Цитаты из дискуссии в рамках проекта «Homo Audiens» лектория «Прямая речь»
В лекции-дискуссии о мозге, музыке и языке приняли участие ведущие российские эксперты: психолингвист Татьяна Черниговская, психофизиолог Александр Каплан и музыковед, пианист Ярослав Тимофеев.
Татьяна Черниговская:
Язык — это система знаков, которая позволяет нам в этом мире как-то существовать, ориентироваться. Вот я думаю, когда создатель условному Адаму давал инструкции, то он ему говорил: ты называй предметы-то, называй всё, что видишь. Потому что, пока не назвали, этого нет. Получается, что, может быть, задача нас, хомо, в том, чтобы привести мир в порядок через называние.
Александр Каплан:
Язык — это система, которая делает простую вещь: она облекает в слова те образы и мысли, которые невыразимы напрямую. Система, которая на все объекты и явления внешнего мира надевает оболочку, которая называется словами. Работа по созданию этой системы начинается очень рано, она уже рождается вместе с ребенком.
Ярослав Тимофеев:
В музыке нет слов. И в этом принципиальное различие, на мой взгляд, между языком вербальным и музыкальным. В вербальном языке всегда есть означаемое: «стол», «стакан». Если мы музыку не сводим до понятий «стол» и «стакан», то она теряет всякий смысл. Безусловно, есть устоявшиеся обороты. Но это не музыка, это просто какие-то сигналы из внешнего мира, попадающие в музыку.
Татьяна Черниговская:
Язык — это не только то, что произнесено, но и то, что не звучит. Гениальный Бродский написал: великие слова лежат во рту. То, что никто ничего не произносит, не значит, что этого нет, что роль не играется. Речь — это интонации речи, это вся музыкальность и это молчание. Молчание может значить столько, сколько не значит весь остальной текст.
Александр Каплан:
Когда происходит какой-то процесс, мозг заранее прогнозирует каждый следующий момент бытия, в котором мы живем. И если возникает какая-то неожиданность — например, должен быть какой-то звук, а его нет, — то мозг, конечно, активируется сильнее, потому что он ищет, что произошло. Все эти сюрпризы обозначены в мозгу резкими вспышками.
Некоторые паузы композитор или человек, который делает паузу в разговоре, делает умышленно: пусть эти слова, которые не произнесены, сами проиграются в той голове, которая их должна услышать. Они тогда будут услышаны по-своему.
Татьяна Черниговская:
У нас такой мозг, который может этот мир описывать. Он описывает его разными способами. Есть математическое описание, есть музыкальное описание, есть живописное описание, много разных описаний. Нам дано много языков. Языков в большом смысле. Говоря о вербальных языках, их у нас примерно 7 тысяч, а может и 8 тысяч. Но есть вещи, которые универсальны для любого языка Homo sapiens. И у нас они в мозгу. Именно поэтому мы можем осваивать любой язык Земли.
Ярослав Тимофеев:
Если говорить о различиях между вербальными языками и музыкой, то одно из различий — в том, что вербальный язык мы можем воспринимать только одноголосно. Если говорят одновременно шесть человек — у нас каша в голове, мы можем только выхватывать кусочки. А в музыке существует полифония и гармония. В музыке за счет отношений между разными высотами образуется гармоническое единство, которого в речи быть не может, когда галдят все.
Татьяна Черниговская:
В психофизиологии есть «коктейль-пати эффект». Сколько бы человек одновременно вокруг не говорили, я могу настроиться и буду слышать нужного мне человека. Пробью себе акустический канал. Это физика. У нас в мозгу есть механизмы, которые мы можем регулировать. Когда ты слушаешь хор и хочешь слышать конкретного человека, ты можешь настроиться — и ты услышишь.
Александр Каплан:
А если в одно ухо говорит Татьяна Владимировна, а в другое ухо — Ярослав, интересно, кого я предпочту? Невозможно оба голоса слышать одновременно и одинаково. В музыке мы воспринимаем в гармонии несколько голосов. Но даже два речевых голоса для нас — это проблема. Потому что эти два голоса не составляют гармонию.
Татьяна Черниговская:
Что было раньше — язык или пение? Одна из точек зрения на происхождение языка — человеческий акустический язык возник на основе акустических коммуникаций предыдущих уровней эволюции, например, птиц. Из этого следует, что музыка была раньше. Люди как-то музицировали, подавали друг другу интонационные сигналы, и потом из них появились вербальные языки. И не обязательно они друг другу подавали: сама природа, саванна, лес, в котором ты живешь, дает эти сигналы — и ты не можешь позволить себе роскошь их не распознавать, потому что, я повторяю, тебя съедят. Или ты с голоду помрешь.
Но я вас хочу разочаровать: одна из очень серьезных гипотез происхождения языка — не из музыки, а из жестов. Считается, что первыми человеческими языками были жестовые языки, и это подтверждается исследованиями. И якобы эти жестовые языки усложнились до такой степени, что у них уже был синтаксис. А потом пошло акустическое. Но важно ли нам сейчас это? Может быть даже и не так важно.
Ярослав Тимофеев:
Как мы знаем прекрасно, у младенца, несмотря на очень маленькие голосовые связки, самый громкий голос среди всех животных. Если вы летали в самолете хоть раз, вы это знаете. Зачем ему такой громкий голос? Очевидно, чтобы мама услышала издалека. Мама возвращается и утешает младенца чем? Колыбельной. Она не кричит на него, а говорит тихо, успокаивает.
Это интонационный диалог. Младенец использует тот язык, который ему доступен для общения с мамой. Ребенок форте, мама пиано. Но мама умная, поэтому она не может просто ребенку напевать что-то невнятное. Ей это трудно. Ей гораздо проще напевать нечто, образующее форму. Например, «Ла-ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла». И вот уже песенка.
Может быть, так родилась музыка — из общения мамы с ребенком, и может быть, поэтому музыка, в отличие от многих других видов искусств, так легко и быстро проникает в нашего внутреннего ребенка, в наше самое беззащитное.
Татьяна Черниговская:
У маленьких детей гораздо большая чувствительность к звукам, к деталям, чем у взрослых. Маленький ребенок не знает, в какой язык он родился и какие из фонем будут важны. Поэтому младенец реагирует на любые акустические изменения гораздо лучше, чем он же, скажем, через три месяца, когда он уже настроен на свою речевую «нишу». И тогда его акустическое распознавание ухудшается, то есть подстраивается под среду, в которой он будет жить.
Музыка, как ничто, включает вообще весь мозг. Включается всё, что связано с эмоциями, всё, что связано с движениями, всё, что связано с принятием решений, с кратковременной и долговременной памятью, со зрительными вещами, с акустическими. Включается весь мозг. Я не могу себе представить никакой другой включатель, который бы включил весь мозг вообще. Поэтому я уверена, что музыкальное образование в школах должно быть обязательным для всех. Как, скажем, математика.
Александр Каплан:
Вы знаете, что сейчас одна из современных технологий, как подсмотреть активность мозга неинвазивно, это функциональная магнитно-резонансная томография. И как сказал мне один из радиологов, если слушать музыку, то мозг сверкает, как новогодняя ёлка. Везде, во всех областях.
Конечно, там можно найти какие-то закономерности, но действительно музыка активирует не просто весь мозг, но активирует те системы, которые вроде бы не относятся как к таковому слуху.
А музыка звучит именно в голове, потому что она никоим образом не может проникнуть в голову извне. От волосковых клеток в ухе идет в мозг нерв, по нему — нервные импульсы. Там нет вибраций, которые были созданы в воздухе и которые толкают вашу барабанную перепонку. Там только нервные импульсы, причем они идут так медленно, что ни в коей мере невозможно объяснить, откуда такое музыкальное богатство возникает в голове.
Откуда тогда музыка появляется в голове? Она же звучит. На самом деле она возникает заново, реконструируется структурами мозга и всем нашим опытом. И поэтому задействованы все области мозга, которые репрезентируют наш внутренний опыт — и мозг «светится». И так действует только музыка.
Татьяна Черниговская:
Значимо статистически, достоверно значимо — у людей, у которых есть музыкальная подготовка, лучше рабочая память. У них гораздо лучше система принятия решений. У них лучше обстоят дела с регулировкой внимания, с селективностью внимания. То есть, все когнитивные и сенсорные функции у людей, получивших музыкальную подготовку, лучше, чем у других. Почему мы не пользуемся таким способом для того, чтобы улучшить мозг людей вообще?..
Эксперты:
Татьяна Черниговская — доктор филологических и биологических наук, профессор СПбГУ, директор Института когнитивных исследований СПбГУ, исполняющая обязанности заведующей кафедрой проблем конвергенции естественных и гуманитарных наук, член совета программы «Когнитивные исследования», академик РАО, заслуженный деятель высшего образования и заслуженный деятель науки РФ.
Александр Каплан — психофизиолог, доктор биологических наук, профессор, заведующий лабораторией в нейрофизиологии и нейрокомпьютерных интерфейсов МГУ имени М. В. Ломоносова. Лауреат премии правительства РФ в области науки и техники (2002 г.). Лауреат премии им. М. В. Ломоносова за цикл работ по нейроинтерфейсам (высшая награда МГУ, 2020 г.).
Ярослав Тимофеев — музыковед, лектор, композитор, музыкант, ведущий концертов Московской филармонии. Выпускник Московской консерватории имени П. И. Чайковского. Музыкальный критик и главный редактор журнала «Музыкальная академия». Член жюри и экспертного совета национальной театральной премии «Золотая маска». Клавишник и композитор группы OQJAV.