В холле районного ЗАГСа пахло хлоркой и чьими-то приторными духами. Надя сидела на жестком диванчике, вцепившись пальцами в сумочку. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, царапающая пустота в горле.
Настенные часы громко отсчитывали секунды ее позора. Тик-так.
15:45.
Виталик должен был приехать к трем.
Телефон молчал. Абонент недоступен.
Это был третий раз.
Первый раз полгода назад у него «угнали машину» (потом выяснилось — проигрался в карты и сутки отсиживался у друга). Второй раз — «схватило сердце» (на самом деле праздновал сделку в сауне).
Сегодня он просто выключил телефон.
— Не приедет? — глухой мужской голос заставил ее вздрогнуть.
Надя повернула голову. В углу, под развесистым фикусом, сидел мужчина. Рубашка расстегнута на две пуговицы, галстук торчит из кармана пиджака, а на лице — то самое выражение человека, который испытал сильное потрясение, но пытается держать спину.
— Не приедет, — ответила Надя, глядя на носки своих туфель. — А ваша?
— А моя прислала курьера. Вернула кольцо и записку: «Прости, я выбрала карьеру в Москве». — Он криво усмехнулся. — Артем.
— Надя.
К ним подошла регистраторша — Зинаида Петровна. Женщина монументальная, с высокой прической и взглядом, сканирующим людей насквозь. Она посмотрела на пустой коридор, потом на Надю, на Артема, вздохнула и вдруг выдала:
— Граждане, у меня рабочий день через пятнадцать минут заканчивается. Следующая запись только на ноябрь. А вы оба тут, с паспортами. Пошлины оплачены.
Она сделала паузу, поправила очки и буркнула:
— Вон его тоже бросили. Поженитесь! Назло им всем. Или просто чтоб пошлина не сгорела.
В любой другой день Надя бы возмутилась. Но сейчас внутри нее что-то щелкнуло. Злость. Холодная, яростная злость на Виталика, который три года вытирал об нее ноги, жил в ее квартире, ездил на ее машине, а теперь снова выставил посмешищем.
Она посмотрела на Артема. Тот встретил ее взгляд. В его глазах не было романтики — только такая же злая решимость.
— А давайте, — он встал, одергивая пиджак. — Терять мне все равно нечего.
— Давайте, — выдохнула Надя.
Штампы поставили быстро. Без марша Мендельсона и торжественных речей. Зинаида Петровна хлопнула паспортами по столу так, словно припечатала их прошлую жизнь.
Они вышли на улицу. Моросил мелкий дождь.
— Ко мне или к тебе? — спросил Артем, закуривая. Руки у него чуть дрожали. — У меня двушка на окраине, ремонт бабушкин, зато тихо.
— К тебе, — Надя поежилась от ветра. — В моей квартире сейчас Виталик. У него ключи. Если я туда приду, я его... я не знаю, что сделаю.
Квартира Артема действительно была «бабушкиной»: ковры на стенах, сервант с хрусталем, запах старых книг. Но было чисто.
— Располагайся в спальне. Я на диване в зале.
Он достал из шкафа чистое белье, еще в упаковке.
Надя села на старую скрипучую кровать. Она — замужем. За чужим человеком.
Она открыла сумочку. Во внутреннем кармане лежал тест. Две полоски. Сюрприз, который она готовила Виталику к свадьбе.
Телефон в руке ожил. «Любимый».
Надя сбросила. Пришло сообщение: «Надюх, не психуй. Мать в больницу попала, я не мог позвонить. Завтра распишемся, я договорюсь. Люблю».
Ложь. Очередная, липкая ложь. Его мать жила в Сочи и постила фотки с пляжа час назад.
Надя набрала ответ, стараясь не думать: «Не трудись. Я вышла замуж полчаса назад. Вещи свои забери до вечера, замки сменю завтра».
И отправила фото раскрытого паспорта. Дёмина Надежда Викторовна.
Через минуту телефон Артема на кухне зазвонил. Он взял трубку, послушал пару секунд, нахмурился.
— Слышь, мужик, ты ори на своих друзей в бане. А сюда больше не звони.
Он сбросил вызов и заглянул в комнату.
— Твой?
— Мой. Бывший.
— Истеричка. Орал, что мне не сдобровать. — Артем поставил на тумбочку чашку чая. — Держи. С чабрецом. Мама всегда такой заваривала, когда...
He не договорил.
— Артем, — Надя подняла на него глаза. — Мне нужно сказать сразу. Я беременна. От него. Срок семь недель.
Артем замер. Тишина в комнате стала густой, тяжелой.
— Оставлять будешь?
— Буду. Это мой ребенок.
— Понял. — Он кивнул, словно сам себе. — Ладно. Дети — это святое. Разберемся. Спи, Надя. День был дурной.
Жизнь с незнакомцем оказалась странно спокойной. Артем был молчуном. Он работал инженером в теплосетях, уходил рано, приходил поздно, от него пахло металлом и улицей.
Он не лез с разговорами, но делал то, чего Виталик не делал годами. Молча починил розетку, которая искрила полгода. Купил ей теплые тапочки, потому что пол был холодный. Приносил яблоки.
— Витамины нужны, — бурчал он, ставя пакет на стол.
Через три недели он попросил:
— Надь, съездишь со мной? В пансионат. Там отец мой. После тяжелого недуга он... плох совсем. Память теряет. Он все переживал, что я один останусь. Покажемся? Скажем, что семья. Ему спокойнее будет.
Отец Артема, Николай Иванович, сидел в инвалидном кресле у окна. Увидев сына, он просиял. А когда Артем подвел Надю и сказал: «Пап, это жена моя, Наденька», старик заплакал.
Он гладил руку Нади слабой ладонью и шептал:
— Слава Богу. Теперь и уйти на покой можно. Хорошая она у тебя, Артемка. Глаза добрые.
На обратном пути Надя молчала, глядя в окно на мелькающие деревья. Ей было стыдно за обман, но еще было странно тепло. Виталик своих родителей с ней знакомить не спешил — говорил, «они сложные люди». А тут...
Виталик подкараулил ее у работы через месяц. Он выглядел злым и каким-то потрепанным.
— Ну привет, жена декабриста, — он преградил ей путь к машине. — Наигралась? Поехали домой.
— У меня теперь другой дом.
— Не смеши. — Он схватил ее за руку выше локтя. — Ты беременна от меня.
— Руку убери, — спокойный голос раздался сзади.
Артем. Он приехал встретить ее, хотя не обещал.
Виталик отпустил руку, но оскалился:
— О, сантехник явился. Ты хоть знаешь, что она с пузом от меня?
— Знаю. И что? — Артем подошел вплотную. Он был ниже Виталика, но шире в плечах, и от него веяло такой тяжелой, спокойной силой, что Виталик отступил. — Еще раз к ней подойдешь — будем разговаривать по-другому.
В машине Надя расплакалась. Гормоны, страх, напряжение — все прорвалось.
— Он не отстанет... Он мстительный. У него дядя в прокуратуре...
— Не бойся, — Артем накрыл ее ладонь своей. Его рука была шершавой и теплой. — Мы семья. Своих в обиду не даем.
«Мы семья». Он сказал это так просто, что Надя впервые за долгое время поверила: она не одна.
Испытание пришло в ноябре.
На работе у Нади (она была главным бухгалтером в строительной фирме) началась аудиторская проверка. Нервы, отчеты до ночи. А потом звонок от адвоката Артема.
Артема задержали. Обвинение — хищение материалов на городском объекте. Сумма огромная. Ему светило до пяти лет.
Надя помчалась к следователю. Тот, молодой и наглый, швырнул перед ней папку.
— Все доказано. Подписи его, накладные липовые. Ваш муж — вор, гражданка Дёмина.
Надя смотрела на копии накладных. Подпись похожа. Но дата... В эту дату они были в пансионате у отца!
— Это подстава, — твердо сказала она. — Я бухгалтер, я вижу, как это сшито.
Она начала копать. Подняла связи, нашла выходы на поставщиков. Ниточка тянулась к фирме-субподрядчику. Учредитель — подставное лицо. А вот генеральный директор фирмы-заказчика... Фамилия показалась знакомой. Гусев.
Гусев — это друг Виталика. Тот самый, у которого он «отсиживался», когда якобы угнали машину.
Надя поняла: это месть. Виталик решил уничтожить Артема, чтобы вернуть ее и «поставить на место».
Вечером к ней домой пришел сам Виталик.
— Ну что? — он прошел в кухню по-хозяйски. — Сидит твой герой? И будет сидеть. А ты одна, с пузом.
— Это ты сделал, — не спросила, а сказала Надя.
— Докажи, — усмехнулся он. — Слушай сюда. Пишешь отказ от квартиры — той, моей, которую мы вместе брали, но записали на тебя. Возвращаешься ко мне. И тогда, может быть, у твоего сантехника срок будет условным.
Надя встала. Внизу живота потянуло — резко.
— Вон пошел.
— Дура, — Виталик сплюнул на пол. — Сгниешь ты с ним.
Он ушел, хлопнув дверью.
А через час Надя вызвала скорую. Удар. Темнота.
Она потеряла ребенка. Стресс, нервный удар — врачи разводили руками.
Надя лежала в палате и смотрела в белый потолок. Внутри было выжженное поле. Ни слез, ни мыслей. Только глухая ненависть.
Артема выпустили под подписку через неделю — Надя, еще из больницы, передала своему адвокату собранные доказательства по фирмам Гусева. Схема была топорной, рассчитанной на дурака, но они не учли, что жена «сантехника» — лучший главбух района.
Артем пришел к ней в палату. Он похудел, осунулся, глаза ввалились.
Он не стал говорить «все будет хорошо». Он знал, что не будет. Он просто сел на стул рядом, взял ее безжизненную руку и прижался к ней лбом.
Его плечи вздрагивали. Мужчины плачут страшно — без звука, только воздух свистит в горле.
— Прости, — шептал он. — Не уберег.
— Мы их уничтожим, — голос Нади был тихим, как шорох, но твердым, как сталь. — Артем, мы их уничтожим.
Это была борьба. Холодная, расчетливая борьба цифр и документов. Надя знала, где искать. Она нашла «черную кассу» фирмы Гусева, нашла переводы на счета Виталика.
Через два месяца на столе у прокурора (уже областного, а не того, прикормленного) лежала папка толщиной в кирпич.
Виталика взяли прямо в ресторане, где он отмечал покупку новой машины. Гусева задержали в аэропорту.
Суд был быстрым. Факты говорили громче адвокатов.
Виталик получил три года общего режима за мошенничество и соучастие в хищении.
После приговора Надя вышла на крыльцо суда. Вдохнула морозный воздух.
Все кончилось.
Враги наказаны. Ребенка нет.
Она посмотрела на Артема. Он стоял рядом, курил, глядя на серые облака.
Что теперь? Их объединяла беда и месть. Теперь ничего не осталось?
— Надя, — он выбросил сигарету. — Поедем домой?
— А где наш дом, Артем?
— Там, где мы, — просто сказал он. — Я тебя люблю. Не потому что «назло», а просто люблю.
Надя уткнулась лицом в его колючее пальто и впервые за эти страшные месяцы заплакала. Не от испытания — от облегчения.
Прошло два года.
— Пап, смотри, я нашла! — звонкий детский голос разлетелся по парку.
Маленькая девочка в смешной шапке с помпоном бежала к ним, сжимая в варежке огромный кленовый лист.
Они удочерили Анюту год назад. Девочка осталась одна после несчастного случая в соседнем доме — Артем тогда вытащил ее, но родителей спасти не удалось. Когда он пришел в больницу навестить спасенную, она вцепилась в него и сказала: «Папа».
Надя взяла лист, покрутила его в руках.
— Красивый, Анюта. Золотой.
Она погладила свой живот под пальто. Пятый месяц. Врачи говорили «чудо», но Надя знала — это не чудо. Это награда за то, что они не сломались.
— Пойдемте, — Артем обнял их обеих своими большими руками. — Зинаида Петровна ждать не будет.
Они шли в тот самый ЗАГС. Сегодня у Зинаиды Петровны, той самой регистраторши, был юбилей. Они несли ей огромный букет роз и коробку лучших конфет.
В холле ЗАГСа все так же пахло духами и чувствовалось напряжение.
Увидев их, постаревшая, но все такая же величественная Зинаида Петровна всплеснула руками:
— Батюшки! Дёмины! А я гадала, развелись вы или извели друг друга.
— Не дождетесь, — улыбнулся Артем. — Мы вам внуков привели показать.
— Ну дела... — она покачала головой, смахивая слезу. — А тот-то, ваш бывший, говорят, пишет жалобы из колонии?
— Пусть пишет, — Надя пожала плечами. — У нас на это времени нет. Мы живем.
Вечером, уложив Анюту, они сидели на кухне.
— Жалеешь? — вдруг спросил Артем, глядя на нее поверх кружки с чаем.
— О чем?
— Что тогда, в ЗАГСе, согласилась?
Надя посмотрела на мужа, на его морщинки у глаз, на шрам на руке от того пожара. Вспомнила пустые глаза Виталика и холодную квартиру.
— Я жалею только об одном, — сказала она. — Что я не бросила его раньше. Года на три раньше.