Нина Петровна сняла с верхней полки сервиз, который доставала только по праздникам, и тут же пожалела: чашки тяжёлые, пальцы не слушаются, а в голове стучит одна мысль — успеть, пока не приехали. Она поставила коробку на стол, аккуратно раздвинула бумагу, проверила, не звенит ли. Сервиз был целый, но она всё равно пересчитала: шесть чашек, шесть блюдец, сахарница. Потом закрыла шкаф и задержала ладонь на дверце, будто так можно удержать порядок.
На плите тихо кипела кастрюля с картошкой для салата. На подоконнике остывал противень с курицей, накрытый полотенцем. В холодильнике — селёдка под шубой в стеклянной форме, которую она вчера вечером собирала, когда уже хотелось лечь. Торт она забрала утром из кондитерской, поставила на верхнюю полку, чтобы не трогали, и теперь время от времени открывала дверцу и смотрела, как он стоит — ровный, белый, с ягодами по краю. «Главное — не уронить», — сказала себе, хотя знала: уронить можно не только торт.
Она не просила детей помогать. Это было её правило, почти привычка: не нагружать, не вмешиваться, не напоминать. Они взрослые, у них работа, семьи, кредиты, свои болезни. Она говорила это всем, и особенно себе, когда ночью просыпалась от боли в коленях и думала, что завтра опять надо в поликлинику, а потом ещё в магазин. «Сама справлюсь», — повторяла она, и в этих словах было что-то вроде гордости и что-то вроде страха.
Телефон лежал на столе рядом со списком дел. Список был короткий, но каждая строчка тянула за собой ещё две: «нарезать», «поставить», «разогреть», «позвонить». Она открыла мессенджер, посмотрела на переписку с детьми. Вчера она написала: «В два часа, как договаривались. Не опаздывайте, пожалуйста». Ответы были разные: один — «Ок», другой — «Постараюсь», третий — «Мы с детьми, может, чуть позже». Она не стала уточнять, насколько позже. Не хотела выглядеть требовательной.
К двум часам стол был накрыт. Скатерть — белая, с вышивкой по краю, которую она берегла. Тарелки расставлены, салфетки сложены. Она поставила вазу с тюльпанами, купленными на рынке, и вдруг почувствовала усталость так резко, будто кто-то выключил внутри свет. Села на табурет, прислонилась спиной к холодильнику. «Сейчас придут, и всё пойдёт само», — подумала она и тут же поймала себя на том, что ждёт не радости, а напряжения.
Первой пришла старшая — Света. Она всегда приходила первой, как будто это было её право и её обязанность. С порога сняла обувь, не разуваясь до конца, уже заглядывала на кухню.
— Мам, ты опять одна всё делала? — спросила она, и в голосе было не столько сочувствие, сколько упрёк.
Нина Петровна улыбнулась.
— Да что там делать. Всё готово. Проходи, руки помой.
Света поставила на стол пакет с фруктами и коробку конфет.
— Я взяла хорошие, — сказала она, будто оправдывалась перед кем-то невидимым. — И сок детям.
Нина Петровна кивнула, хотя ей хотелось сказать: «Не надо было». Но она не сказала. Она никогда не говорила «не надо», если уже принесли.
Через десять минут пришёл средний — Саша. Он вошёл шумно, с пакетом в одной руке и телефоном в другой.
— Мам, с днём рождения! — он обнял её быстро, как на бегу. — Пробки адские.
— Проходи, — сказала она. — Снимай куртку.
Он поставил пакет на пол, не разглядывая, и сразу начал искать глазами розетку.
— Мне надо зарядить, — объяснил он. — Я на связи.
Нина Петровна показала на удлинитель у стены. Саша сел, пролистал что-то, и только потом достал из пакета бутылку вина и коробку с тортом поменьше.
— Это на всякий случай, — сказал он. — А то вдруг ваш не понравится детям.
Нина Петровна почувствовала, как внутри что-то сжалось: её торт, её «главный», уже оказался под вопросом. Она снова улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она. — Поставь в холодильник, там место есть.
Он открыл холодильник, увидел её торт, присвистнул.
— Ого. Ты размахнулась.
— Юбилей всё-таки, — тихо ответила она.
Младшая — Катя — опаздывала. Нина Петровна смотрела на часы, потом на дверь, потом снова на часы. Света уже успела поправить салфетки и сказать, что курица суховата на вид, хотя не пробовала. Саша спросил, где можно поставить машину, потому что во дворе всё занято, и начал рассказывать, как его на работе «достали».
Когда Катя наконец пришла, в квартире стало теснее. Она вошла с двумя детьми, с рюкзаком на плече и пакетом в руках, где торчали бумажные тарелки.
— Мам, прости, мы задержались, — сказала она, не поднимая глаз. — У младшего температура была, я не могла сразу.
Нина Петровна подошла, потрогала лоб внука.
— Ничего, — сказала она. — Проходите. Снимайте обувь. Давай я куртки повешу.
Катя отдала ей куртку, и Нина Петровна почувствовала, как тяжело ей держать на руках чужую суету. Но она всё равно повесила, аккуратно расправила рукава.
— Ты бы позвонила, — сказала Света, уже раздражённо. — Мы тут сидим, ждём.
— Я писала, — ответила Катя. — Ты не читала.
— Я не обязана сидеть в телефоне, — отрезала Света.
Нина Петровна быстро вмешалась.
— Девочки, ну что вы. Садитесь. Сейчас будем есть.
Она разлила по бокалам, разложила салаты. Руки дрожали чуть заметно, и она старалась держать ложку крепче. Дети говорили одновременно: кто про школу, кто про работу, кто про ипотеку. Внуки тянулись к конфетам. Нина Петровна ловила себя на том, что слушает не смысл, а интонации, как будто по ним можно заранее понять, где рванёт.
Первые тосты прошли ровно. Саша сказал что-то про «самую лучшую маму», Света — про «здоровья и чтобы ты меньше переживала», Катя — про «спасибо, что всегда рядом». Нина Петровна кивала, улыбалась, говорила «спасибо», и внутри у неё поднималось тёплое, почти детское желание поверить, что всё правда, что они действительно рядом.
Потом Саша спросил:
— Ну что, как с подарком? Мы же договаривались, что скинемся на путёвку. Я перевёл свою часть ещё на прошлой неделе.
Света подняла брови.
— На какую путёвку? — спросила она. — Мы обсуждали санаторий, но я говорила, что это бессмысленно. Маме надо ремонт в ванной доделать. Там плитка отходит.
Катя вздохнула.
— Ремонт — это опять бесконечно. И кто будет контролировать? Ты? — она посмотрела на Свету. — Ты же потом скажешь, что всё на тебе.
Света поставила вилку.
— А на ком, по-твоему? — голос у неё стал выше. — Я одна тут бегаю. Я маму по врачам вожу, я к ней захожу. А ты приезжаешь раз в месяц и рассказываешь, как устала.
Катя покраснела.
— Я работаю, Свет. И дети. И я тоже звоню.
— Звонишь, — повторила Света. — Звонки не меняют памперсы.
Саша попытался пошутить:
— Давайте без памперсов за столом, а?
Но шутка не легла. Нина Петровна почувствовала, как у неё холодеют ладони. Она потянулась к хлебу, чтобы занять руки.
— Девочки, — сказала она мягко. — Не надо. Я же не лежачая. Мне никто памперсы не меняет.
— Пока, — тихо сказала Света.
Саша откинулся на спинку стула.
— Слушайте, — сказал он, уже раздражённо. — Я вообще не понимаю, почему мы каждый раз это обсуждаем. Я тоже помогаю. Я деньги даю. Я за сиделку платил, когда мама руку сломала.
Катя посмотрела на него.
— Ты платил один месяц, — сказала она. — Потом сказал, что у тебя кредит.
— Потому что у меня кредит! — Саша ударил ладонью по столу, бокал дрогнул. — А у тебя что, нет? Ты просто умеешь красиво говорить.
Нина Петровна быстро подхватила бокал, чтобы не пролилось. Сердце стукнуло сильнее.
— Давайте лучше про хорошее, — сказала она и попыталась улыбнуться. — Вспомните, как мы на даче…
— Мам, — перебила Света. — Не уходи. Мы не про дачу. Мы про то, что всё всегда на мне.
— На тебе, — повторила Катя, и в её голосе появилась усталость. — Ты сама так устроила. Ты сама не даёшь никому сделать по-своему. Ты приходишь и говоришь: «Я лучше знаю». И потом обижаешься, что ты одна.
Света резко повернулась к ней.
— Это ты сейчас про меня? — спросила она. — Ты серьёзно?
Саша хмыкнул.
— Вот, началось. Я же говорил, что юбилей — плохая идея. Надо было просто перевести деньги и всё.
Нина Петровна почувствовала, как слова «плохая идея» режут её, будто она виновата в самом факте праздника. Она снова попыталась сгладить.
— Саша, ну что ты. Я рада, что вы все пришли. Давайте не будем…
— Мам, — Катя посмотрела на неё прямо. — Ты всегда так. Ты всегда говоришь «не будем». А потом мы разъезжаемся, и у каждого остаётся своё. И ты потом звонишь мне ночью и плачешь, что Света на тебя давит. А Свете ты говоришь, что я безответственная. Ты всех миришь, а мы потом друг друга ненавидим.
Нина Петровна замерла. Она не ожидала, что Катя скажет это вслух, при всех. Внуки притихли, один из них перестал жевать и смотрел на взрослых широко раскрытыми глазами.
Света побледнела.
— Ты что несёшь? — спросила она. — Мама мне никогда такого не говорила.
Нина Петровна почувствовала, как к горлу подступает жар. Она хотела сказать: «Катя, не надо», хотела перевести на чай, на торт, на что угодно. Но внутри вдруг поднялось другое чувство, тяжёлое и ясное. Она увидела себя со стороны: как она годами подставляла плечо под чужие слова, как говорила каждому то, что тот хотел услышать, лишь бы не было скандала. И как теперь этот скандал всё равно сидит за её столом.
Саша тихо сказал:
— Мам, ты правда так делала?
Он не обвинял, он спрашивал, но в вопросе было то, что не говорят вслух: «Ты нас сталкивала?»
Нина Петровна поставила вилку. Руки у неё дрожали сильнее, и она спрятала их под стол.
— Я делала так, как умела, — сказала она. Голос получился ровный, даже чужой. — Я хотела, чтобы вы не ругались. Чтобы вы… оставались семьёй.
— А мы не семья? — резко спросила Света.
Нина Петровна посмотрела на неё. На старшую, которая всегда была «надо», «правильно», «держать». На среднего, который устал и защищается нападением. На младшую, которая прячется за детьми и усталостью.
— Мы семья, — сказала она. — Но вы взрослые. И вы имеете право злиться друг на друга. Только не надо делать вид, что я должна это исправлять.
Света открыла рот, но Нина Петровна продолжила, пока не передумала.
— Я больше не буду говорить каждому своё, чтобы вы не ссорились. И не буду слушать, кто из вас лучше. Я не судья. И не приз. Я устала.
В комнате стало тихо. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Катя опустила глаза. Саша смотрел в стол. Света сидела прямо, как на собрании.
— То есть ты хочешь сказать, — медленно произнесла Света, — что я виновата?
— Я хочу сказать, что я не буду выбирать, — ответила Нина Петровна. — И не буду оправдываться. Ты много делаешь, Света. Я это знаю. Но ты делаешь это так, будто потом можно предъявить счёт.
Света резко встала.
— Прекрасно, — сказала она. — Значит, я ещё и предъявляю. Ладно.
Она пошла в прихожую, громко двигая стул. Нина Петровна услышала, как она берёт сумку, как застёгивает молнию. Саша поднялся следом.
— Свет, подожди, — сказал он, но не пошёл за ней. Он стоял, будто не знал, куда себя деть.
Катя тихо сказала:
— Мам, я не хотела так… Просто…
— Я знаю, — ответила Нина Петровна. И вдруг поняла, что действительно знает: Катя не хотела разрушить, она хотела перестать жить в этой липкой привычке молчать. Нина Петровна сама её этому научила.
Света вернулась на кухню уже в куртке.
— Я поеду, — сказала она. — Мне ещё детей забирать.
— Возьми с собой, — Нина Петровна кивнула на контейнеры. — Там салаты. И курицу.
— Не надо, — отрезала Света.
Нина Петровна не стала уговаривать. Это было самым трудным: не побежать следом, не схватить за рукав, не сказать «ну прости». Она просто стояла у стола и смотрела, как Света надевает обувь.
Дверь закрылась. Звук был бытовой, привычный, но после него в квартире стало пусто.
Саша почесал затылок.
— Мам, я… — начал он.
— Саша, — сказала Нина Петровна. — Ты можешь остаться, если хочешь. Или ехать. Я не буду держать.
Он посмотрел на неё, будто увидел впервые.
— Я, наверное, поеду, — сказал он тихо. — Но я завтра заеду. Ладно?
— Ладно, — ответила она.
Катя осталась. Дети сидели в комнате и смотрели мультик на телефоне, звук был почти на нуле. Нина Петровна собрала тарелки, отнесла в раковину. Вода была горячая, пар поднимался, и ей стало легче от простого действия: намылить, смыть, поставить сушиться. Грязная посуда не спорила.
Катя подошла, взяла полотенце.
— Давай я помогу, — сказала она.
Нина Петровна кивнула. Они мыли молча. Потом Катя тихо спросила:
— Ты правда устала от нас?
Нина Петровна вытерла руки, повесила полотенце на крючок.
— Я устала быть между вами, — сказала она. — Я не хочу больше слушать, кто сколько. Мне важно, чтобы вы договорились между собой. Без меня.
Катя кивнула, и в глазах у неё блеснуло.
— Я могу брать тебя к врачу раз в две недели, — сказала она быстро, будто боялась передумать. — По вторникам у меня можно перестроить график. И я могу платить за лекарства, если ты скажешь, сколько.
Нина Петровна почувствовала, как внутри поднимается привычное желание сказать: «Не надо, я сама». Она почти произнесла это, но остановилась.
— Хорошо, — сказала она. — Я напишу список. И мы сделаем общий чат, где будет расписание. Чтобы не было потом: «я думала, ты».
Катя улыбнулась с облегчением.
— А Света? — спросила она.
— Света сама решит, — ответила Нина Петровна. — Я ей не буду звонить сегодня. Пусть остынет.
Слово «остынет» напомнило ей про торт. Она открыла холодильник. Её торт стоял на месте, но теперь казался чужим, как декорация к празднику, который не состоялся. Она достала его, поставила на стол. Крем был плотный, ягоды блестели.
В комнату заглянул старший внук, Ваня. Он держал в руках ложку.
— Баб, а торт будет? — спросил он осторожно.
Нина Петровна посмотрела на него и вдруг почувствовала, что может улыбнуться по-настоящему.
— Будет, — сказала она. — Только мы его сейчас порежем. Без свечей.
Катя принесла нож, нашла блюдца. Нина Петровна разрезала торт ровными кусками, стараясь не давить. Один кусок положила Ване, другой — младшему, третий — Кате. Себе взяла маленький, почти крайний.
Они ели на кухне, и в тишине было слышно, как дети шуршат салфетками. Нина Петровна смотрела на крошки на скатерти и думала, что завтра она не будет собирать всё одна. Не потому что дети вдруг станут другими, а потому что она перестанет делать вид, что ей не тяжело.
Когда Катя укладывала детей и собиралась уходить, Нина Петровна проводила её до двери.
— Мам, — Катя задержалась на пороге. — Ты не обиделась?
— Я обиделась давно, — спокойно сказала Нина Петровна. — И давно простила. Но теперь я не буду молчать, когда мне плохо. И не буду слушать ваши счёты за моим столом.
Катя кивнула, будто приняла правило.
Нина Петровна закрыла дверь, вернулась на кухню. На столе стояли три тарелки с недоеденными кусками, нож лежал рядом, липкий от крема. Она собрала тарелки, убрала в раковину, выключила свет над плитой. В комнате было темнее, но спокойнее.
Она взяла телефон, открыла список контактов и не стала никому звонить. Вместо этого написала в заметках: «Врачи — вторник, лекарства — список, коммуналка — по квитанциям, ремонт — только по договорённости». Потом добавила: «Не обсуждать друг друга со мной». Прочитала и почувствовала, как внутри появляется твёрдость, которой раньше не было.
Торт действительно остыл. И вместе с ним остыло её привычное желание спасать праздник любой ценой. Она поставила остатки в контейнер, закрыла крышку и убрала в холодильник на нижнюю полку, чтобы завтра было удобно достать. Потом села на табурет, прислонилась к стене и позволила себе просто сидеть в тишине, не придумывая, как всё исправить.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.