Глава 27: Новая жизнь, старые тени
Жизнь потихоньку набирала обороты, выстраиваясь в новое, непривычное, но уже своё русло. Работа в небольшой юридической фирме «Правовой щит» давалась Зареме с удивительной лёгкостью. Её ум, отточенный годами вынужденного молчаливого анализа и построения сложных, многоходовых планов спасения, идеально подходил для кропотливой работы с документами. Начальница, Анна Сергеевна, быстро оценила её старательность и острую наблюдательность. Уже через месяц Зареме стали поручать первичный анализ исковых заявлений. Появился стабильный официальный доход. А главное — у неё теперь был свой собственный дом.
Тот самый рискованный план с кредитом принес неожиданные дивиденды. Погасив свою часть в пять миллионов сразу после подачи иска и вернув себе полную сумму вклада с процентами, у Заремы на руках осталось чуть больше четырёх миллионов. Этого хватило на первоначальный взнос по ипотеке на скромную, но светлую двухкомнатную квартиру в спальном, но вполне приличном районе, с хорошим детским садом и школой поблизости. Переезд со съемной однушки в собственную квартиру стал для неё и детей не просто сменой адреса, а актом окончательного обретения твердой почвы под ногами. Свои стены. Свой ключ. Её крепость.
Но старые тени, длинные и цепкие, не желали отпускать. Первой проблемой стали алименты. Ислам платил их первые два месяца, потом выплаты стали задерживаться, а на четвертый месяц и вовсе прекратились. Через своего адвоката Зарема выяснила, что его официальная зарплата после развода «оптимизировалась». Суд установил алименты в виде доли от этого мизерного дохода. Она подала заявление приставам о расчёте задолженности, началась бумажная волокита. Но теперь, имея свою квартиру и стабильную работу, она чувствовала себя увереннее. Деньги были важны, но не критичны. Главным, самым острым клинком, оставались дети.
Суд установил порядок общения: каждое второе воскресенье с 10 до 18 Ислам имел право проводить время с Ясином и Лейлой. Первые встречи проходили в гробовой, натянутой атмосфере. Он приезжал, молча забирал детей и так же молча возвращал. От детей после этих встреч пахло чужим домом. Ясин возвращался замкнутым, Лейла — капризной. Однажды, укладывая сына, Зарема услышала, как он бормочет в подушку: «Папа говорит, мама плохая. Украла нас. И должна папе кучу денег...»
Её скрутило от боли и ярости. Она вышла на балкон своей новой квартиры и, трясясь от гнева, набрала его номер.
«Прекрати настраивать детей против меня. Это низко. Даже для тебя».
В трубке послышался знакомый, издевательский смешок. «А что, я неправду говорю? Ты должна! Пять лямов, между прочим, плюс проценты! Я из-за тебя теперь дом родительский продаю!»
«Продавай. Это последствия твоих решений. Но дети — не оружие. Если не прекратишь, подам на ограничение общения через психолога. У меня есть основания».
Смех оборвался, сменившись злобным шипением. «Угрожаешь? Давай. У меня тоже кое-что есть. Твой кредит... он не такой чистенький. Справка о доходах... Интересно, откуда у тебя, уборщицы, были такие доходы? Я покопался».
Ледяная волна прокатилась по её спине. Он что-то знал? Или блефует? Сердце заколотилось, но голос остался ровным. «Копай, Ислам. Все мои доходы легальны. А твои угрозы я записываю. Разговор окончен». Она положила трубку, но тревога осталась. Если бы он докопался до истории с фальшивой справкой... Но теперь она была не беспомощна. У неё был опыт, адвокат и понимание его уязвимости.
Следующей тенью стали его родные. Чтобы погасить долг, Ислам был вынужден продать свою долю в родительском доме. Свекор и Хадижа обрушили на Зарему весь свой гнев. Анонимные звонки, гневные сообщения, обвинения в колдовстве и разорении семьи. Однажды Хадижа подкараулила её у садика, вцепилась в рукав с криками: «Верни деньги, ведьма! Ты погубила моего сына!» Зарему спасла воспитательница, пригрозившая вызвать полицию.
Эти атаки выматывали. Но она научилась не принимать этот яд близко к сердцу. Это была цена свободы. Она сменила номер, заблокировала всех его родственников, написала заявление участковому. Механизм защиты работал.
Но самыми коварными были тени внутренние. По ночам её настигали кошмары. То Ислам забирал детей, то банк признавал её мошенницей, то она снова была в том доме, и часы показывали без пяти пять. Она просыпалась в холодном поту и прислушивалась к дыханию детей в соседней комнате. Ей приходилось заново выстраивать в себе чувство безопасности. Это был медленный процесс.
Однажды вечером, проверяя у Ясина домашнее задание, сын спросил: «Мама, а папа нас любит?»
Зарема замерла. «Конечно, любит, солнышко. Он твой папа. Просто... он сейчас очень сильно обиделся на маму. И злится. Но это не значит, что он не любит тебя и Лейлу».
«А ты любишь папу?»
«Я... я очень любила его раньше. Когда мы только встретились. Потом... нам вместе стало очень трудно и больно. Сейчас... сейчас я не люблю его так, как любят в сказках. Но я благодарна ему. Потому что он дал мне тебя и Лейлочку. Вы — самое важное, что есть в моей жизни. И ради вас я на всё готова».
Ясин, казалось, понял не всё, но кивнул. Этот разговор показал ей: самые страшные тени — те, что они с Исламом отбросили на души детей. И её новая, самая главная работа — разбирать эту стену страха, вины и непонимания, чтобы дети не выросли, неся этот груз. Это была титаническая задача. Но в ней был высший смысл.
---
Глава 28: Диалог с прошлым
Прошло полгода. Время притупило остроту боли. Жизнь вошла в устойчивое русло. Дети адаптировались к саду. Зарема успешно работала и чувствовала себя хозяйкой в своей собственной, хоть и ипотечной, квартире. Появились признаки уюта: мягкий диван, книжная полка, коврик, по которому ползала Лейла. Старые страхи отступили, но не исчезли.
Именно в слякотный ноябрьский вечер раздался звонок в дверь. Зарема, думая о курьере, открыла. На пороге стоял Ислам.
Он выглядел выцветшим, как будто из него вытянули весь внутренний стержень. Одежда была помята, под глазами — глубокие тени. От него пахло сыростью и усталостью.
«Можно поговорить? — произнёс он тихо, без прежней злобы. — Не долго. Без скандала».
Дети спали. Что-то в его тоне остановило её. Она молча пропустила его в прихожую. Он стоял на коврике, не решаясь сделать шаг дальше.
«Говори».
Ислам смотрел куда-то мимо неё. «Дом продали. На прошлой неделе. Родителям пришлось переехать. В трёхкомнатную хрущёвку, старую».
«Я знаю», — тихо ответила Зарема.
«Я почти погасил кредит. Осталось немного. Но... я сейчас в съёмной комнате. Работу чуть не потерял, когда из банка начали звонить в отдел кадров... Это было унизительно».
Он говорил, как будто исповедовался. Ей, единственной, кто мог понять масштаб краха.
«Я иногда думаю... как мы до такого докатились. Мы же нормальные люди были. Я тебя... я правда любил. По-своему».
«Твоя любовь была похожа на ненависть, Ислам. Она душила».
Он кивнул. «Да... Наверное. Я так был научен. Отец... Мама... Мужчина — глава. Он должен держать в ежовых рукавицах. Я думал, делаю правильно. Для семьи».
«Мой путь лежал через институт, через работу, — сказала она. — А ты этот путь перекрыл. Ты решил, что мой путь — твоя кухня и твои правила».
«А что плохого? Многие так живут! Это же норма!»
«Это норма, если это ОБЩИЙ выбор! Меня в неё ЗАГНАЛИ! Силой. Страхом. И когда я попыталась сказать «стоп», ты ударил. Разве в твоей «норме» это есть?»
Он опустил голову. «Я... не хотел терять тебя. Ревновал. Боялся. Каждый твой взгляд в сторону... это был ад».
«И вместо того чтобы разобраться в себе, ты решил свести с ума меня. Ты боролся за свою собственность. И проиграл. Потому что человека нельзя превратить в вещь. Рано или поздно он взорвётся. Я взорвалась».
Он поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло понимание. «Этот кредит... Это и был твой взрыв».
«Да. Это была единственная сила, которую я могла противопоставить твоей. Деньги. Закон. Ты презирал их. И ошибся».
«Да... Ошибся. Дорогой ценой». Он вздохнул. «Я не за тем пришёл. Не прощения просить. Я знаю, ты не простишь. Я... просто хотел понять. Кто виноват? Ты? Банк? Суд? Мама? Или я?»
«Виноваты все, Ислам. Ты — за насилие. Твоя мать — за поддержку ада. Я — за то, что слишком долго терпела. А банк и суд — просто инструменты. Я использовала их, как ты использовал свой ремень. Разница в том, что мои инструменты оказались легальнее и эффективнее».
Он горько усмехнулся. «Жёстко. Но честно». Повернулся к двери. «Ладно... Я пойду. Детей... целуй их. Скажи... что папа... что я...»
Он не нашёл слов.
«Ислам».
Он обернулся.
«Перестань говорить им, что я плохая. Ради них. Если хочешь, чтобы они не повторили наших ошибок... Давай хотя бы в этом будем союзниками. Чтобы не калечить их души ещё больше».
Он смотрел на неё, и в его взгляде боролись старые демоны — обида, злость. Но сил не осталось. Он просто коротко кивнул. И вышел, тихо прикрыв дверь.
Зарема осталась стоять в прихожей. Этот диалог не принёс облегчения. Но в нём была поставлена точка. Не в отношениях — они закончились давно. А в войне. Он признал поражение. Не юридическое, а человеческое. Он пришёл как проигравший, пытающийся осмыслить крах. Война закончилась. Начиналось трудное перемирие под названием «развод». И, возможно, когда-нибудь вырастет что-то вроде уважения к границам. Но не сейчас. Сейчас было достаточно того, что он ушёл, не хлопнув дверью. И что она смогла говорить с ним, не дрожа от страха. Это и была её главная победа. Не над ним. Над собой. Над той запуганной девушкой, которая боялась его взгляда. Теперь она могла смотреть ему в глаза и говорить правду. И это значило больше, чем любой судебный вердикт. Она была свободна. По-настоящему. В своей квартире. В своей жизни.