— Маме хватит и гостинки. Зачем ей одной шестьдесят квадратов? Только коммуналку жечь. А нам — двушка в ипотеку, как первоначальный взнос пойдет.
Я стояла у плиты, помешивая суп. Спина окаменела.
Игорь, зять, говорил это не шепотом. Он рассуждал в моей кухне, сидя за моим столом. Громко. Словно я — выключенный телевизор. Мебель.
Дочь, Леночка, молча перебирала гречку и глаз не поднимала.
— Игорь, — я повернулась, стараясь держать голос ровным.
— Я, кажется, еще здесь. И переезжать никуда не собираюсь.
Он отмахнулся, как от назойливой мухи. Даже жевать не перестал:
— Елена Викторовна, ну вы опять. Это же экономика. Разумный подход. Мы о вас заботимся! В новом доме лифт грузовой, пандусы...
«О себе вы заботитесь, — подумала я.
— Вам просто тесно в одной комнате, а работать больше вы не хотите».
Вслух промолчала. Только покрепче сжала половник.
Звонок без предупреждения
Звоночки были и раньше. То он намекнет, что район у нас загазованный. То буклет пансионата «Серебряный век» на столе оставит. Я все списывала на молодость. Думала, Лена его одернет.
Ошиблась.
В субботу, в девять утра, в дверь позвонили. Настойчиво, по-хозяйски — два коротких, один длинный.
У Игоря ключи были. Кто-то, чужой.
Я открыла. На пороге стоял зять, а за его спиной переминался незнакомый мужчина в бежевом плаще. Лощеный, с папкой под мышкой.
— Проходите, Алексей, не стесняйте себя, — Игорь широко распахнул дверь. Меня едва плечом не задел.
— Вот, собственно, объект. Прихожая требует косметики, но квадратура — честные девять метров.
Мужчина кивнул. Ловко натянул синие бахилы прямо на грязные ботинки и шагнул на мой паркет.
— Доброе утро, — буркнул он мне, не глядя в лицо.
— Светлая сторона?
— Южная, — ответил за меня зять.
— Солнце весь день. Мам, иди к себе, не мешай людям работать.
Я застыла.
Внутри словно струна лопнула. «Мам, иди к себе». В моем доме.
Вы наверняка знаете это чувство: когда наглость достигает таких масштабов, что сначала теряешь дар речи, а потом внутри просыпается ледяное спокойствие.
Лазерная рулетка на старых обоях
Алексей достал из кармана лазерную рулетку. Красная точка побежала по моим обоям. По фотографиям мужа в рамке. По ковру, который мы когда-то везли из ГДР.
Риелтор быстро записывал цифры в блокнот.
— Несущая? — он ткнул ручкой в стену между кухней и гостиной.
— Да кто её знает, — хохотнул Игорь.
— Снесем, если что. Сделаем евро-формат. Сейчас модно, чтобы кухня-гостиная была. Бабуле-то все равно уже, а новым жильцам понравится.
Я стояла в дверном проеме. Сжимала пояс халата так, что пальцы побелели.
Они делили мою квартиру. Ломали мои стены. Списывали меня в утиль прямо при мне.
Лена сидела на кухне, уткнувшись в телефон. Стыдно ей было? Или просто ждала, когда деньги упадут на счет?
— Так, здесь у нас паркет, — риелтор шаркнул подошвой в бахиле.
— Под циклевку или демонтаж. Высота потолков?
— Два семьдесят, — отрапортовал зять.
— Алексей, вы скажите главное: за сколько получится выставить, чтобы за месяц ушла? Нам срочно. Вариант встречный горит.
— Ну, если документы в порядке... — протянул гость.
— В полном! — перебил Игорь.
— Там все чисто, приватизация давняя. Бабка согласна. Она просто немолодая, не понимает выгоды, но мы доверенность сделаем. Вы же поможете с нотариусом? С выездом на дом?
«Бабка согласна».
«Генеральную доверенность».
Красная точка рулетки замерла на моем любимом фикусе.
Я развернулась. Молча пошла в спальню.
— Видите? — донесся из коридора довольный голос.
— Пошла вещи собирать. Я же говорил, она у нас сговорчивая. Главное — подход найти.
Розовая папка
В спальне пахло лавандой.
Странно, но дыхание было ровным. Никакой паники. Только ясность.
Я подошла к секретеру. Ключик лежал под салфеткой. Там, где всегда.
Два оборота. Щелчок. Я выдвинула ящик.
Там лежала она. Плотная прозрачная папка. Мой «бумажный щит».
Я не доставала её несколько лет. С тех пор, как переоформляла счета после того, как осталась одна.
Свидетельство о праве собственности. Розовая бумага с водяными знаками. И свежая выписка из ЕГРН. Я её заказала в центре госуслуг неделю назад, словно чувствовала. Когда Игорь впервые заикнулся о «размене».
Посмотрела на себя в зеркало. Сняла бигуди. Расчесала седые волосы. Надела очки — те, что для чтения документов, в строгой оправе.
Халат менять не стала. В этом доме я имею право ходить хоть в короне, хоть в мешке.
В коридоре слышались голоса.
— ...ну, если скинете тысяч триста, то за две недели найдем покупателя, — вещал риелтор.
— Район ликвидный.
— Договорились! — радостно потирал руки Игорь.
— Триста так триста. Главное скорость.
Я вышла из комнаты. Папка холодила ладонь.
Кто здесь хозяин
Игорь стоял спиной ко мне. Показывал рукой на ванную:
— Сантехнику, конечно, под замену, тут всё старое...
— Молодой человек.
Мой голос прозвучал тихо. Но в бетонной коробке коридора он ударил, как хлыст.
Риелтор обернулся. Игорь дернулся. На его лице застыла глупая, снисходительная улыбка.
— Елена Викторовна, ну идите чайку попейте, мы тут дела решаем, — начал было зять.
Я смотрела не на него. Я смотрела прямо в глаза гостю в плаще.
— Вы проводите осмотр объекта недвижимости? — спросила я ледяным тоном.
— Э-э... да, — растерялся Алексей.
— Оценка рыночной стоимости.
— Прекрасно, — кивнула я.
— А теперь ответьте мне на один вопрос. Как профессионал. Чье согласие нужно для продажи квартиры?
— Собственника, разумеется, — он перевел взгляд с меня на Игоря.
— Но ваш зять сказал...
— Мой зять, — я выделила это слово с особым удовольствием,
— здесь никто.
Я раскрыла папку. Достала розовый бланк и выписку.
— Взгляните на графу «Вид права».
Риелтор взял бумагу. Пробежал глазами. Его брови поползли вверх.
— Собственность... единоличная... — бормотал.
— Именно. Никаких долей. Никакой совместной собственности. Дети здесь только зарегистрированы. У них есть право пользования, пока я добрая. Но права распоряжения у них нет.
Игорь побледнел. Но красные пятна пошли по его шее.
— Мам, ты чего устроила? — зашипел он.
— Мы же договорились! Мы же семья!
— Кто договорился? — я повернулась к нему.
— Ты договорился? С кем? С голосами в своей голове?
Риелтор аккуратно положил свидетельство на тумбочку. Он был опытным и сразу почуял неладное. Скандал денег не приносит.
— Квартира не продается, — отчеканила я.
— Вызов ложный. Извините за потраченное время. Претензии по оплате можете предъявить гражданину, который вас пригласил.
Я видела, как меняется лицо зятя. От растерянности — к злости. Он понимал: его план рушится прямо сейчас.
— Ты не посмеешь, — процедил он. —
Ты же не выгонишь родную дочь?
В этот момент на кухне звякнула ложка. Лена всё слышала. И молчала.
Щелчок замка
Риелтор Алексей оказался умнее, чем выглядел. Он молча снял бахилы и сунул их в карман плаща, чтобы не мусорить. Коротко кивнул мне:
— Извините. До свидания.
Потом повернулся к Игорю. Взгляд у него стал колючим, профессиональным.
— Молодой человек, выезд стоит две тысячи. Номер карты скину в мессенджер. И больше нам не звоните. Мы с сомнительными схемами не работаем.
Дверь закрылась мягко. Но в тишине этот щелчок прозвучал оглушительно.
Игорь стоял посреди коридора. Красный, раздувшийся. Похожий на обиженного подростка-переростка.
— Сомнительные схемы? Я?! — взвизгнул он.
— Я для семьи стараюсь! Мам, ты хоть понимаешь, что наделала? Это был лучший агент в районе!
— Я тебе не «мам», — сказала я спокойно. Даже слишком спокойно. Внутри вместо бури была ледяная пустыня.
— И не смей повышать голос в моем доме.
На шум из кухни вышла Лена. Глаза красные. Телефон сжат в руке так, что пальцы побелели.
— Мам, ну зачем так резко? — затянула она привычным тоном вечной жертвы.
— Можно же было по-хорошему. Игорь просто хотел как лучше. Нам правда тесно.
— Тесно? — я переспросила это слово, будто пробовала его на вкус.
— Тесно, говоришь.
Я прошла в гостиную. Села в кресло. Спина прямая, руки на подлокотниках. Как на троне. Или на электрическом стуле — смотря с какой стороны смотреть.
— Сядьте. Оба.
Они переглянулись и опустились на диван. Как два нашкодивших школьника перед директором. Только школьникам обычно стыдно. А этим было просто досадно, что их поймали.
Срок — тридцать дней
— Так, — начала я.
— Давайте подведем итог вашей «заботы». Вы живете здесь три года. Ни копейки за коммуналку я не видела. Продукты — каждый сам за себя, но мой сыр из холодильника исчезает стабильно. Ремонт? Игорь, ты полку в ванной прибивал полгода. Пока она мне на ногу не упала.
— Ну началось... — закатил глаза зять.
— Старая песня. Я работаю, я устаю!
— А сегодня, — я перебила его, не повышая голоса,
— вы решили продать мою квартиру. При мне живой. Обсуждали, куда меня деть: в студию или сразу в богадельню.
— Это пансионат! — встряла Лена.
— Там уход, медицина...
— Молчать.
Я сказала тихо, но дочь осеклась.
— Я слышала ваш разговор. «Бабка согласна, она просто не понимает». Так вот. Бабка всё прекрасно понимает.
Я взяла со столика ту самую розовую бумагу. Постучала по ней пальцем.
— Выписка из ЕГРН. Заказала неделю назад. Знаете, зачем? Чтобы убедиться, что вы за спиной не провернули какую-нибудь дарственную. Нынче никому верить нельзя. Даже родным детям. Особенно им.
Лена всхлипнула. Игорь сидел насупившись и сверлил взглядом ковер.
— У вас месяц, — сказала я.
В комнате повисла тишина. Тягучая. Плотная. Слышно было, как тикают старые часы на стене.
— В смысле — месяц? — переспросил Игорь. Голос у него дрогнул.
— В прямом. Тридцать календарных дней. На поиск съемного жилья. Ипотеки. Коробки из-под холодильника. Мне всё равно. Через месяц я меняю замки.
— Мама! — вскрикнула Лена.
— Ты нас выгоняешь? Родную дочь?
— У родной дочери есть муж. Мужчина. Глава семьи, который так печется о расширении жилплощади. Вот пусть и расширяет. Сам. За свой счет. А не за счет меня.
— Да куда мы пойдем?! — взорвался Игорь, вскакивая.
— У нас денег нет даже на залог! Мы же на продажу рассчитывали!
— Это ваши проблемы, — я встала. Разговор был окончен.
— Кстати, Игорь. Две тысячи риелтору переведи сейчас. Не позорься окончательно.
Я ушла на кухню.
Руки, которые до этого были спокойны, вдруг мелко задрожали. Я налила себе воды. Стакан звякнул о зубы.
Сердце колотилось. Было ли мне жалко их? Да, где-то в глубине души. Той самой, материнской, которая привыкла всё прощать. Но разум — холодный, злой разум, закаленный девяностыми и одиночеством, говорил: всё правильно.
Если не отрезать сейчас, они сожрут меня по кусочкам. Сначала квартиру, потом пенсию, а потом и саму жизнь.
Рано меня провожаете
Месяц прошел как в тумане.
Они не верили до последнего. Думали — попугаю и отойду. Игорь ходил павлином. Лена демонстративно пила успокоительное и жаловалась подругам по телефону на «маразм» матери.
Но когда за неделю до срока я принесла в прихожую стопку пустых коробок из супермаркета, до них дошло.
Съехали они ровно в тридцатый день. Шумно. Со скандалом, хлопаньем дверями и проклятиями. Игорь напоследок крикнул, что ноги их здесь больше не будет. И стакана воды я не дождусь.
— Рано вы со мной прощаетесь, — ответила я ему в спину, стоя на пороге. — Я еще на ваших проводах простужусь.
Когда за ними захлопнулась дверь, я повернула вертушку замка. Два оборота. Щелк. Щелк.
Потом прошла по квартире. Пусто. Тихо.
В прихожей валялся забытый Игорем тапок. В ванной сиротливо висело полотенце Лены.
Я села на диван. Тот самый, где они делили мои миллионы.
Одиноко? Возможно. Страшно? Нет.
Чераз три года я чувствовала себя хозяйкой. Не приживалкой, не «бабушкой», не помехой, которую надо подвинуть ради «евро-формата». Я была дома.
Я достала телефон. Нашла номер мастера по замкам.
— Алло? Здравствуйте. Мне нужно поменять личинку. Да, сегодня. Да, срочно. И еще... вы глазок дверной можете поменять? На видеозвонок. Чтобы я видела, кто пришел, не подходя к двери.
Вечером я заварила себе чай. С чабрецом, как я люблю.
Села у окна. Внизу, во дворе, играли дети, шумели машины. Жизнь шла своим чередом.
Может, я поступила жестоко? Может, «родная кровь» должна терпеть всё, даже предательство? Соседки у подъезда наверняка осудят. Скажут: «Зверь, а не мать».
Пусть говорят. Зато у меня есть крыша над головой. И ключ, который открывает эту дверь только для тех, кого я действительно хочу видеть.
А вы бы смогли выставить детей за дверь после такого? Или всё-таки надо было пожалеть и стерпеть?
Если узнаете в этой истории знакомые интонации, подпишитесь: дальше будет еще про родню и тихую женскую силу.
P.S. С документами она молодец. А что дальше?