Его выводили через чёрный ход, чтобы не видела пресса. Но слухи уже поползли по городу. Шёпотом на кухнях, в курилках заводов люди передавали друг другу эту историю генерала, который пошёл против системы. В тот день он стал народным героем. Для власти — преступником, монстром. Для миллионов отцов — символом высшей справедливости.
Его привезли в Лефортово, одиночная камера. Допросы по двадцать часов. Они хотели знать имена бойцов «Омеги». Они хотели знать, кто помогал. Борисов молчал. Он знал: его ждёт расстрел. Без вариантов. Система не прощает таких плевков в лицо. Но он не жалел ни о чём. Каждую ночь, закрывая глаза, он видел не стены камеры. Он видел горящего Савицкого и слышал хруст пальцев Зорина. И он улыбался.
Но система хитрее. Просто расстрелять его было опасно — народ мог взбунтоваться. В армии началось брожение. Офицеры писали письма в ЦК в защиту Борисова. И тогда наверху придумали план. План, который был страшнее расстрела.
К нему в камеру вошёл человек в сером костюме.
— Виктор Сергеевич, — сказал он мягко, — мы можем договориться.
— С дьяволом сделок не заключаю, — отрезал Борисов.
— Даже ради дочери? — усмехнулся серый человек. — Мы ведь можем перевести её из спецклиники в обычную психушку, где санитары пьют, а больные… сами понимаете. Или мы можем обеспечить ей лучший уход в Швейцарии. Выбор за вами.
Борисов сжал кулаки так, что побелели костяшки. Они нашли его больную точку — снова.
— Что вы хотите?
— Признание. Публичное. Вы скажете, что сошли с ума на почве контузии, что убили невинных ребят в приступе. Никакого изнасилования не было. Вы это придумали. Скажите это на камеру — и ваша дочь будет жить как королева. Откажитесь — она сгниёт в дурдоме.
Генерал молчал минуту. Эта минута длилась вечность. Признать себя — признать, что эти твари были невиновны, уничтожить свою честь. Но на другой чаше весов была Катерина.
— Я согласен, — выдохнул он.
На следующий день вся страна увидела по телевизору сломленного старика, который читал по бумажке текст отречения. Люди плевались в экраны: «Слабак! Псих! Убийца!» Никто не знал, какую цену он заплатил за эти слова.
Борисова признали невменяемым и отправили в спецлечебницу МВД закрытого типа — в одиночку с мягкими стенами. Там, в полной изоляции, он проведёт следующие десять лет.
Но история на этом не закончилась. Потому что один из бойцов «Омеги», тех самых, кого генерал не сдал, сохранил копию той самой кассеты. И он ждал своего часа.
Час пробил в 1991-м, когда рухнул Союз.
---
Август 1991 года. Империя умирала. Она билась в конвульсиях, выплёвывая на улицы Москвы танки и баррикады. Старый мир рушился, погребая под обломками судьбы миллионов. Но в спецлечебнице МВД под спудом времени двигалось нечто.
Здесь, в палате номер шесть, обитой грязно-жёлтым войлоком, сидел старик. Ему было всего шестьдесят, но выглядел он на девяносто. Трясущиеся руки, пустой взгляд, слюна в уголке рта. Это был Виктор Борисов — герой Советского Союза, мясник Кандагара. Три года аминазина и галоперидола сделали своё дело. Система умела ломать даже бетон.
Он почти забыл своё имя. Он почти поверил, что он действительно сумасшедший убийца. Но в этот день, девятнадцатого августа, санитары забыли выключить телевизор в холле. По всем каналам шло «Лебединое озеро». Страна замерла в страхе. А вечером эфир прорвало. Легендарная программа «Взгляд». Молодые, дерзкие ведущие, которым уже нечего терять.
— Сегодня мы покажем вам правду, которую скрывали три года, — сказал ведущий. — Правду о генерале Борисове.
На экран пошла картинка. Качество было ужасным — зерно, помехи. Но того, что увидела страна, было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Съёмка маньяка Андрея Савицкого. Его весёлый голос за кадром, крики девушек, изуродованная Катерина, которую он заставлял ползать перед камерой. А потом кадры допроса — того самого ночного, где Савицкий, рыдая, признаётся во всём: в убийствах, в насилии, в том, как отец прикрывал его зверства.
Вся страна, прилипшая к экранам, увидела истинные лица «невинных жертв», которых оплакивала официальная пресса. В одну секунду проклятый генерал-психопат превратился в мученика, в святого, который жёг зло и принял муки за правду.
Двадцатого августа толпа пошла штурмовать Кремль. Часть толпы — тысячи злых, обманутых мужиков — двинулась к стенам спецлечебницы. Они снесли ворота грузовиком. Охрана разбежалась. Врачи баррикадировались в кабинетах, срывая бейджики.
Борисов сидел на койке, когда дверь его палаты вылетела с петель. Он не испугался — ему было всё равно. Но вошедшие не стали его бить. Седобородый мужик в рабочей робе упал перед ним на колени.
— Прости, батя, за ложь. Прости нас, дураков, мы же не знали.
Его вынесли на руках как икону. Свежий воздух ударил в лёгкие, опьяняя сильнее водки. Борисов моргал, глядя на солнце, которое не видел тысячу дней. В толпе он увидел знакомое лицо — постаревшее, со шрамом через всю щёку, но всё такое же прямое, как штык.
Майор Громов, командир «Омеги», тот самый, кто сохранил кассету, тот самый, кто ждал три года, чтобы нанести ответный удар. Громов подошёл и, отдавая честь чётко, несмотря на хаос вокруг, гаркнул:
— Товарищ генерал-полковник! Группа «Омега» построена, ждём приказаний!
Борисов посмотрел на него мутными глазами. Лекарственный туман медленно, очень медленно рассеивался.
— Где Катерина? — спросил он хрипло. Это были его первые слова за годы.
Громов опустил глаза.
— Она в Швейцарии, товарищ генерал. Как и договаривались. Жива, физически здорова. Но она не говорит и никого не узнаёт.
Борисов кивнул. Боль вернулась — острая, живая боль, которая лучше любого лекарства возвращала рассудок.
— Страны больше нет, Громов, — сказал генерал, глядя на трёхцветный флаг, который кто-то уже тащил на крышу больницы. — Присяге нечего служить. Страны нет.
— Страны нет, — согласился майор. — А враги остались.
— Враги? — Борисов усмехнулся. — Я всех убил. Я сжёг их дотла.
— Вы убили исполнителей, батя. А заказчики живы. Те, кто давал мажорам власть. Те, кто сажал вас в дурдом. Те, кто сейчас делит страну, перекрасившись в демократов. Не все там.
Громов махнул рукой в сторону Москвы. В глазах генерала, ещё минуту назад пустых и мёртвых, вспыхнул тот самый страшный огонь. Огонь войны. Аминазин выветривался. Просыпался зверь.
Борисов распрямил спину. Хрустнули суставы.
— Ты сохранил оружие, майор?
— Полный арсенал, товарищ генерал. И люди — все наши. Никто не ушёл. Мы ждали вас.
Генерал посмотрел на беснующуюся толпу, скандирующую его имя. Они думали, что освободили героя. Они не понимали, что выпустили на свободу войну.
— Значит, работаем, — тихо сказал Борисов. — Второй раунд. В этот раз я не буду прятаться. В этот раз я не пойду на сделки.
Страна погружалась в хаос девяностых. И в этом хаосе генерал Борисов собирался стать самым страшным хищником. Но он не знал одного: в Швейцарии, в специальной клинике, Катерина Борисова сегодня утром впервые за три года взяла в руки карандаш и нарисовала на белом листе бумаги одну единственную вещь. Вещь, которая перевернёт всё.
---
Октябрь 1993-го. Москва в огне. Танки расстреливают Белый дом, центр города — поле битвы. Но в тени небоскрёбов разворачивалась другая, тихая война.
Виктор Борисов, которого криминальный мир теперь звал Призраком, пришёл за первым именем в своём новом списке. Валерий Круглов — бывший генерал КГБ, заставивший Борисова оговорить себя. Ныне банкир, владелец швейцарского банка.
Группа «Омега» вошла в кабинет. Охрана — элитный спецназ — уничтожена за секунды. Круглов пил коньяк, глядя на горящий парламент, когда дверь распахнулась. Увидев Борисова, он побледнел до синевы.
— Виктор Сергеевич! Я дам миллионы! Любые счета! Вы уедете к дочери!
— Деньги — мусор, Валера. — Борисов положил на полированный стол тяжёлый десантный нож. — Я пришёл вернуть долг за мою честь и за душу Лены.
Внезапно вошёл майор Громов. В руках — дрожащий лист факса.
— Батя, срочно из Цюриха! От врача Лены. У неё был приступ, когда она увидела новости. Она нарисовала это.
На зернистой бумаге — детский, неумелый набросок. Мужская рука держит видеокамеру. На безымянном пальце — массивный перстень: череп, обвитый змеёй. Подпись, выведенная дрожащим почерком: «Он смотрел».
Борисов замер. Он помнил ту кассету. Съёмка была идеальной — ракурсы, зум. Оператор не участвовал — он наслаждался. Был четвёртый. Не насильник — режиссёр. Кукловод, для которого мучение Лены было просто кино.
Борисов швырнул рисунок банкиру.
— Чей перстень? — его шёпот был страшнее крика. — Говори.
Круглов затрясся, проливая коньяк.
— Нет… это орден Сатурна. Тень, хозяева страны. Если я скажу, они вырежут мою семью до седьмого колена.
Борисов приставил ствол к коленной чашечке банкира.
— Я начну резать тебя прямо сейчас по кусочкам. Имя.
— Платон Зубов! — взвизгнул Круглов. — Олигарх, совладелец. У него страсть — вербализм и садизм. Он заказал этот спектакль. Мажоры были просто актёрами. Он платил им. Он выбрал Катерину по каталогу.
Борисов опустил пистолет. Платон Зубов. Миллиардер, меценат, вхожий в Кремль. Человек-паук. Все эти годы генерал думал, что отомстил. Но он убил лишь марионеток. Главный демон, который заказал его дочь как развлечение на вечер, был жив. Он был на вершине мира.
— Спасибо, Валера.
Выстрел с глушителем прозвучал как хлопок пробки. Круглов упал лицом на рисунок, заливая его кровью.
Борисов повернулся к Громову. Глаза генерала горели холодным бешенством.
— Где Зубов?
— Ницца, батя. Завтра у него бал. Вся элита Европы.
— Собирай группу. Мы идём на бал. И музыка там будет играть нашу.
Они уходили в ночь, не зная одного: Зубов уже ждал их. И роскошная вилла на Лазурном берегу была не дворцом, а эшафотом, который олигарх приготовил для старого генерала.
Лазурный берег. Рай на земле, где воздух пахнет морем и большими деньгами. Вилла «Эдем» сияла огнями. Платон Зубов давал бал века. Триста гостей — министры, кинозвёзды, королевские особы. Шампанское лилось рекой. Оркестр играл Штрауса. Сам хозяин вечера стоял на террасе — высокий, седовласый, с благородным лицом. На его пальце тускло блестел тот самый перстень с черепом. Он улыбался — но не гостям. В наушнике его начальника охраны, бывшего полковника иностранного легиона, прозвучала команда:
— Мыши в мышеловке.
Борисов и «Омега» не стали штурмовать ворота. Это было бы глупо. Они пришли с моря, как диверсанты, в чёрных гидрокостюмах с бесшумными МП-5. Они поднялись по отвесным скалам прямо к заднему двору виллы. Майор Громов снял часового у бассейна одним движением ножа.
— Чисто, батя.
Борисов снял маску. Его лицо было каменным.
— Работаем. Зубова — живым. Остальных — по ситуации.
Они вошли в зал через стеклянные двери террасы. Музыка смолкла не сразу. Скрипач продолжал играть, пока не увидел людей в чёрном. Визг женщин разорвал тишину. Толпа в бриллиантах и смокингах шарахнулась к стенам.
— Зубов! — голос Борисова перекрыл шум. — Я пришёл за тобой.
Платон Зубов медленно спустился по мраморной лестнице. Он не бежал. Он хлопал в ладоши.
— Браво, генерал! — крикнул он. — Какой эффектный выход. Я ждал вас. Вы пунктуальны, как и подобает советскому офицеру.
— Ты заказал мою дочь, — Борисов поднял автомат. — Ты смотрел, как её убивали.
— О, это было искусство, — Зубов улыбнулся. И в этой улыбке была бездна. — Ваша Катерина была прекрасна в своём страдании. Я пересматриваю эту кассету каждый месяц.
Борисов нажал на спуск. Но выстрела не последовало — сухой щелчок. Генерал передёрнул затвор. Снова щелчок. Он оглянулся на своих бойцов. Громов, его верный майор, опустил автомат.
— Прости, батя, — тихо сказал Громов. — У меня семья. Он заплатил столько, что хватит внукам.
Это был удар в спину, которого Борисов не ждал. Предательство от тех, с кем он делил хлеб и кровь. В зал ворвалась охрана Зубова — десятки стволов упёрлись в грудь генерала. Зубов рассмеялся.
— Вы думали, в девяностые ещё есть честь, Виктор Сергеевич? Всё продаётся. И ваша «Омега» тоже.
Он подошёл к безоружному генералу.
— Я не убью вас. Нет, это было бы скучно. Мы спустимся в мой личный кинотеатр, в подвал. И мы будем смотреть кино вместе. То самое. И вы будете смотреть не отрываясь. А потом я подарю вам новую роль — роль в моём новом фильме.
Охранники скрутили Борисова. Его тащили вниз, в звукоизолированный бункер под виллой. Генерал не сопротивлялся. Он смотрел на Громова. Майор стоял с пустыми глазами. В его руке был кейс с деньгами. Но когда Борисова протаскивали мимо, Громов едва заметно подмигнул и одними губами прошептал:
— Жди и греби.
Двери бункера разошлись. Зубов усадил генерала в кресло, приковал его руки к подлокотникам. На огромном экране вспыхнула заставка.
— Наслаждайтесь, генерал, — прошептал олигарх, наливая себе виски. — Сейчас начнётся самое интересное.
Но он не знал, что предательство Громова было частью плана. Плана настолько рискованного, что шансов выжить в нём было ноль целых один процент.
Бункер под виллой Зубова, стены обиты красным бархатом, запах дорогих сигар и безумия. На огромном экране — кадры, от которых у любого нормального человека остановилось бы сердце. Катерина — живая, испуганная — в том самом салоне «Волги». Зубов сидел в соседнем кресле, смакуя виски. Его глаза блестели влажным, похотливым блеском.
— Посмотрите на этот ракурс, Виктор Сергеевич, — шептал он, указывая на экран перстнем. — Видите страх в её глазах? Это чистая эмоция. Это дороже любой нефти.
Борисов сидел неподвижно. Он не закрывал глаза. Он смотрел. Каждая секунда этого видео выжигала в нём остатки человечности, превращая его в чистую энергию ненависти.
— Ты больной ублюдок, — прохрипел генерал.
— Я коллекционирую моменты истины, — возразил Зубов. — И скоро ваша смерть станет жемчужиной моей коллекции.
Наверху, в бальном зале, играла музыка. Майор Громов стоял у стены, сжимая ручку кейса. Охрана Зубова — наёмники, псы войны — расслабилась. Они верили, что купили русских спецназовцев. Они видели деньги, но не видели таймер внутри кейса.
Громов посмотрел на часы.
— Пора, — прошептал он.
Он швырнул кейс в центр зала прямо под ноги начальнику охраны.
— Лови подачку!
Наемник рефлекторно поймал чемодан. Взрыв был такой силы, что вылетели витражные окна. Кейс был начинён не долларами, а пластидом, смешанным с тысячами стальных шариков. В бальном зале наступил ад. Люстры рухнули, охрану снесло, как кегли. Бойцы «Омеги», которые секунду назад изображали предателей, открыли шквальный огонь. Это была не перестрелка — это была зачистка.
Внизу, в бункере, содрогнулись стены. Свет мигнул и погас. Включилось аварийное красное освещение. Зубов вскочил, опрокинув бокал.
— Что это?!
— Это конец твоего кинотеатра, Платон, — Борисов на руках, старые наручники, которыми его приковали, были декоративными — для БДСМ-игр Зубова. Они не были рассчитаны на силу человека, который ломал цепи голыми руками. Рывок — хруст металла и костей запястья. Борисов освободил правую руку.
Зубов попятился, выхватывая из кармана пистолет.
— Не подходи! Я пристрелю тебя!
Борисов не чувствовал боли в сломанной руке. Он чувствовал только холодную ярость. Зубов выстрелил. Пуля ударила генерала в плечо. Борисов даже не пошатнулся. Второй выстрел — мимо. Руки олигарха дрогнули. Борисов прыгнул, как тигр. Он сбил Зубова с ног, вдавил его в дорогой ковёр. Пистолет отлетел в сторону.
— Ты любишь смотреть? — прохрипел генерал ему в лицо. — Смотри!
Борисов схватил Зубова за горло одной рукой. Второй нащупал на полу осколок разбитого бокала.
— Ты забрал глаза моей дочери. Ты забрал её душу.
Зубов хрипел, царапая лицо Борисова. В его глазах был животный ужас. Он понял: его деньги здесь не работают.
Дверь бункера вылетела от взрыва. В проёме стоял Громов, весь в капюшоне и крови.
— Батя, уходим! Вилла заминирована. Таймер — на две минуты.
Борисов поднял голову, потом посмотрел на Зубова. Убить его просто так — перерезать горло — слишком легко.
Генерал поднял Зубова и швырнул его в кресло — то самое, где сидел сам. Защёлкнул наручники на его запястьях.
— Ты останешься здесь, Платон, — сказал Борисов. — Со своей коллекцией.
Генерал взял пульт, включил видео на повтор. Громкость на максимум.
— Смотри. Смотри, как ты умираешь.
— Нет! — завопил Зубов. — Не оставляйте меня!
Борисов и Громов выбежали в коридор. Они бежали по лестнице, перепрыгивая через трупы охраны. Вилла «Эдема» доживала последние секунды. Они выпрыгнули и рухнули в бассейн в тот момент, когда детонировали заряды, заложенные «Омегой» по периметру. Огненный шар поднялся на небо, затмив луну. Роскошный дворец олигарха сложился внутрь себя, погребая под обломками тайны ордена Сатурна и самого Платона Зубова, который в последние секунды своей жизни слышал только крик своей жертвы с экрана.
Борисов вынырнул, солёная вода жгла раны. Он посмотрел на горящие руины. Всё кончено. Список закрыт. Теперь оставалось только одно — вернуться к Лене.
---
Швейцария, Альпы. Частная клиника «Эдельвейс», спрятанная среди снежных пиков, излучающая тишину. Виктор Борисов сидел в инвалидном кресле на террасе. Ему было семьдесят, но выглядел он на все сто. Ранение в плечо, полученное в Ницце, давало себя знать. Сердце тоже сдавало.
Рядом с ним сидела Катерина. Ей было тридцать. Она была всё так же красива, но седина в волосах напоминала о прошлом. Она молчала. Она молчала уже десять лет.
Борисов взял её за руку — тонкую, холодную руку пианистки, которая больше никогда не коснётся клавиш.
— Знаешь, дочка, — тихо говорил он, глядя на горы, — я убил их всех. Каждого, кто причинил тебе боль. Я сжёг их, закопал, взорвал. Я думал — это принесёт покой.
Катерина смотрела вдаль, не мигая.
— Но покоя нет, — продолжал генерал. — Кровь не смывается кровью. Она только густеет. Я стал таким же чудовищем, как они. Просто с другой стороны баррикад.
Внезапно Катерина повернула голову. В её глазах, обычно пустых, мелькнула искра. Она сжала руку отца — сильно, до боли.
— Папа…
Голос был скрипучим, чужим, как нестроенная скрипка. Борисов замер. Сердце пропустило удар.
— Я помню, — прошептала она. — Я помню, как ты плакал в больнице.
Тогда слёзы покатились по морщинистым щекам старого генерала. Она вернулась. Пусть на секунду, пусть намёком — но она вернулась к нему из своего ада.
— Я люблю тебя, папа, — сказала она и улыбнулась той самой улыбкой из восемьдесят восьмого года.
В эту секунду Виктор Борисов понял: всё было не зря. Все убийства, вся грязь, все кошмары — всё это стоило одной этой улыбки.
Вечером того же дня сердце генерала остановилось. Он умер во сне, сидя в кресле рядом с комнатой дочери. На его лице было выражение абсолютного покоя. Война закончилась. Солдат ушёл домой.
---
Но история на этом не закончилась. Через месяц после похорон майор Громов, ставший опекуном Лены, получил посылку без обратного адреса. Внутри лежала флешка. На ней был всего один файл — видеозапись с камеры наблюдения в том самом банке «Империал», запись разговора Борисова с банкиром Кругловым. И в конце записи, когда Борисов уже ушёл, в кадр вошёл человек. Человек, которого Громов знал. Человек, который сейчас сидел в Кремле на очень высокой должности. Он подошёл к трупу банкира, забрал из его кармана телефон и набрал номер.
— Алло, — сказал этот человек. — Борисов клюнул. Он едет в Ниццу. Зубов будет ликвидирован руками генерала. Зачистка проходит по плану. Власть переходит к нам.
Громов похолодел. Всё это время ими играли. Зубов был конкурентом. Новым властям нужно было убрать олигарха — и они использовали Борисова как идеальное оружие, как торпеду. Им было плевать на Катерину, плевать на справедливость. Это была просто шахматная партия, где генерал стал фигурой, которую смахнули с доски, когда она выполнила свою задачу.
Майор Громов достал пистолет из сейфа. Он был стар. Он устал. Но он давал присягу — не государству, а лично Виктору Борисову.
— Третий раунд, — сказал он пустоте. — И на этот раз мы пойдём до самого верха.
---
Зима 1999 года. Конец века, конец тысячелетия. Москва завалена снегом, который не успевают убирать. Город живёт предчувствием перемен. Ельцин скоро произнесёт своё знаменитое «Я ухожу» — и начнётся новая эра. Но для майора Громова эры и эпохи не имели значения. Для него существовал только один незаконченный бой.
Человек с видеозаписи — тот самый кукловод, который использовал генерала Борисова как торпеду для устранения конкурентов, теперь сидел очень высоко. Виктор Кармушин, советник президента, серый кардинал, чьё имя стоило миллиардов. Он пережил бандитские войны, пережил дефолт, пережил своих врагов. Он был уверен, что неприкасаем. Он забыл старую офицерскую мудрость: долги всегда возвращаются.
Тридцать первого декабря, вечер. Кармушин решил посетить Новодевичье кладбище. Это был красивый пиар-ход: в канун Нового года возложить цветы к могиле народного мстителя генерала Борисова. Газеты напишут о преемственности поколений, о заботе власти. Цинизм высшей пробы.
Кармушин остановился у ворот. Охрана ФСО оцепила периметр. Кармушин в длинном кашемировом пальто с букетом кроваво-красных гвоздик медленно шёл по аллее. Снег скрипел под его итальянскими ботинками. Он подошёл к чёрному гранитному памятнику. С портрета на него смотрел Борисов — суровый в парадном кителе.
— Ну что, Виктор Сергеевич, — усмехнулся чиновник, кладя цветы, — хорошо поработали. Ты — в земле, я — в Кремле. Каждому своё. Зубов мёртв, конкуренты зачищены. Спасибо тебе, старый дурак.
— Не за что, — раздался голос за его спиной.
Кармушин вздрогнул и обернулся. Из-за заснеженной ели вышел человек в старом армейском бушлате без шапки. Седые волосы, лицо, изрезанное морщинами, как карта военных действий.
— Майор Громов?! Ты?! — Кармушин попятился. — Охрана!
— Охрана спит, — спокойно сказал Громов. — Как в Барвихе. Помнишь?
Майор шагнул вперёд. В его руке не было пистолета. В его руке была розочка — заточенная сапёрная лопатка. Оружие ближнего боя спецназа «Гром». Страшная, тихая, безотказная.
— Ты думал, что мы — пешки, — Громов говорил тихо, но каждое слово падало как камень. — Ты думал, что можно использовать ярость отца, чтобы набить свои карманы.
— Громов, стой! Я дам тебе всё! Должности, деньги, власть! Ты возглавишь спецслужбы!
— У меня уже есть должность, — майор перехватил лопатку поудобнее. — Я могильщик.
Кармушин попытался бежать. Он был моложе. Он занимался теннисом. Но он бежал по сугробам в скользких ботинках, а за ним шёл волк, который жаждал этого всю жизнь. Удар был один — короткий, резкий взмах. Кармушин упал лицом в сугроб, окрашивая снег в тот же цвет, что его гвоздики.
Громов вытер лопатку о пальто чиновника. Он не чувствовал торжества — только бесконечную усталость. Сирены взвыли у ворот. Охрана очнулась. Через минуту здесь будет спецназ. Бежать было некуда. Да и не зачем.
Майор вернулся к могиле генерала, смахнул снег с гранитной плиты, достал из кармана две стопки и фляжку со спиртом. Налил. Одну поставил на надгробие на краю чёрного хлеба, вторую взял в руку.
— Третий раунд за нами, батя, — сказал он портрету. — Спи спокойно. Грязи больше нет.
Когда группа захвата ворвалась на аллею, они увидели старого солдата, сидящего у могилы. Он не поднял рук. Он просто смотрел в зимнее небо и улыбался. Выстрел снайпера прервал эту улыбку. Громов упал на снег рядом со своим командиром. Последний боец «Омеги» ушёл в вечность, забрав с собой последнюю ложь этой войны.
---
Швейцария, клиника «Эдельвейс». В холле стоял белый рояль. Десять лет к нему никто не прикасался. Катерина Борисова сидела перед клавишами. Её руки, изуродованные когда-то, прошли через десятки операций. Хирурги совершили чудо, восстановив подвижность, но шрамы остались. Она подняла руки. Зал замер. Пальцы коснулись клавиш. Это был не Рахманинов. Это была простая, тихая мелодия — грустная, но светлая. Мелодия прощения.
Катерина играла, и по её щекам текли слёзы. Но это были слёзы не боли, а очищения. За окном сияли вечные, равнодушные Альпы.