Перед залом стоял не юрист, а постаревший мальчик, которого вдруг публично раздели догола, вытащив наружу самые сокровенные и болезненные воспоминания.
Он вспомнил этот момент. Табуретку. Презрение отца. И теплые руки матери, которые сняли его оттуда и украдкой сунули в руку конфету.
Судья Ткачева, женщина с проницательными глазами, отложила ручку.
Она видела многое. Видела сумасшедших. Судила симулянтов. Но сумасшедшие не помнят детских стихов своих детей, и не пересказывают их с такой любовью в голосе. Сумасшедшие не бьют любовью наотмашь.
- Изольда Павловна, мягко прервала молчание судья. – А какой сейчас год?
Изольда перевела взгляд на судью. Она улыбнулась - грустно и устало.
- Для моего сына сегодня год, когда он наконец-то победил. А для меня... Знаете, ваша честь, иногда лучше забыть, какой сейчас год, чтобы не видеть, во что превратились наши дети. Вот так вкладываешься в них, воспитываешь… А потом получаешь форменную подлость… и все под личиной заботы.
Изольда поправила выбившуюся прядь из прически.
- Мне 79 лет. Я путаю имена. Я могу забыть включенный утюг. Но я не забыла, как любить своего сына. А он... он забыл.
Судья смотрела на неё долгих десять секунд.
Потом перевела взгляд на Виталия. Тот стоял, опустив голову. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали мелким тремором.
- Истец, - голос судьи был не официальным, а почти домашним. - Вы настаиваете на экспертизе? Хотите провести ее в стационаре? Хотите положить эту женщину в закрытое отделение?
Виталий молчал. Внутри него шла борьба, страшнее любой судебной баталии. Голос генерала в его голове кричал: «Дожми! Она слаба! Сейчас сломается. Победитель получает всё!».
Но голос матери, читающей его дурацкий стишок про танк, заглушал приказы отчима-генерала. Дневник, который принесла Нина. Правда о папиросах. И эта сцена сейчас. Виталий вообще не планировал давать слабину, но что-то пошло не по плану.
Он вдруг понял, что если сейчас скажет «да», то превратится в деспота, с которым прожил все детство. Сломает мать. Погубит ее.
Он поднял глаза. Они были красными от еле сдерживаемых слез.
- Нет, - едва слышно прохрипел он.
По залу пронесся вздох. Костя прижался лбом к холодной решетке.
- Я меняю исковые требования, - голос Виталия окреп, стал снова сухим и деловым. Надо было нарастить броню, чтобы не расплакаться. - Я прошу назначить меня опекуном, но... без изоляции гражданки Романовской. Ограничить в праве распоряжаться имуществом. Она не сможет отписать, продать или подарить жилье. Но пусть остается в квартире… вместе, - он кивнул в сторону Кости и Нины, - с этими двумя. Под мою ответственность. И с обязательным условием найма медработника для контроля приема лекарств.
Судья кивнула. Это был разумный компромисс.
- Изольда Павловна, вы согласны, что квартиру продавать нельзя без согласия сына, но жить вы будете дома?
- Главное, что дома, - тихо сказала Изольда. Она уже и не чаяла услышать о таком исходе. Подкашивались ноги.
- Суд удаляется для вынесения решения.
Когда судья вышла, Изольда покачнулась и рухнула на скамью. Все-таки корсет затянули слишком туго.
Костя (которого пристав наконец отпустил) подбежал к ней с бутылкой воды.
Виталий же подошел медленно, выжидающе. Он не смотрел на мать. Он смотрел на Костю.
- Ты знал про стих? - спросил он.
- Нет, - честно ответил Костя. – Она сама все вспомнила. Я тут ни при чем.
Виталий кивнул. Он достал из кармана визитку клининговой службы. Положил её на скамью рядом с матерью.
- Завтра приедут чистить диван. И потолок. Если получится, попробуют что-то придумать со столом. Если нет – заменим.
Он развернулся и пошел к выходу.
У самой двери Виталий обернулся к матери.
- Танк был не зеленый. Я нарисовал его красным. У тебя проблемы с цветовосприятием, мама.
И вышел.
Это было его признание. Кривое, гордое, косноязычное, но признание. В стиле генерала.
Он помнил открытку. И сейчас эта открытка в какой-то мере изменила жизнь матери.
*****
Нина плакала, размазывая остатки туши по материнскому жакету от «Шанель». Костя расшнуровывал Изольде корсет прямо в зале суда, потому что кислорода уже реально не хватало.
Она засмеялась.
Это была победа. Не полная и безоговорочная. Наоборот, с оговорками, с обременением в виде опеки. Но они все вместе возвращались домой.
А Виталий в коридоре с яростью рвал на мелкие клочки чек из ломбарда «Фортуна», бросая обрывки в урну. Сражение еще не закончилось, но пакт о ненападении был подписан. Воцарилось хоть и временное, но перемирие. Спасибо красному танку.