Анна Егоровна медленно брела вдоль парка. Прошло столько лет, а она всё не решалась переступить знакомую ограду. Не потому, что времени не было, а потому, что сердце не позволяла: слишком многое оставалось там, за аллеями, лавочками и старыми фонарями. Когда-то они ходили сюда всей семьёй. Тогда ей казалось, что так будет всегда.
С Матвеем они прожили много лет в редком согласии. Жили спокойно, уважая друг друга, бережно, без громких ссор и надрывов. Детей у них не было, но даже это не превратилось в трещину между ними. Они умели быть счастливыми вдвоём. Однако ближе к сорока Анна Егоровна всё чаще ловила себя на том, что прислушивается к чужому детскому смеху, задерживает взгляд на колясках и невольно замирает у витрин с игрушками.
Когда ей исполнилось сорок, а Матвею — сорок четыре, они впервые вслух произнесли то, что давно зрело в тишине: возможно, им стоит усыновить ребёнка. Их материальные возможности позволяли многое, но дело было не в деньгах. Дело было в том, что в доме не хватало чьих-то шагов, чей-то болтовни, чьей-то радости. Однажды, почти без подготовки, они поехали в детский дом. Они не собирались принимать решение немедленно, думали просто посмотреть, привыкнуть к мысли, понять, как это вообще бывает.
И всё изменилось в одну секунду.
Как только они вошли в просторную комнату, где играли около двадцати ребятишек, Анна Егоровна словно приросла к полу. К ним двигалась девочка. Именно двигалась — не шла. Она ковыляла, неловко переставляя тонкие, кривоватые ножки. Совсем малышка, худенькая, маленькая, как будто лёгкая, почти прозрачная. Она подошла прямо к ним и подняла лицо.
У девочки были огромные, серьёзные, по-взрослому внимательные голубые глаза. Такие глаза невозможно забыть. Анна Егоровна растерялась, но улыбнулась и, не раздумывая, присела перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне.
— Привет. Меня Аня зовут. А тебя как?
Девочка не ответила сразу. Несколько секунд она пристально изучала Анну, словно примеряла к себе это лицо и этот голос. А потом вдруг обхватила её ручонками так крепко, как только могла, и отчётливо произнесла одно слово.
— Мама.
У Анны Егоровны подкосилось дыхание. В груди будто что-то оборвалось и одновременно натянулось до боли. В этот момент кто-то потянул её за локоть. Это был директор. Голос у женщины был деловой, натянутый, как струна.
— Анна Егоровна, пойдёмте.
Воспитательница осторожно, но настойчиво отцепила девочку от Анны. Малышка мгновенно забилась в истерике: плакала навзрыд, тянулась обратно, задыхалась от крика. Анне Егоровне стало дурно, перед глазами потемнело, и она с трудом держалась на ногах. Когда они вышли в коридор, директор заговорила быстро, будто торопилась закрыть неловкость словами.
— Простите, у Даши проблемы со здоровьем. Мы обязательно подберём вам здорового ребёнка. Вы не переживайте.
Анна вырвала руку из цепких пальцев и посмотрела на мужа. Лицо Матвея было непроницаемым, будто он спрятал всё внутрь. Анна развернулась и почти бегом направилась к выходу. В тот день она не запомнила ни лестницу, ни улицу, ни дорогу домой. Запомнился только детский крик, вцепившийся в её голову, как заноза.
С того дня покой исчез. Она не могла нормально есть, не могла спать. Любая тишина оборачивалась эхом того плача. Ночью ей мерещились тонкие кривые ножки, серьёзные голубые глаза и это слово — мама. Спустя две недели Матвей не выдержал.
— Ань, скажи мне честно. Скажи, что мне сделать.
Она подняла на него воспалённые от бессонницы глаза.
— Я прошу тебя, узнай, что с ней. Узнай, как она.
Матвей некоторое время смотрел на неё так, будто не верил своим ушам.
— Подожди… Ты из-за той девочки?
И Анна расплакалась, уже не удерживая себя, не стесняясь.
— Матвей, я не могу. Она мне снится. Я не хочу и не могу больше ни о ком слышать. У меня в голове её крик. Я словно там осталась, понимаешь?
Он ничего не ответил. Просто сел рядом, обнял её и долго держал, пока дрожь не стихла.
На следующий день Матвей позвонил и сказал странным, непривычно собранным голосом:
— Аня, быстро собирайся. Мы ждём тебя в кафе в парке.
Она не успела спросить ни кто эти мы, ни что случилось, потому что муж положил трубку. Такое поведение было ему несвойственно, и Анну Егоровну будто холодной водой окатило: она решила, что произошло что-то серьёзное. Она попыталась поймать такси, но, как назло, машин не было. Тогда она побежала. До парка было минут пятнадцать быстрым шагом, но она летела, не чувствуя ни ног, ни дыхания.
В кафе она ворвалась почти без воздуха, огляделась, на ходу пытаясь пригладить растрёпанные волосы, и вдруг застыла. У окна сидел Матвей. А рядом с ним — она. Та самая Даша.
Девочка уплетала мороженое так сосредоточенно, будто это было самое важное дело в мире, и при этом что-то оживлённо рассказывала Матвею. Он слушал внимательно, кивал, иногда смеялся, хотя, похоже, не понимал и половины сказанного. И всё равно слушал так, как слушают близких.
Анна Егоровна подошла медленно, словно боялась спугнуть картину. Матвей заметил её, поднялся. Даша тоже увидела Анну, и на её лице расцвела улыбка.
— Мама.
После этого они уже не расставались.
В тот же день Анна, прижимая к себе малышку, сказала Матвею дрожащим голосом:
— Раз она здесь, значит, ты меня поддержишь. Я не могу её отпустить. Я не могу даже думать о том, что она снова будет плакать. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Я знаю, ты можешь всё.
У Даши оказалось не такое уж безнадёжное заболевание. Да, требовались лечение, процедуры, терпение и силы, но это было возможно. Они боролись. Они возили её к врачам, занимались, учили ходить правильно, падали вместе с ней и вставали. И через два года Дашенька бегала на совершенно ровных ножках, смеялась и даже не вспоминала, что когда-то они у неё болели.
Анна иногда ревниво наблюдала, как Даша бросается к Матвею, когда тот возвращается с работы, как обнимает его, целует, виснет на руках. Девочка хоть и была маленькой, но будто чувствовала мамин укол. Стоило Анне Егоровне чуть задержать взгляд, как Даша тут же мчалась к ней, обнимала крепко-крепко.
— Мамуль, я так тебя люблю. И папу тоже люблю.
И Анна таяла, сдавалась, улыбалась сквозь слёзы. Прошло всего несколько месяцев, и она уже не понимала, как они с Матвеем жили раньше, не зная Дашу. И думать не хотела о том, что могли бы не встретиться в тот день.
Когда Даше исполнилось шесть, Матвею предложили перевод по работе в другой город. Это было повышение. Городок оказался чуть меньше того, где они жили, но раздумывать они не стали. Больше всего на свете Анна и Матвей боялись другого: что найдётся какая-нибудь добрая душа и «просветит» Дашу, и девочка узнает правду. Они хотели защитить её. Не обмануть ради выгоды, а уберечь от боли, от ненужных вопросов, от чужой грязи.
В школе Даша быстро стала первой ученицей. Училась отлично, легко и уверенно. Ходила в кружки, занималась всем, чем только могла, и при этом оставалась нежной, ласковой, домашней. Анна и Матвей в ней души не чаяли. Со временем они и сами перестали помнить, что она им не родная. Она была их дочерью — и точка.
Они часто гуляли в парке. Даше было интереснее с родителями, чем в шумных компаниях. Друзья у неё, конечно, были, но она предпочитала семейные прогулки: такие, где можно идти между мамой и папой, держась за руки, и чувствовать себя самым счастливым человеком.
Страшное случилось на выпускном вечере.
Даше вручили медаль. Она сияла, спустилась к родителям, чтобы обнять их, и в этот момент они услышали голос, разрезавший праздник, как нож.
— Дашенька, доченька! Я так горжусь тобой!
Анна Егоровна побледнела. Рядом с ними стояла женщина. Одетая плохо, лицо помятое, взгляд тревожный и цепкий. Даша растерянно повернулась к ней.
— Это вы мне?
Женщина шагнула ближе, улыбнулась криво, слишком натянуто.
— Тебе, Дашенька. Я в молодости была точь-в-точь как ты. Если бы кто увидел мою фотографию, сказал бы, что это ты. Как живёшь, доченька? Меня как муж тебя лишил, так мне и жить расхотелось. Я столько лет тебя искала.
Даша отшатнулась, потому что женщина протянула к ней руки.
— Вы ошиблись. У меня есть родители. И папа, и мама.
Даша вцепилась в руки Анны и Матвея и потащила их прочь. Они уходили быстро, почти бегом, но всё равно услышали вслед:
— А ты спроси у них, Дашенька, где они тебя взяли!
Даша отказалась возвращаться на праздник. Дома вечером они разговаривали. Анна и Матвей понимали: теперь прятаться бессмысленно. Век таких возможностей, что любая тайна при желании вскрывается за день. И если они промолчат, Даша будет искать сама, и тогда боль станет только больше.
Даша смотрела на них, будто на незнакомых, и голос у неё дрожал.
— Я очень люблю вас. Очень. Но зачем вы молчали столько времени? Зачем?
Матвей нахмурился, но говорил ровно, стараясь не ранить.
— Обманывают, когда говорят неправду. Мы тебе не лгали. Мы просто не рассказывали то, что считали ненужным. Мы хотели, чтобы ты жила спокойно.
Даша вскочила и начала ходить по комнате, не находя себе места.
— Вы думаете, мне сейчас хорошо? Узнать, что какая-то женщина якобы искала меня всю жизнь, страдала, плакала, а я жила и даже не подозревала о ней?
Анна попыталась приблизиться, но Даша отстранилась.
— Но я бы не была так уверена, что всё сказанное ею — правда, — добавила Даша тише, уже с горечью, словно спорила сама с собой.
С тех пор она словно пропала из их дома, хотя физически продолжала жить рядом. Замкнулась, стала уходить, молчала за ужином, закрывалась в комнате. Анна Егоровна подозревала, что Даша встречается с той женщиной, назвавшейся её матерью. Матвей много раз пытался поговорить, но Даша уходила, будто не могла вынести их взглядов. Так прошёл год.
А потом однажды дочь исчезла. Пропала вместе со всеми деньгами и украшениями, которые были в доме. Анна нашла только записку, неровно написанную, как будто дрожащей рукой.
Не ищите меня. Вы прекрасно без меня обойдётесь. А маме без меня никак. Она больна, ей нужно лечение. Денег нет. Простите, что взяла ваши, и всё.
Анне Егоровне показалось, что в тот момент она умерла. Внутри всё стало пустым, будто сердце превратилось в ледяной камень. Матвей сначала просто слёг. Потом случился сердечный приступ. Через полгода — снова. И второй раз он уже не выкарабкался.
За семь лет одиночества Анна Егоровна превратилась в старуху не внешне — внутренне. Дом давил на неё звонкой тишиной, от которой хотелось кричать. Она перестала любить стены, где раньше звучал смех. Поэтому в любую погоду выходила и бродила по городу. Обязательно проходила мимо парка. Смотрела на вход, но так и не решалась зайти.
И вот теперь она всё-таки оказалась рядом, почти у самой ограды, и так задумалась, что не заметила, как кто-то осторожно дёрнул её за рукав. Анна Егоровна вздрогнула, опустила глаза и увидела маленькую девочку. Ребёнок протягивал ей кошелёк. Анна удивлённо посмотрела на малышку, а та промычала что-то и показала на тротуар. Видимо, кошелёк выпал, когда Анна доставала платок.
— Спасибо тебе, девочка, — тихо сказала Анна Егоровна и попыталась улыбнуться.
Сердце заныло. Девочка была одета бедно, не по погоде, и по её попыткам говорить стало ясно: ребёнок немой.
— Пойдём, куплю тебе мороженое.
Девочка кивнула и улыбнулась шире, будто это было чудом. Они подошли к ларьку. Анна попросила мороженое, печенье, шоколадку и сок. Потом раскрыла кошелёк, чтобы расплатиться. Девочка вдруг уставилась на фотографию, которую Анна всегда носила с собой. На снимке были они втроём: Анна, Матвей и Даша, ещё подростком. Девочка смотрела, не моргая, словно пыталась разглядеть не лица, а судьбу.
И вдруг отчётливо произнесла:
— Мама.
После этого она расплакалась так, будто в ней разом прорвало долгую, немую боль. Анна Егоровна едва не выронила покупки.
— Солнышко, ты что? Что случилось? Почему ты плачешь?
Но девочка только всхлипывала и повторяла, захлёбываясь:
— Мама. Хочу к маме.
Пока Анна пыталась её успокоить, вокруг начали собираться люди. Одна из женщин, явно местная, подошла ближе и заговорила сочувственно, быстро, как говорят те, кто давно наблюдает чужую беду.
— Это Анечка. Они в нашем доме живут. Маму её в больницу увезли, а бабка толком за ребёнком не смотрит. Только девочка же не разговаривала уже год. Собака сильно напугала, и она замолчала. Надо бы к врачам, да куда там… Дашка бедная всё на себе тащит, вот и без вариантов.
Анна Егоровна резко выпрямилась.
— Дашка? — переспросила она так, будто воздух вокруг стал плотнее. — Немедленно ведите меня туда.
В это время Даша сидела на больничной кровати, злая на собственное тело и на судьбу. Она стиснула зубы и пробормотала в пустоту:
— Чёрт… Как не вовремя этот аппендицит. Вчера на работе должны были аванс дать, а Анютка одна дома…
Свою биологическую мать она даже не считала помощью. Та не только не присмотрит за ребёнком и не накормит, она скорее последнее отнимет, а потом ещё и обвинит. Какая мать на самом деле, Даша поняла очень быстро. Только вот денег, которые она когда-то унесла из дома Анны и Матвея, давно уже не было: мать забрала их сразу, без разговоров. Возвращаться обратно Даша не смогла бы даже под дулом пистолета.
Потом появился Сергей. С виду нормальный, добрый, даже заботливый. Он поддерживал её, говорил правильные слова. Когда Даша поняла, что беременна, растерялась, а Сергей неожиданно обрадовался.
— Это же здорово.
И в тот же вечер впервые напился. Причём не один, а вместе с её матерью. Потом такие «праздники» стали случаться всё чаще. На восьмом месяце Даша не выдержала и выставила Сергея из их съёмной квартирки. Квартирки, за которую, между прочим, платила тоже Даша.
Мать была недовольна. С Сергеем было проще давить на Дашу, проще вытягивать из неё деньги, проще требовать. Даша устала жить в этом болоте, но всё равно тянула, потому что рядом была маленькая Анютка, ради которой она держалась на ногах.
В больничной палате врач остановил её попытку встать.
— Зуева, куда это вы собрались?
— Мне домой нужно. У меня там ребёнок.
— Вы с ума сошли. У вас вчера операция была. Какой домой?
— Мне нужно, — упрямо повторила Даша и, стиснув зубы, взялась за спинку кровати.
Она думала: встанет потихоньку, сделает шаг, потом второй, потом уйдёт. Она не заметила, как подошла медсестра и ловко сделала укол. Даша почувствовала, как тело тяжелеет, словно наливается свинцом. Глаза сами закрывались, тревога будто уходила куда-то далеко, становилась неважной, не острой.
Медсестра помогла ей лечь и ласково сказала:
— Не нужно волноваться. Вот хорошо, придёт время — и побежишь как новенькая. Это наркоз тяжело отходит. Поспи, милая, и всё пройдёт.
Даша снова открыла глаза позже и сразу всё вспомнила. Если в первый раз она просыпалась утром, то сейчас было уже далеко за полдень. Судя по тишине, в отделении был тихий час. Значит, нужно попытаться уйти. Она чувствовала себя заметно лучше и поднялась без особого труда.
И именно в этот момент дверь распахнулась, и в палату хлынули родственники других женщин: кто с пакетами, кто с цветами, кто с громкими голосами. Даша поняла, что выбраться незаметно невозможно. Она снова легла, отвернулась к стене и прикрыла глаза.
— Хоть бы уснуть, чтобы время быстрее… — прошептала она.
И вдруг услышала тонкий голосок, который резанул по сердцу, как нож по живому.
— Мама. Мамочка.
Даша сначала даже улыбнулась сквозь усталость: голосок был так похож на Анюткин. Но ведь Анютка давно не разговаривает. Даша мечтала, что когда-нибудь увезёт дочь в другой город и покажет лучшим специалистам, и те обязательно помогут. Она успела подумать об этом, как кто-то сжал её руку.
Даша резко повернула голову и увидела Анюту. Девочка стояла рядом, тянулась к ней, дрожала губами. Даша вскочила на кровати, схватилась за бок, медленно осела, а потом прижала к себе дочь так крепко, будто боялась, что её снова отнимут.
— Аня… Анютка… — выдохнула она. — Как ты здесь? Откуда? Как ты вообще сюда добралась? Это же другой конец города…
Она целовала, обнимала ребёнка и плакала. В этот миг для неё не существовало ни палаты, ни боли, ни людей вокруг. Была только её кровинка.
И тогда прозвучал ещё один голос. Спокойный, дрожащий от слёз, но уверенный.
— Здравствуй, Даша.
Даша замерла. Медленно подняла глаза и увидела Анну Егоровну. Мир поплыл, словно воздух стал водой.
— Мама… — выдохнула Даша, и это слово прозвучало не как детская привычка, а как признание, как возвращение домой.
Они долго плакали, обнявшись, и в этих слезах было всё: и боль, и стыд, и тоска, и любовь, которую ничто не смогло убить до конца. Когда немного успокоились, Даша заговорила первой, срываясь, будто боялась не успеть.
— Мама, прости меня. За всё прости. Я много раз подходила к нашему дому. Я и на кладбище к папе хожу. Только показаться тебе на глаза было страшно… и стыдно.
Анна Егоровна смотрела на неё долго, будто заново запоминала лицо, и тихо сказала:
— У каждого бывают ошибки. У кого-то большие, у кого-то поменьше. Нельзя сказать, что один человек всегда и во всём виноват. К ошибке чаще всего ведут не в одиночку. Дашенька, я очень хочу, чтобы ты вернулась. Ты как была, так и есть мой самый любимый человек.
Через три дня Дашу выписывали. Анютка не отходила от неё ни на шаг, прижималась к маме всем телом, словно проверяла, рядом ли она. На девочке было новое красивое платье. Анна Егоровна будто помолодела: у неё снова появился смысл просыпаться, заботиться, жить. Она точно знала, ради чего стоит снова хотеть будущего.
А Матвей… Матвей был мудрый и добрый. Он бы понял. И, конечно, простил бы свою дочь.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: