— Ленка, ты чего удумала? — крикнула cоседка баба Валя сквозь ветер.
Она, кутаясь в пуховый платок, опасливо выглянула из-за забора и перекрестилась.
— Ноябрь на дворе, земля-то мёрзлая! Какие посадки в такую стужу?
Я поправила перчатку, проверяя, плотно ли сидит на руке. Ветер действительно пробирал до костей, но мне было жарко.
— Не посадки, Валя, — я посмотрела ей прямо в глаза.
— Наборот.
Сад на миллион
А ведь всего неделю назад я укрывала эти самые розы двойным слоем лутрасила. Гладила колючие стебли, обещала им тёплую зиму.
Пять лет назад, когда я впервые приехала на дачу к мужу и его маме, здесь хлюпало болото. Натуральное, с камышами и комарами размером с воробья.
Свекровь, Анна Петровна, тогда махнула рукой:
— Ой, Леночка, делай что хочешь, у меня сил нет с этой глиной бороться.
И я начала сражение.
Каждую премию, каждую подработку я везла сюда. Не в Турцию, не в шубы, а в этот суглинок. Заказывала грузовики с черноземом, нанимала планировщиков, выписывала редкие сорта из питомников.
Муж, Олег, только посмеивался:
— Тебе бы агрономом работать.
Но шашлыки на изумрудном газоне, в тени моих туй, уплетал за обе щеки.
К этому ноябрю участок стоил, по скромным прикидкам, миллиона полтора. Не земля — она тут копеечная. А то, что на ней росло. Взрослый сад. Мой сад.
Семейный совет
Ненастье пришло под маской семейного уюта. В прошлое воскресенье мы сидели у Анны Петровны. На столе дымилась картошка, в вазочке лежало любимое печенье Олега.
На другом конце стола сидела золовка Ира — младшая дочь, вечная «девочка в беде» тридцати пяти лет.
Ира ковыряла вилкой в тарелке и выглядела так несчастно, что сразу стало ясно — нужны деньги.
— Леночка, Олег, — начала свекровь тем самым мягким голосом, от которого у меня обычно срабатывает сигнал тревоги.
— Мы тут с Ирочкой посоветовались... У неё ситуация сложная. Кредиты, звонят из банка. Надо помогать.
Я напряглась, но промолчала. Помогать — это обычно означало, что мы с Олегом должны достать кошельки.
— В общем, я решила дачу продать, — выдохнула Анна Петровна, не глядя на меня.
— Земля сейчас в цене, а участок у нас ухоженный, спасибо Леночке. Риелтор сказал, с таким садом можно очень выгодно выставить. Ирочке как раз хватит и долги закрыть, и на первый взнос на студию останется.
В комнате стало тихо. Олег перестал жевать. Я отложила вилку. Звякнуло стекло.
— В смысле — продать? — спросила я, чувствуя пальцы.
— Анна Петровна, вы же знаете, сколько я туда вложила. Там одна теплица сорок пять тысяч стоит. А туи? А гортензии?
Свекровь улыбнулась, словно объясняла ребенку прописные истины:
— Леночка, ну зачем тебе эти кусты? Спину только рвать. Мы же семья. Ирочке нужнее, у неё детки. А вы с Олегом себе ещё купите, вы молодые, заработаете. Да и потом, земля-то по документам моя.
— Земля ваша, — согласилась я.
— Но сад на ней мой. Я хочу забрать стоимость своих вложений. Или я заберу сами вложения.
Ира фыркнула:
— Ты что, чеки собирала? Мелочная какая. Жила там пять лет бесплатно, воздухом дышала, а теперь торгуешься?
Папка с чеками
— Собирала.
Я достала из сумки пухлую папку-скоросшиватель. Пластик хлопнул по столу.
— Здесь всё. От первого мешка удобрений до последней плитки на дорожке. Либо вы отдаёте мне половину суммы от продажи, либо я...
— Ой, не смеши! — перебила свекровь, и её голос вдруг потерял всю мягкость, став жестким, как наждак.
— Земля моя, тогда, и всё, что в ней корни пустило, моё. Бог велел делиться, Лена. Не будь жадной. Весной уже показы начнутся, так что ты там приберись, листву сгреби, чтобы товарный вид был.
Я посмотрела на мужа. Олег отвел глаза и стал внимательно изучать узор на тарелке.
— Мать права, Лен, ну чего ты... Ирке правда помочь надо.
В этот момент что-то внутри моего тела, державшееся пять лет на честном слове, лопнуло.
Я не спала три ночи. Всё думала.
Может, правда оставить? Ну их, эти деньги. Нервы дороже.
Но потом представила, как чужие люди ходят по моему газону. Как Ира гасит свои кредиты деньгами, которые я зарабатывала, отказывая себе в отпуске. Как мой труд превращается просто в «товарный вид».
В субботу утром я поехала на дачу одна.
Стояла у ворот, смотрела на свои туи сорта «Смарагд». Пять лет назад они были тонкими прутиками. Сейчас — двухметровые красавицы.
Гортензии спали под укрытием. Теплица, мой космический корабль из поликарбоната, блестела на скупом ноябрьском солнце.
Это было не просто имущество. Это было моё время и силы.
К воротам подъехала грузовая «Газель». Из кабины выпрыгнули двое крепких мужчин в рабочих комбинезонах.
— Хозяйка? — басом спросил старший.
— Объём работ какой?
Я открыла папку с чеками. Достала заранее составленный список. Я была совершенно спокойна.
— Объём полный, ребята, — сказала я, открывая ворота настежь.
— Копаем всё. Строго по списку. Начинаем с туй.
Мужчины переглянулись, достали лопаты.
Звук штыка, вошедшего в мерзлую землю, прозвучал как первый аккорд моей новой жизни.
Работа шла без перекуров.
По двести литров — именно такой объём чёрных строительных мешков я закупила с запасом. В них, аккуратно, с комом родной земли, отправлялись мои вложения.
— Осторожнее с корнями, — просила я, когда рабочие выкорчёвывали пятилетнюю тую.
— Не стряхивайте грунт, она переезд пережить должна.
Соседка баба Валя всё так же висела на заборе, забыв про холод. Её глаза округлялись с каждым выкопанным кустом.
— Ленка, ты что ж творишь? — причитала она.
— Это ж как мамай прошёл! Была красота, а теперь что? Ямы одни!
Я не отвечала. Я была занята: сверяла чеки с реальностью.
Розы чайно-гибридные, семь кустов — в мешки.
Можжевельник скальный — в кузов.
Хосты гигантские, которые я везла из питомника на коленях в электричке, — упаковать.
Дебет с кредитом
Самым сложным оказалась теплица. Каркас из алюминиевого профиля разбирали два часа. Визг шуруповёрта резал тишину дачного посёлка. Поликарбонат снимали листами, аккуратно складывая в стопку.
Когда мы закончили, начало темнеть.
Я огляделась. От изумрудного рая не осталось и следа. Участок вернулся к своему первозданному виду: глина, кочки, бурьян у забора и зияющие черные воронки там, где ещё утром возвышались туи.
Пейзаж напоминал поле после раскопок.
— Страшно, хозяйка, — буркнул водитель «Газели», затягивая тент.
— Как будто тайфун прошёл.
— Не тайфун, — я отряхнула перчатки от земли.
— А бухгалтер. Дебет с кредитом сошёлся. Поехали.
Мы уезжали в темноту, увозя в кузове полтора миллиона рублей в растительном эквиваленте. А на воротах я оставила ключ. Земля ведь не моя. Пусть владеют.
Зима прошла тихо. С Олегом мы разъехались через неделю после «раскопок». Он так и не понял, почему я «психанула». Для него это были просто кусты, а для меня — предательство.
Жить с человеком, который готов пустить твой труд с молотка ради каприза сестры, я больше не могла.
Маме про сад муж сказать боялся. Не сошлись характерами, сказал.
Разрыв брака оформили быстро. Делить нам, кроме той самой дачи, было нечего. А дача и так была записана на маму. Я ушла с тем, с чем пришла. И с садом.
Саженцы перезимовали у знакомого фермера в прикопе. Весной я продала их через чат ландшафтников. Забрали всё, оптом. Деньги пошли на первый взнос за ипотеку. Свою, личную квартиру.
Инвестор
Гром грянул в апреле, когда сошёл снег.
Звонок Анны Петровны застал меня на работе. Я даже удивилась: мы не общались полгода.
— Ты! — визг в трубке был такой, что мне пришлось отодвинуть телефон.
— Ты что наделала, иродка?!
— Здравствуйте, Анна Петровна. Что случилось? — мой голос оставался ровным.
— Мы с клиентами приехали! — задыхалась бывшая свекровь.
— Риелтор привёз людей, обещал им «райский сад» и «английский газон»! А тут... тут пустырь! Ямы! Грязь по колено! Покупатели развернулись и уехали, сказали, что мы обманщики! Ирочка плачет!
— Почему обманщики? — удивилась я.
— Земля на месте. Дом стоит. Забор тоже.
— Ты всё вывезла! Ты украла наш сад! Варварша! Ты мне участок испортила, цену сбила! Кто теперь купит эту землю за такие деньги?!
Я подошла к окну. За стеклом шумел весенний город, люди спешили по делам, где-то набухали почки на деревьях.
— Анна Петровна, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово упало весомо.
— Я не украла. Я забрала своё движимое имущество. У меня на каждое растение, на каждый лист поликарбоната есть чек. Я предлагала вам выкупить вложения. Вы сказали: «Земля моя — кусты мои». Но по закону всё, что можно отделить от земли без ущерба для её назначения — собственность того, кто это купил.
— Да как у тебя рука поднялась... — она перешла на плач.
— Мы же семья были...
— Вот именно. Были. Вы хотели продать мой труд, чтобы решить проблемы Иры. Вы думали, я благотворительный фонд озеленения? Нет, Анна Петровна. Я инвестор.
— Какой ещё инвестор?! — взвизгнула она.
— Разочарованный. Вложения отозваны. Удачи.
Я нажала отбой и заблокировала номер.
Говорят, дачу они так и не продали. Покупатели, видя перерытую землю с ямами, думали, что там проводили какие-то раскопки, и связываться боялись. Теперь Ире самой придется "договариватья" с глиной. Или продавать за бесценок.
А я? Я купила квартиру с большой лоджией. Вчера посадила там первые петунии. Свои. На своей территории. И знаете, цветут они как-то особенно ярко.
Вопрос на засыпку:
А вы бы смогли вот так, под корень, забрать всё своё, зная, что оставляете за спиной пустую землю? Или махнули бы рукой и оставили «ради мира», глотая обиду?
Обсудим?
Подписывайтесь,если тоже считаете, что труд должен быть оплачен.
P.S. История с хеппи-эндом, но какой ценой?