Мрачная художественная новелла о генерал-полковнике Викторе Борисове, чья двадцатилетняя дочь Катерина становится жертвой надругательства со стороны «золотой молодёжи» советской номенклатуры в 1988 году. Отказавшись от официального правосудия, которое система готова похоронить, генерал поднимает по тревоге свою личную спецгруппу «Омега» и устраивает ночную охоту на мажоров, включая сына заместителя министра обороны. История мести переплетается с темами системного зла, отцовской любви, морального выбора и личной трагедии: месть совершена, но душа дочери навсегда сломана. Через годы распада СССР и хаоса девяностых Борисов вновь вступает в битву, но уже против тех, кто использовал его как орудие в своих политических играх.
Что, если ты боевой генерал, Афганистан остался за спиной? Смерть смотрела тебе в глаза, и ты не отводил взгляда. Твоё слово — закон для тысяч вооружённых людей. Но в этот момент ты стоишь у двери реанимации и видишь то, что ещё вчера было твоей дочерью — двадцатилетней, полной жизни.
Врачи бормочут: шансы минимальные. Следователь топчется в коридоре, отворачивается. Понимаешь, в чём дело? Он уже выяснил, кто виновен, и эти имена пугают его сильнее твоих погон. Потому что это не обычные преступники — это избранные, золотая молодёжь, неприкасаемая элита. Их отцы сидят в кремлёвских креслах и дергают за ниточки всей страны.
Они схватили Катерину средь бела дня, запихнули в автомобиль в самом сердце Москвы. Пять часов подряд они издевались над ней, наслаждались властью над чужой жизнью. Прижигали её тело сигаретами, ломали пальцы пианистки по одному, записывали её стоны на плёнку, чтобы потом ставить под дорогой алкоголь. Потом швырнули на дорожную обочину, абсолютно уверенные: их отцы всё решат. Дело похоронят, доказательства испарятся, свидетелей заставят молчать. Всегда так работало.
Но в этот раз они просчитались. В 1988 году они перешли дорогу не тому человеку.
Генерал-полковник Виктор Борисов не стал звонить прокурору. Он не стал писать заявление. Он вышел из больницы, сел в служебную «Волгу» и отдал водителю только один приказ:
— На базу спецназа. Быстро!
В эту ночь закон в Москве перестал существовать. Борисов поднял по тревоге свою личную диверсионную группу — людей, которых официально не существует, головорезов, которые вырезали караваны душманов в горах без единого выстрела.
— Слушай боевую задачу, — голос генерала был твёрдым, как лязг затвора. — Три цели. Живыми не брать. Точнее, брать живыми, но так, чтобы они пожалели, что родились. Мы не везём их в милицию. Мы везём их на полигон.
Через час чёрные джипы без номеров уже летели по ночным проспектам. Охота началась.
Генерал ещё не знал, что один из насильников — сын человека, который может стереть Борисова в порошок одним звонком. Сын заместителя министра обороны. Тронуть его — значит, подписать себе смертный приговор. Это измена Родине, это трибунал, это расстрел. Но Борисову было плевать. Он уже зарядил пистолет, и в магазине не было холостых.
Сегодня Москва умоется кровью мажоров, и это будет самая страшная, самая изощрённая месть в истории СССР, о которой запретят говорить на семьдесят лет вперёд.
---
Катерина Борисова не должна была умереть в тот день. В двадцать лет умирать запрещено законами природы. У неё в сумке лежал билет в новую жизнь: приглашение на международный конкурс пианистов в Венгрии. Она была талантлива, красива той редкой нездешней красотой, которая заставляла прохожих оборачиваться ей вслед. Но именно эта красота стала её приговором.
В то утро она порхала. Мир казался ей огромным и добрым. Она вышла из консерватории на улице Герцена, напевая второй концерт Рахманинова. До дома — пара остановок на троллейбусе. Она не заметила, как за ней от самого подъезда медленно ползла бежевая «Волга» с тонированными стёклами. Машина хищника, выслеживающего жертву.
Всё случилось на глазах у десятка людей. «Волга» резко подрезала её на переходе. Дверь распахнулась. Из салона не вышли — выпали двое крепких парней в модных кожаных куртках. Они смеялись. Для них это была просто игра. Сафари в центре Москвы.
Катерина успела только вскрикнуть. Сильный удар в солнечное сплетение выбил из неё воздух, и её швырнули на заднее сиденье, как мешок с картошкой.
— Помогите!
Её крик захлебнулся, когда тяжёлая ладонь зажала ей рот. Прохожие отводили глаза. Никто не вмешался. Все видели номера: серия МОЗ — правительственная серия. Связываться с такими — себе дороже.
«Волга» взвизгнула шинами и растворилась в потоке, увозя Катерину в ад.
Шесть часов спустя.
Подмосковная лесополоса в районе Рублёвского шоссе. Элитный район. Здесь живут слуги народа. Патрульный экипаж ГАИ заметил странный свёрток на обочине. Думали — мусор. Подошли ближе. Сержанта, молодого парня, вырвало прямо на сапоги.
Это была она. Над ней не просто надругались. Её уничтожали методично, со знанием дела. На красивом лице — кровавая маска. Пальцы, те самые, музыкальные пальцы, были вывернуты в обратную сторону. На животе — ожоги от сигарет. Она ещё дышала, хрипела, цепляясь за жизнь из последних сил.
Институт Склифосовского, коридор реанимации. Генерал Борисов стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу. За стеклом суетились врачи, пытаясь склеить то, что осталось от его дочери.
К нему подошёл следователь прокуратуры майор Волков — скользкий тип с бегающими глазками. Он мял в руках фуражку и потел, хотя в коридоре было прохладно.
— Товарищ генерал-полковник, — начал он заискивающе, — мы нашли свидетелей, есть номера машины.
— Говори, — Борисов не обернулся. Его голос звучал глухо, как из-под земли.
— Понимаете, это сложная ситуация. Машина числится за гаражом Совета министров. Мы пробили, кто брал её в тот день.
Майор замолчал, вытирая лоб платком.
— Имена, — Борисов резко развернулся. Его взгляд был таким страшным, что майор попятился и вжался в стену.
— Кирилл Зорин, сын торгпреда в ФРГ. Морад Баширов, племянник первого секретаря обкома. — Майор взглотнул и прошептал третье имя, имя, от которого в этом городе закрывались любые двери и замолкали любые судьи: Андрей Савицкий, сын заместителя министра обороны, вашего непосредственного начальника, товарищ генерал.
В коридоре повисла тишина — звенящая, ватная тишина. Борисов знал своего начальника. Они вместе пили водку в бане. Он знал его власть. Этот человек мог стереть прах любого.
Майор Волков, видя, что генерал молчит, осмелел.
— Виктор Сергеевич, вы же понимаете — хода делу не дадут. Савицкий уже звонил, сказал, что девочка сама села, что она, ну… вы понимаете, валютная. Сказал, что если поднимется шум, он вас уничтожит. У него на вас папка компромата ещё с Афгана лежит. Мой вам совет по-человечески: забирайте дочь, лечите и давайте за́мять. Иначе вас посадят, а их наградят.
Борисов медленно подошёл к майору, взял его за золотые погоны и, как ребёнка, поднял над полом.
— За́мять? — прошептал генерал ему в лицо. — Ты предлагаешь мне продать кровь моей дочери за мою карьеру?
Он швырнул майора в угол. Тот сполз, хватая ртом воздух.
— Слушай меня, — Борисов навис над ним. — Для тебя этого дела не существует. Забудь, потеряй протоколы, сожги все документы. Если хоть одна живая душа узнает, что я знаю имена, я лично вырву тебе глотку.
Генерал вышел из больницы в ночь. Дождь бил в лицо, смывая слёзы, которых он не стеснялся. Значит, война — против той системы, которой он служил всю жизнь. Против его начальства, КГБ, прокуратуры. У него нет шансов по закону, но у него есть «Омега».
Борисов сел в машину и достал рацию.
— Первый, я «Гранит». Код «Красный закат». Сбор на точке «ноль».
— Принял, «Гранит», — отозвалась рация.
— Оружие, полный боекомплект. И возьмите инструменты — те, что мы использовали в Кандагаре для допросов душманов. Нам предстоит долгая ночь.
Генерал смотрел на огни Москвы. Где-то там, в роскошных квартирах, три ублюдка сейчас праздновали победу. Они пьют виски, смеются и думают, что жизнь дешёвая. Они не знают, что их время вышло. Борисов не просто убьёт их. Смерть надо заслужить. Они не заслужили лёгкой смерти.
Первым будет Кирилл Зорин — слабое звено, трусливый шакал, который прячется за спинами друзей. Генерал знал, где он сейчас: в ночном клубе «Метелица» на Новом Арбате.
Джипы спецназа сорвались с места. Через тридцать минут музыка в «Метелице» смолкнет навсегда.
---
Клуб «Метелица», Новый Арбат. Вихрь позднего совка. Вспышки стробоскопов, визг саксофона, запах дорогих духов и шальных денег. Здесь гуляла золотая молодёжь, уверенная в своём бессмертии.
Кирилл Зорин, сын торгпреда в ФРГ, сидел в вип-ложе. На запястье блестел «Ролекс». Рядом хихикали две раскрашенные девицы. Он был пьян и счастлив.
— Да, мы с Андрюхой вчера такую корову сняли, — орал он, перекрикивая музыку. — Строила из себя девочку, но мы её быстро воспитали.
Музыка оборвалась, будто диджею перерезали горло. Включился резкий свет. Двери клуба распахнулись от удара ноги. Внутрь ворвалась не милиция — ворвалась смерть в чёрных масках. Охрана на входе легла гладко за секунду. Бойцы «Омеги» шли молча, как ледокол. Люди шарахались, опрокидывая столики. От этих фигур веяло таким могильным холодом, что даже пьяные протрезвели.
Зорин попытался вскочить.
— Вы знаете, кто я? Мой отец…
Удар приклада превратил его лицо в кровавое месиво. Командир группы схватил его за волосы и поволок к выходу как мешок с мусором.
— Пацаны, помогите! — хрипел Зорин.
Но пацаны вжались в диваны. Никто не хотел умирать за мажора.
Через минуту «Метелица» опустела. Остался только кровавый след на паркете.
Заброшенный подвал бункера под Балашихой. Сырость, ржавчина и запах страха. Зорин висел на цепях, прикованный к трубе. Перед ним сидел генерал Борисов. Он курил. Огонёк сигареты был единственной точкой света в темноте.
— Дядя Витя, — прошептал Зорин сквозь выбитые зубы. — Я не хотел, это не я…
Борисов подошёл вплотную.
— Дядя Витя умер сегодня в реанимации. Перед тобой — твой палач.
Генерал кивнул бойцу. Тот открыл кейс. Внутри лежали хирургические инструменты.
— Ты любишь ломать пальцы пианисткам? — спросил Борисов. — Моя Катерина играла Рахманинова. Ты уничтожил её руки. Теперь я уничтожу твои.
Хруст.
Крик Зорина был таким, что казалось, треснут стены. Первый палец был вывернут назад.
— Это за Лену. У тебя ещё девять. А потом — рёбра.
— Стой! — выл он. — Я всё скажу! У Савицкого есть кассета!
Борисов замер.
— Какая кассета?
— Андрей… он всё снимал. У него коллекция. Там не только Катерина — там ещё три девчонки, те, которые пропали в прошлом году.
В подвале повисла тишина. Борисов похолодел. Он думал, что мстит насильникам. Оказалось, он вскрыл гнездо серийных убийц. Савицкий, сын заместителя министра обороны, был маньяком, которого прикрывал папаша-генерал.
— Где кассета? — Борисов сжал горло Зорина.
— В сейфе, на даче в Барвихе. Завтра дача пустая, только охрана. Но там КГБ, «девятка». Вы не пройдёте, вас убьют.
Борисов отшвырнул его. Штурм дачи заместителя министра в Барвихе, охраняемой элитой КГБ, — это самоубийство. Это измена Родине. Это война. Но если они не заберут кассету, эти твари продолжат убивать.
Генерал посмотрел на своих бойцов. В его глазах горело злое пламя.
— Парни, — сказал он, — нам предстоит взять штурмом гособъект. Скорее всего, мы не вернёмся. Кто хочет уйти — уходите.
Никто не шелохнулся. Командир группы, майор Громов, передёрнул затвор.
— Куда девать мусор, батя? — он кивнул на Зорина. — Он сказал, что только смотрел.
Борисов пошёл к выходу.
— Лишите его глаз и пусть висит здесь, пока не сдохнет. Выдвигаемся. Цель — Барвиха.
Дверь захлопнулась, отрезая вопли Зорина. Впереди была ночь, которая войдёт в историю как «бойня на Рублёвке».
---
Барвиха — заповедник советской элиты. Высокие зелёные заборы, камеры наблюдения на каждом углу и тишина, которую охраняли лучше, чем государственную границу. Здесь жили те, кто решал судьбы мира за чашкой чая. Дача заместителя министра обороны Советского Союза была крепостью: трёхметровый кирпичный забор по периметру, датчики движения, внутри — пост охраны 9-го управления КГБ. Элита элит. Парни, которые могли попасть в глаз белки с сотни метров.
Два часа ночи. Луна спряталась за тучами, словно не желая видеть того, что должно произойти. Чёрные джипы группы «Омега» остановились в километре от объекта, заглушив моторы. Дальше — пешком. Тихо, как тени. Борисов шёл первым. На нём не было генеральских погон. На нём была разгрузка с магазинами и чёрный берет. Он снова был лейтенантом, идущим в разведку боем. Только враг теперь говорил на одном с ним языке.
— Батя, — шёпот командира группы, майора Громова, в наушнике. — Периметр просканирован. Две камеры на воротах, две на углах. Пост охраны. Трое внутри, двое снаружи с собаками.
— Снять часовых. Приказ Борисова был коротким. — Бесшумно. Собак не убивать. Усыпить газом. Они не виноваты, что служат ублюдкам.
Бойцы «Омеги» растворились в темноте. Через две минуты в эфире раздались два коротких щелчка. Часовые на периметре упали в мокрую траву с дротиками транквилизаторов в шею. Путь был открыт.
Группа перемахнула через забор. Они двигались к главному дому — помпезному особняку со скатными крышами. В окнах второго этажа горел свет. Там спальня. Там спал Андрей Савицкий — маньяк с ангельским лицом и душой демона. Он был уверен в своей безопасности: папа улетел на учения, а охрана внизу не пропустит даже мышь. Но охрана уже не могла никого остановить.
Дверь сторожки вылетела от направленного взрыва. Светошумовая граната превратила помещение в вату и свет. Бойцы КГБ, оглушённые и ослеплённые, даже не успели схватиться за оружие. Их положили лицом в пол, связали пластиковыми стяжками и заклеили рты скотчем. Никакой крови. Борисов запретил убивать солдат. Его война была не с ними.
Генерал вошёл в холл особняка. Мрамор, хрусталь, картины в золотых рамах. Всё это было куплено на деньги народа, который стоял в очереди за колбасой. Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Дверь спальни была не заперта.
Андрей Савицкий проснулся от того, что к его виску прижалось что-то холодное. Он открыл глаза и увидел дуло пистолета, а за ним — лицо человека, которого он видел только на парадах.
— Дядя Витя? — просипел он спросонья. — Вы что?..
Борисов не ответил. Он ударил рукояткой пистолета. Савицкий охнул и свернулся калачиком, зажимая разбитый нос.
— Вставай. Генерал рывком поднял его за шёлковые простыни. — Одевайся. Мы едем на экскурсию.
— Куда? — вздрогнул Савицкий. — Вы знаете, кто мой отец? Он вас расстреляет!
— Твоя охрана спит, — Борисов толкнул его к сейфу, искусно замаскированному под картину. — Открывай.
— Что?..
— Открывай сейф. Или я прострелю тебе колени прямо здесь.
Савицкий, трясущимися руками, набрал код. Дверца щёлкнула. Внутри лежали пачки долларов, драгоценности и стопка видеокассет. Борисов сгрёб кассеты в вещмешок. Это были доказательства. Смертный приговор не только для сынка, но и для папаши, покрывавшего серийного убийцу.
— Пошли.
Генерал схватил мажора за шиворот. Вы не имеете права! — орал Савицкий, пока его тащили по лестнице. — Я требую адвоката! Я буду жаловаться в ЦК!
На улице его ждал сюрприз. Третий участник их банды — Морад Баширов, племянник секретаря обкома — уже лежал в багажнике джипа. Его взяли тихо в собственной квартире полчаса назад. Он был связан, с кляпом во рту, и торщил глаза, полные животного ужаса.
— Встреча выпускников, — усмехнулся майор Громов, заталкивая советского дружка к дружку. — Ну что, мальчики, покатаемся?
Картечь сорвалась с места. Они ехали не в милицию и не в тюрьму. Они ехали на заброшенный танковый полигон. Там, среди остовов танков и воронок от снарядов, генерал Борисов приготовил для них финальный акт.
Советский мажор ещё надеялся. Он думал, что это просто запугивание, что сейчас позвонит папа, прилетят вертолёты и этих сумасшедших спецназовцев арестуют. Он не знал, что папа уже не позвонит. Потому что кассеты, которые лежали на сиденье рядом с генералом, уже через час окажутся не в прокуратуре. Борисов отправит их журналистам и иностранным послам. И сначала будет суд. Суд людской.
На полигоне уже рыли ямы — не одну, а три. Для каждого — персональную.
---
Танковый полигон под Алабино. Место, где земля пропитана соляркой и потом. Четыре утра. Небо на востоке начало розоветь, окрашиваясь в цвет свернувшейся крови. Ветер гонял по пустырю обрывки старых мишеней. В свете фар эта сцена выглядела как кадры из фильма ужасов.
Три свежевырытые ямы — глубокие, сырые, пахнущие глиной и неизбежностью. Возле каждой стоял человек. Точнее — то, что от них осталось.
Морад Баширов, племянник секретаря обкома, рыдал взахлёб, ползая на коленях в грязи. Он умолял, обещал деньги, квартиры, машины. Он был готов продать мать родную, лишь бы жить.
Андрей Савицкий, сын замминистра, стоял молча. Он был в шоке. Его мозг отказывался верить, что это происходит с ним — с золотым мальчиком, с принцем крови. Он всё ещё ждал вертолётов спецназа, которые прилетят и спасут его.
А третьего привезли из подвала — Кирилла Зорина, того, с поломанными пальцами. Его просто бросили на землю как мешок. Он уже не кричал. Он только тихо скулил, благоговея перед своими изуродованными руками.
Генерал Борисов подошёл к Баширову. Тот схватил его за сапоги, пытаясь целовать грязную кожу.
— Дяденька, товарищ генерал! Я не при чём, это они! Я просто водил машину, я не трогал её, мамой клянусь!
Борисов брезгливо отпихнул его ногой.
— Ты водил машину? — спросил он, голос звучал устало. — Ты смотрел в зеркало заднего вида, пока они убивали мою дочь, и улыбался. Ты сделал музыку погромче, чтобы не слышать её криков.
— Нет, я хотел помочь, но я боялся… боялся…
Борисов достал пистолет.
— А теперь ты узнаешь, что такое настоящий страх.
Генерал кивнул бойцам.
— Закопать.
— Что?! — взвизгнул Баширов. — Нет! Нет, пожалуйста!
Двое спецназовцев подхватили его под руки и швырнули в яму. Она была узкой и глубокой, как колодец. Баширов упал на дно, ломая ногти о глиняные стены.
— Я ничего не сделал! — его вопли звучали глухо, как из могилы.
Бойцы взяли лопаты. Первый ком земли упал мажору на голову, потом второй, третий.
— Не надо! Папа! Мама!
Борисов стоял на краю и смотрел вниз. Он не чувствовал жалости. Он видел перед собой не человека, а опухоль, которую нужно вырезать.
— Ты любил комфорт, Морад? Любил мягкие кресла своей «Волги»? Теперь твоим домом будет земля. Русская земля, которую ты топтал и презирал.
Земля сыпалась быстро. Крик Баширова превратился в бульканье, потом в хрип, потом затих. Яму заровняли, сверху бросили старую покрышку.
— Минус один.
Борисов повернулся к Савицкому. Тот стоял, глядя на свежий холмик, и его трясло крупной дрожью. Иллюзия безнаказанности рухнула. Он понял: папа не прилетит.
— Ты следующий, Андрей, — сказал генерал.
Савицкий упал на колени, но не стал молить о пощаде. Он вдруг засмеялся истерическим, безумным смехом.
— Вы покойник, Борисов! — выкрикивал он, брызгая слюной. — Мой отец вас из-под земли достанет! Он сотрёт ваш род, вашу жену, ваших внуков! Вы сдохнете в лагерях!
— Твой отец, — Борисов подошёл к нему вплотную, — завтра утром подаст в отставку. А послезавтра застрелится. Потому что кассеты с твоими подвигами уже едут в посольства США и Франции. Весь мир увидит, какого выродка он воспитал.
Смех Савицкого оборвался.
— Терниум режет быстро, — прошептал генерал. — Закапывать тебя — слишком большая честь. Ты любил огонь. Любил прижигать девочкам кожу сигаретами.
Борисов щёлкнул пальцами. Боец подкатил к ногам Савицкого бочку со светящимся керосином.
— Мы на танковом полигоне, Андрюша. Здесь мишени сжигают.
Глаза маньяка расширились до размеров блюдец.
— Нет… — прошептал он. — Только не огонь. Умоляю, застрелите. Лучше пуля.
— Пули надо заслужить. А ты заслужил только ад. Прямо здесь и сейчас.
Генерал толкнул бочку. Керосин выплеснулся, пропитывая дорогую одежду Савицкого, его волосы, его кожу. Запах смерти заполнил полигон. Борисов чиркнул колесиком зажигалки. Огонёк вспыхнул, танцуя на ветру.
— Передай привет чертям, — сказал он и бросил зажигалку.
Вспышка была видна за километры. Вопль горящего заживо человека перекрыл шум ветра. Савицкий метался огненным факелом по полигону, пытаясь сбить пламя. Но керосин не гаснет — он въедается в кожу.
Борисов смотрел на этот костёр не отрываясь. В огне сгорала не только плоть маньяка. В нём сгорала душа самого генерала. Он знал: после этой ночи он уже никогда не сможет спать спокойно.
Остался последний — Зорин, тот, что висел в подвале. Генерал подошёл к лежащему на земле телу. Зорин был в сознании. Он видел казнь друзей, его разум уже помутился от ужаса.
— Кирилл, — сказал Борисов, — мы поступим иначе. Ты ведь любишь жизнь? Любишь музыку?
Зорин закивал, глотая слёзы.
— Я оставлю тебе жизнь.
Глаза мажора вспыхнули безумной надеждой.
— Но, — продолжил генерал, — это будет жизнь, о которой позавидуют мёртвые. Ты не сможешь больше играть. Ты не сможешь говорить. Ты будешь жить овощем. Вечным напоминанием о том, что бывает, когда трогаешь чужих дочерей.
Он наклонился над Зориным. Что сделал генерал с последним насильником? История умалчивает. Но говорят, что через год в одном из интернатов для умственно отсталых появился пациент без имени. У него не было пальцев, у него не было языка. И он круглыми сутками выл, глядя на свои культи, пытаясь сыграть на невидимом рояле.
---
Рассвет вставал над полигоном. Генерал Борисов вытер нос отравой, сел в джип и сказал:
— Домой.
Месть свершилась. Но справедливость стоила слишком дорого. Впереди был суд — не над мажорами, а над ним самим.
Утро следующего дня взорвало Москву. В восемь утра горничная на даче Савицких нашла связанную охрану КГБ и пустой сейф. В девять часов заместитель министра обороны маршал Савицкий получил пакет. Курьеры исчезли, не оставив следов. В пакете была одна видеокассета и записка: «Посмотри, кого ты вырастил. У тебя есть час, чтобы принять решение офицера».
Маршал включил видеомагнитофон. Через пять минут он осел. На экране его любимый сын, его гордость Андрюша, с улыбкой дьявола резал, душил и насиловал. В десять часов утра в кабинете маршала раздался выстрел. Савицкий-старший выбрал единственный путь, чтобы смыть позор — пулю в висок.
В это же время генерал Борисов вошёл в палату дочери. Катерина была в сознании впервые за двое суток. Но это было не то сознание, которого он ждал. Она смотрела на него и не узнавала. В её глазах, когда-то ясных и живых, теперь была бесконечная чёрная пустота.
— Папа… — прошептала она, и этот шёпот был страшнее крика. — Почему ты не пришёл? Я звала тебя. Они смеялись и говорили, что ты разрешил.
Борисов рухнул на колени перед кроватью. Железный генерал, который этой ночью жёг человека заживо и не дрогнул, теперь рыдал, уткнувшись в простыни. Он опоздал. Он отомстил. Он уничтожил врагов, но не смог спасти её душу.
Врачи вынесли приговор: тяжёлая шизофрения. Катерина навсегда останется в том дне, в том салоне «Волги», переживая этот ужас снова и снова каждую секунду своей жизни.
В коридоре послышался топот сапог. Борисов поднялся, вытер слёзы. Он знал, кто это. Дверь распахнулась. На пороге стояли люди в штатском и спецназ «Альфа».
— Виктор Сергеевич Борисов, — произнёс полковник КГБ, держа руку на кобуре, — вы арестованы. Обвинение: похищение, убийство трёх лиц, терроризм и измена Родине. Сдайте оружие.
Генерал медленно отстегнул кобуру, положил пистолет на тумбочку рядом с лекарствами дочери.
— Я не террорист, полковник, — тихо сказал он. — Я отец. Я сделал то, что должен был сделать любой мужик.
Он поцеловал дочь в холодный лоб.
— Прости меня, Леночка.
— Папа, ты придёшь завтра? — спросила она голосом маленькой девочки.
— Обязательно, — солгал он. — Спи.
Продолжение следует...