Кирилл громко втянул в себя воздух вместе с горячим чаем, откусил половину пряника и брезгливо поморщился, глядя на мою тарелку.
— Господи, Марин, у тебя челюсти вообще останавливаются?
Я замерла. Ложка с остывшим супом так и не донеслась до рта. Бульон был уже холодный, с белесыми кругами застывшего жира — пока я укладывала полуторагодовалую Анечку, обед превратился в нечто несъедобное. Но есть хотелось так, что желудок сводило спазмом.
— Кир, я первый раз за день присела. С утра старшего в сад, потом с Аней по врачам, готовка, твои брюки...
— Ой, не надо мне тут страдалицу включать, — он откинулся на спинку стула. Ткань домашней футболки на его животе натянулась до предела. — «Первый раз она ест». А кто тогда полбатона колбасы уничтожил? Мыши? Ты себя в зеркало видела? Скоро в дверной проем боком проходить будешь.
Я медленно опустила ложку обратно в тарелку. Звук удара металла о фаянс показался оглушительным.
Кирилл, мой муж, с которым мы прожили восемь лет, смотрел на меня не как на женщину, а как на досадное недоразумение, занимающее лишние метры на его кухне. Сам он за последние три года превратился из подтянутого парня в грузного мужчину с одышкой и вечно красным лицом. Но у него была непробиваемая броня: «Я мужик, мне красота не нужна, мне нужна солидность». Солидностью он называл пивной живот и умение громко требовать ужин.
— Я после родов еще не восстановилась, — тихо сказала я, глядя на крошки на клеенке. — Врач сказал, гормональный фон...
— Фон у нее! — хохотнул он, и крошки пряника полетели на стол. — Есть надо меньше, вот и весь твой фон. Посмотри на Ленку с третьего этажа. Трое детей, а фигурка — как у девочки. А ты? Тетка. Просто бабская тетка в застиранном халате.
Каждое слово падало тяжело, как булыжник.
— Ты позоришь меня своим видом, — отчеканил он. — Я решил. Нам надо развестись. Я устал приходить домой и видеть это унылое лицо. Мне нужна энергия, драйв. А от тебя пахнет только борщом и детской присыпкой.
— Развод? — голос предательски дрогнул.
— Да. Квартира мамина, сама знаешь, так что... Даю тебе три дня на сборы. Детей можешь пока забрать, потом решим, как я буду их навещать. Хотя, честно говоря, мне сейчас не до соплей. У меня, может, жизнь только начинается.
— Жизнь? — я подняла на него глаза. — С кем? С той, что будет слушать про твою «солидность», пока ты лежишь на диване?
— Не хами, — он лениво потянулся, открыв волосатый живот. — Женщин, Мариночка, вокруг полно. И нормальных, ухоженных. Я уже присмотрел пару вариантов. Так что не переживай за меня. За себя переживай. Кому ты нужна такая? Двое детей, лишний вес, ни жилья, ни работы.
В этот момент внутри что-то щелкнуло. Не было слез. Было ощущение, что я смотрю на таракана. Мерзкого, жирного таракана, который возомнил себя хозяином кухни.
— Три дня? — переспросила я ледяным тоном. — Много чести. Я уеду завтра утром.
— Ну и отлично, — хмыкнул он. — Спишь сегодня в детской, на раскладушке. Мне перед работой выспаться надо.
Утро выдалось пасмурным. Кирилл ушел на смену, даже не попрощавшись с детьми. Костик, старший, тихо играл в машинки, чувствуя напряжение, а маленькая Аня капризничала.
Коридор был заставлен баулами. Я паковала вещи механически, как робот. Куда ехать? К маме в «двушку»? Там тесно, отец после тяжелой болезни... Но оставаться здесь было невыносимо.
Резкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть.
На пороге стояла Зинаида Петровна. В своем неизменном берете и с выражением лица инспектора налоговой службы. Она окинула взглядом коридор, заваленный пакетами, и торжествующе усмехнулась.
— А, Кирюша сказал. Сваливаешь? Наконец-то.
Она прошла в квартиру, не разуваясь. Грязь с ее сапог оставалась на полу черными кляксами.
— Сколько лет я ему твердила: не пара она тебе, Кирилл. Деревня. Вцепилась в городского парня, окрутила пузом. Ну ничего, теперь сыночек вздохнет свободно.
Я молча продолжала складывать детские колготки. Спорить с ней — все равно что кричать на радиоприемник.
— Ты, кстати, сумки-то открой, — скомандовала она, уперев руки в боки. — Я проверю. А то знаю я вас, голодранцев. Сейчас полквартиры вывезешь. Блендер на месте? А утюг? Это Кирюша покупал!
— Утюг мне подарили коллеги на день рождения, — тихо ответила я.
— Неважно! В моем доме стояло — значит, общее! А ну показывай!
Она рванулась к ближайшей сумке, расстегнула молнию и начала вышвыривать на пол мои свитера, детские майки.
— Мама, это Костика вещи! — не выдержала я.
— Отойди! — она пихнула меня локтем. — Ишь, голос прорезался. Ты должна мне ноги целовать, что мы тебя терпели. Жирная, ленивая... Стыдно людям показать. Кирюша себе новых нарожает, от нормальной бабы. А эти... — она кивнула на притихших детей, — в тебя пошли. Ни внешности, ни породы.
Меня накрыло. Не за себя — за детей. Я выпрямилась, достала из кармана джинсов телефон и шагнула к ней.
— Зинаида Петровна, а вы знаете, как именно ваш Кирюша ищет себе «нормальную бабу»?
— Что? — она замерла с детской пижамой в руках.
— Ваш «орел» уже полгода сидит на сайтах знакомств. И знаете, чем он там берет жалость?
Я разблокировала экран, зашла в галерею и открыла папку «Скриншоты». Два месяца назад я случайно увидела переписку на его планшете. И сохранила всё. Не знаю зачем. Может, чувствовала.
— Читайте, — я сунула телефон ей под нос. — Вот, переписка с некой «Лолой».
Зинаида Петровна щурилась, пытаясь разобрать буквы.
— Читайте вслух, — жестко сказала я. — Или мне прочитать?
— «Живу с матерью, старая грымза, жизни не дает...» — начала она и осеклась. Лицо ее пошло пятнами.
— Читайте дальше, Зинаида Петровна. Там интереснее. «Жду не дождусь, когда она уйдет. Квартира на ней, бабка из ума выжила, воняет старостью, приходится терпеть ради метров».
Свекровь хватала ртом воздух, как рыба на льду.
— Это... это не может быть...
— Может. Вот дата. Вчерашняя. А вот еще, другой даме пишет: «Мать все деньги тянет, якобы на лечение, а сама в кубышку прячет. Крыса старая». И фото ваше приложил. Видите? Где вы на даче, в халате. Подпись: «Мой надзиратель».
В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают часы и как сопит Аня. Мир Зинаиды Петровны, в котором она была обожаемой мамочкой и главой клана, рухнул за секунду.
— Удали, — прохрипела она. В глазах стояли слезы обиды и злости. Не на меня. На него.
— Удалю, — кивнула я. — Как только сяду в такси. И при условии, что вы сейчас берете эти сумки и помогаете мне их спустить. Лифт не работает.
— Ты с ума сошла? — она попыталась вернуть командный тон, но голос сорвался.
— А вы хотите, чтобы эти скриншоты увидели ваши подруги? Или в чате вашего дома, где вы старшая по подъезду? Представляете, как они будут обсуждать «старую крысу» и то, как сыночек ждет вашего ухода?
Она смотрела на меня минуту. Потом молча, с каменным лицом, подхватила две тяжелые сумки с вещами и толкнула дверь подъезда.
Мы спускались в полной тишине. Она пыхтела, лицо ее было багровым от натуги и унижения, но она тащила мои вещи. У такси она швырнула сумки в багажник и, не глядя на меня, прошипела:
— Чтобы духу твоего...
— Не переживайте, — я усадила детей. — Передайте Кириллу, что на алименты я подам завтра. И пусть только попробует скрыть доходы. Я тогда эти скриншоты не только вам покажу.
Мама плакала, когда увидела нас на пороге с чемоданами. Отец, с трудом передвигаясь с палочкой, молча гладил Костика по голове.
Первый год был адом. Денег не хватало катастрофически. Кирилл официально устроился на 0,25 ставки, чтобы платить копейки. Я вышла на работу, когда Ане не было и двух лет, устроила ее в частный сад нянечкой, чтобы быть рядом и не платить за место.
Я вставала в пять утра, готовила, бежала на работу, вечером брала подработки — мыла полы в офисе рядом с домом. Ела я теперь действительно один раз в день — вечером, доедая за детьми кашу.
Килограммы уходили не от диет и фитнеса, а от черной пахоты и стресса. Через восемь месяцев я влезла в джинсы, которые носила на первом курсе института. Лицо заострилось, исчезли отеки. Но в глазах вместо испуганной лани появилась жесткость.
Однажды в магазине я столкнулась с бывшей соседкой.
— Маринка! — всплеснула руками она. — Тебя не узнать! Красотка какая! А этот твой... Боже, какой срам.
— Что с ним? — равнодушно спросила я, выбирая яблоки подешевле.
— Да он же привел какую-то молодуху. Неделю пожила. Зинаида Петровна ей такой террор устроила — каждый угол проверяла, белье пересчитывала. Девка сбежала, прихватив его заначку и золотую цепочку. Теперь они вдвоем живут. Грызутся так, что стены трясутся. Кирилл пьет каждый вечер, разнесло его еще больше, на человека не похож. Мать его из дома гонит, а идти-то ему некуда.
Я слушала и ничего не чувствовала. Ни злорадства, ни радости. Просто факт биографии постороннего человека.
Вечером телефон звякнул. Сообщение в мессенджере. Номер не записан, но аватарку я узнала сразу. Кирилл. На фото — опухшее лицо, мешки под глазами, сальный взгляд.
«Привет. Может, увидимся? Детям отец нужен. Да и я соскучился, смотрю, ты в форме...»
Я посмотрела на детей, которые строили замок из кубиков на ковре. Спокойные, сытые, веселые.
Пальцы быстро набрали ответ:«Дети отца не помнят. А у меня память хорошая. Скриншоты до сих пор в облаке хранятся. Скинуть Зинаиде Петровне напоминание?»
Он прочитал мгновенно. И тут же заблокировал меня.
Я отложила телефон, подошла к зеркалу. Уставшая женщина в простой футболке. Но плечи расправлены. И я точно знала: больше никто и никогда не посмеет сказать мне, что я кого-то позорю.