Уроки начались на рассвете. Карабай не давал передышки. Он вёл Анну в небольшую лощину за лагерем, где никто не мешал. Небо над головой было бледно-сиреневым, и в воздухе висела предрассветная прохлада, пахнущая полынью.
— Забудь про шум, — сказал он, вкладывая в её руки винтовку. — Теперь твой друг — тишина. И терпение. Волк не лает на луну. Он ждёт.
Он учил её не просто целиться. Он учил её сливаться: опускаться на одно колено так, чтобы силуэт ломался в траве, замирать, регулируя дыхание, чтобы грудь не вздымалась. Он приносил сухие ветки и ставил их в двадцати, сорока, шестидесяти шагах.
— Не в ветку целись. В сердце ветки. В самую её суть, — бормотал он, стоя сзади и наблюдая, как дрожит мушка на конце её ствола.
Первый выстрел, сделанный из этой новой, замершей позы, прозвучал неожиданно даже для неё самой. Ветка дёрнулась и упала.
— Есть, — коротко бросил Карабай. — Теперь ещё пятьдесят раз, пока рука не запомнит дорогу сама.
Плечо ныло, глаза слезились от напряжения, но Анна стреляла. С каждым разом страх перед оружием уходил, сменяясь холодной концентрацией. Это был не инструмент паники, а инструмент расчета. Пока она училась, Иван был рядом. Карабай распорядился, чтобы мальчик присутствовал. Его усаживали на расстеленный войлок в стороне.
— Пусть привыкает к звуку, — говорил старик. — Чтобы не вздрагивал. Тишина нужна до выстрела, а не после.
Иван, поначалу пугавшийся хлопка, скоро стал относиться к нему как к части пейзажа — как к грому или крику птицы. Он сидел, что-то лепетал, играл камешками, а потом и вовсе засыпал под монотонные команды Карабая и сухой треск выстрелов.
Однажды после урока, когда солнце уже пекло немилосердно, Карабай не отпустил её сразу. Он присел на корточки, вырвал стебель полыни и протянул Ивану. Тот потянулся, схватил, и тут же сморщился от горького запаха.
— Вот, — сказал Карабай. — Первый урок. Запомни этот запах, джигит. Горький, сильный. Его ветер приносит перед бурей и перед бедой. Им лечатся овцы. Им можно отогнать злых духов. Запомни.
Иван, конечно, ничего не понял, но серьёзно смотрел на старика, сжимая стебелёк в кулачке. Анна смотрела на эту сцену, и в её душе боролись два чувства: благодарность и жгучая тревога. Его учили. Его готовили к миру, в котором надо выживать с пелёнок.
Шли дни. Напряжение в стойбище не спадало. Пастухи, возвращавшиеся с дальних выпасов, докладывали: лагерь чужаков не сдвинулся. Дымок от их костра был виден в ясную погоду как тонкая, грязная нить на горизонте. Это было похоже на затянувшуюся осаду.
Как-то вечером к юрте Анны подошла Айгуль. В руках у неё был свёрток.
— Это тебе, Анна-апа, — девушка говорила шёпотом, хотя кругом никого не было. — От женщин.
Анна развернула ткань. Там лежала одежда. Но не её привычная, перешитая из старого. Это было киргизское женское платье — длинное, стёганое, тёмно-синее, с вышитым красным узором по подолу и рукавам. И маленький, сшитый в точности по той же мерке, чапанчик для Ивана.
— Мы думали... если придётся показываться... пусть видят не русскую беглянку, а нашу сестру. И её сына, — смущённо сказала Айгуль.
Анна не могла вымолвить ни слова. Она прижала платье к груди, и ком встал в горле. Эта одежда была не маскировкой. Это был акт признания. Они не просто прятали её — они меняли её, встраивая в свой узор, свою общину...
На следующее утро она надела платье. Тяжёлая, тёплая ткань непривычно облегала плечи, пахла дымом и травами. Она выглядела в нём чужой и своей одновременно. Кунай, увидев её, кивнула одобрительно.
— Теперь лицо, — сказала старуха. — Солнце и ветер уже сделали своё, но взгляд... взгляд слишком прямой. Слишком открытый. Научись смотреть немного исподлобья, как будто щуришься от дальнего вида. И не смотри чужакам в глаза. Это вызов.
Ивана нарядили в его маленький чапан. Он казался совсем крошечным степнячком. Анна смотрела на него и думала, что Платон, наверное, улыбнулся бы, увидев своего сына таким.
Ночь, когда всё случилось, была безлунной и невероятно тёмной. Степь тонула во мраке, и только Млечный Путь раскинулся над головой ослепительным, холодным шлейфом. Анна спала чутко, и её разбудил не звук, а его отсутствие. Стихли даже сверчки. Она открыла глаза в полной темноте и поняла — что-то не так.
Она осторожно подползла к входу. И тут до неё донеслось: сначала тихое, похожее на крик совы, уханье, а потом — отчаянный, яростный лай собак из дальнего края стойбища, у загонов. И в этом лае была не тревога, а ярость и боль.
Анна схватила винтовку. Сердце колотилось, но руки были спокойны. Холодная ясность, которой учил Карабай, накрыла её как колпак. Она выглянула наружу. В лагере уже поднималась тревога — крики, топот, где-то мелькнул огонёк факела. Но основная сумятица была там, у овец. «Отвлекающий манёвр» — пронеслось в её голове.
И в этот момент она увидела их. Две тени, низкие и быстрые, отделились от общего хаоса и двинулись прямо к её юрте. Они шли не крадучись, а уверенно и быстро, как те, кто точно знает куда и зачем.
Она отползла от входа, встала на одно колено в центре юрты, у самого очага. Подняла винтовку. Прицелилась в смутный прямоугольник двери, за которым копошился мрак. В ушах стоял голос Карабая: «Не в человека. В дверной проём. В пространство, которое он должен занять». Она отвела указательный палец от спускового крючка и положила его вдоль ствола. «Жди. Жди, пока не увидишь силуэт».
Шаги стали громче. Грубый голос снаружи рявкнул:
— Выходи, Анна! Тарас ждать устал!
Иван, разбуженный криком, захныкал в люльке. Его плач стал последней каплей. Одна из теней дёрнула полость. В проёме, на фоне чуть более светлого неба, чётко вырисовалась фигура мужчины, переступающего порог.
Время остановилось. Анна увидела не врага, а мишень. Чёткий, тёмный силуэт. Её палец сам лёг на спуск. Дыхание остановилось.
Раздался выстрел. Он оглушил её в замкнутом пространстве юрты. Грохот смешался с коротким, хриплым выдохом и тяжёлым стуком падающего тела.
Вторая тень за дверью вскрикнула от неожиданности. Анна, действуя на чистом инстинкте, мгновенно перезарядила затвор. Сквозь звон в ушах она услышала бегущие шаги — но не вперёд, а прочь, растворяющиеся в ночной тревоге лагеря.
Она не двигалась, всё ещё держа винтовку наготове, вслушиваясь в тишину, которая теперь была нарушена лишь её собственным бешеным дыханием и испуганным плачем Ивана. Перед ней, в двух шагах, лежало тёмное, неподвижное пятно. От него пахло порохом, кровью и чужим потом.
Дверь снова распахнулась. На пороге, освещённый сзади факелом, стоял Карабай. Его взгляд скользнул по ней, по винтовке в её руках, по фигуре на земле. Ничего не спрашивая, он шагнул вперёд, наклонился, перевернул тело. Лицо незнакомца, искажённое гримасой, было ей незнакомо. Это был не Тарас.
— Один? — хрипло спросил Карабай.
— Второй... убежал, — с трудом выдавила Анна.
Карабай кивнул, встал и вышел, бросив через плечо:
— Успокой дитя....
Анна опустила винтовку. Руки вдруг затряслись с такой силой, что оружие едва не выпало. Она сделала шаг к люльке, к плачущему Ивану, но сначала ей пришлось опереться на сундук, чтобы не упасть. В голове гудело одно: «Я убила человека. Я убила человека». Но под этим гулом, глубже, жило другое знание, твёрдое и неоспоримое: «Он пришёл за мной и за моим сыном. И он не войдёт сюда никогда».
Она глубоко вдохнула, выдохнула, заставила дрожь утихнуть. Потом подошла к люльке, взяла на руки перепуганного, рыдающего Ивана.
— Всё... всё, сынок, — шептала она, качая его, и её голос звучал чужим, но твёрдым. — Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст. Никому.
За стенами юрты слышались голоса, топот, ржание лошадей. Война, которую она ждала, пришла. И первая её битва была выиграна. Ценой, которую она ещё не могла осознать. Но выбор был сделан. Она больше не беглянка. Она — волчица, защищающая своё логово. И у неё были клыки.
Плач Ивана постепенно сменился прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе утих. Он прижался к материнской шее, и его тёплое, тяжёлое дыхание стало ровным. Анна стояла посреди юрты, не в силах отвести взгляд от тёмного пятна на узорчатом кошме. Воздух внутри был густым, спёртым, пропитанным запахами выстрела, крови и полыни, растёртой под сапогами. Лёгкий предрассветный ветерок, врываясь в открытый проём, шевелил полость и понемногу развеивал этот тяжкий дух.
Внезапно у входа появилась Кунай. Старуха, обычно невозмутимая, выглядела собранной и суровой. Она молча вошла, бросила быстрый, оценивающий взгляд на Анну и на тело, затем подошла к очагу и грубо, кочергой, разворошила холодную золу, подбросила щепок. Огонь вспыхнул, осветив юрту трепещущим, живым светом. В этом свете всё стало ещё более осязаемым и страшным.
— Садись, — приказала Кунай, не глядя на неё. — Дай дитя.
Анна машинально передала ей спящего Ивана. Её руки были пусты, и они снова задрожали. Она опустилась на корточки у огня, протянула к теплу ладони, но они не чувствовали жара.
Со стороны входа послышался шум. Двое мужчин из рода, молчаливые и сосредоточенные, вошли внутрь. Они даже не взглянули на Анну. Быстро, привычно, они обернули тело в старый войлок, перетянули верёвками и вынесли прочь. Следом за ними вошла Айгуль с вёдрами воды и пучком сухой травы. Девушка бледная, но руки у неё не дрожали. Она, не говоря ни слова, принялась смачивать и тереть то место на кошме, где лежал убитый. Резкий, металлический запах крови стал смешиваться с горьковатым ароматом степных растений.
Кунай, укачивая Ивана, налила из котла в пиалу дымящегося отвара и сунула её в руки Анне.
— Пей. Это не для сна. Это для ясности. Чтобы душа не разбежалась из тела.
Отвар был горьким и обжигающим. Анна сделала глоток, потом другой. Постепенно жгучая волна прошла по всему телу, и странным образом дрожь стала утихать, уступая место ледяной, пустой тяжести.
— Он... он умер? — тихо спросила она, глядя в чашу.
— Умер, — безразлично подтвердила Кунай. — Ты стреляла в грудь. Учил же тебя Карабай: не ранить, а останавливать. Остановила. Чего спрашиваешь?
— Я никогда... — начала Анна и замолчала.
— И слава Богу, что не приходилось, — отрезала старуха. — А сейчас пришлось. Твоя юрта. Твой порог. Твой сын. Тебе и решать, кто через него переступит. Теперь пойми другое: один пришёл сюда. Другой убежал. Он побежит к своему хозяину. И тогда тот поймёт, что ты не заяц. Что здесь тебя не просто прячут. Здесь тебя охраняют. И сама ты уже не овца.
Анна подняла наконец глаза и встретилась взглядом с Кунай. В тёмных, сморщенных глазах старухи не было ни осуждения, ни страха. Была лишь суровая, уставшая правда.
— Что теперь будет? — спросила Анна.
— Теперь, — сказала Кунай, — будет то, что должно было случиться давно. Открытый разговор.
Рассвет застал стойбище на ногах. Все мужчины, способные держать в руках оружие, были собраны у юрты Карабая. Женщины, бесшумные и быстрые, сгоняли детей в центр лагеря, тушили лишние костры, готовили тюки для быстрого снятия с места. Воздух был чист, прохладен и невероятно прозрачен. На востоке разливалась алая полоса, окрашивая перистые облака в цвет свежей крови. Степь, безмятежная и огромная, лежала перед ними, но теперь в её просторе читалась не свобода, а угроза.
Анну позвали к старейшинам. Она шла через лагерь в своём синем платье, и на неё смотрели. Не с любопытством или страхом, а с молчаливым, тяжёлым вниманием. Она переступила порог большой юрты. Внутри, в полумраке, сидели Карабай, старейшина и ещё несколько уважаемых аксакалов. Лица у всех были каменные.
— Садись, Айна, — сказал старейшина. Голос его был сух, как шелест прошлогодней травы.
Анна села у входа, скрестив ноги по-степному. Руки она положила на колени, чтобы они не дрожали.
— Человек, которого ты убила, был наёмником, — начал Карабай без предисловий. — В кармане у него нашли русские деньги и эту бумагу. — Он бросил на ковёр перед Анной грязный, смятый листок.
Анна не стала его брать. Она боялась прикоснуться.
— Там написано твоё имя. И приметы. И награда. Живой или мёртвой. Для ребёнка — отдельная плата. Твой Тарас не скупится.
В юрте повисла тишина. Анна чувствовала, как каждый взгляд впивается в неё.
— Он теперь знает, где ты, — продолжил старейшина. — И знает, что здесь ему готовы дать отпор. Убежавший расскажет про выстрел..Для такого, как твой бывший муж, это — объявление войны. Он придёт сюда с людьми. С оружием. Не просить, а забирать.
— Я... я уйду, — выдохнула Анна. — Я не хочу, чтобы из-за меня...
— Замолчи, — резко оборвал её Карабай. Его глаза сверкнули в полутьме. — Ты уже не можешь просто уйти. Ты вписала своё имя в нашу книгу. Ты пролила кровь, защищая наш закон гостеприимства и неприкосновенности очага. Ты стала нашей кровью. И мы свою кровь не отдаём.
Старейшина кивнул.
— Если мы дадим тебя увести, мы потеряем лицо перед степью. Перед другими родами. Нас станут считать слабыми. На наш скот начнут совершать набеги, на наши пастбища — посягать. Твоя беда стала нашей бедой. Но наша беда — это наше дело. Мы будем решать его сами.
Анна смотрела на их суровые, непреклонные лица.
— Что же делать? — прошептала она.
Карабай обменялся взглядами с другими.
— Он придёт по тракту, с запада. Ему нужна вода для людей и лошадей. Единственное надёжное место — родник у Чёрных скал. Дорога туда лежит через узкое ущелье. — Он начертил на песке пальцем схему. — Мы не будем ждать его здесь, у юрт, где страдают дети и скот. Мы встретим его там. На своей земле. По своим правилам.
— А я? — спросила Анна.
— Ты будешь там, — сказал Карабай. — Но не впереди. Ты будешь с женщинами, на утёсе, над ущельем. С ружьём. И с задачей. Если дело пойдёт плохо... если они прорвутся... твоя цель — не люди. Твоя цель — их предводитель. Ты узнаешь его?
Анна закрыла глаза. Перед ней встал образ: скуластое лицо, глаза-щелочки, полные холодной ярости, тяжёлые, налитые силой руки. Тарас.
— Узнаю, — сказала она твёрдо, открывая глаза. В них не было больше страха. Была только та же ледяная ясность, что пришла к ней в момент выстрела.
— Хорошо, — кивнул Карабай. — Готовься. У нас есть день, может, два. А теперь иди. Проведи этот день с сыном. Научи его чему-нибудь хорошему. Чтобы было что помнить, если... — Он не договорил, махнул рукой.
Анна вышла из юрты. Рассвет уже разгорелся в полную силу, заливая степь золотым, беспощадным светом. Где-то там, на западе, в этом свете двигался к ней её прошлый кошмар. Но теперь она смотрела на него не спиной беглянки, а лицом воина. У неё был дом, который надо защитить. Сын, которого надо спасти. И род, который стал ей щитом. Она шла к своей юрте, и ветер трепал полы её синего платья — платья киргизской женщины, готовой заплатить за свой очаг любую цену.
День выдался странно тихим и неподвижным. Степь замерла в знойном мареве, ни ветерка не шелохнуло ковыль. Даже привычный гул насекомых казался приглушённым, будто сама природа затаила дыхание в ожидании грозы. Анна провела утро с Иваном. Она не стала прятать его, не суетилась. Она вынесла его на солнце, села у юрты и просто смотрела, как он, сидя на разостланном войлоке, пытается сложить одну каменную чашку в другую. Его пухлые пальчики были неуклюжи, брови сдвинуты в комичном сосредоточении. Он что-то бормотал на своём тайном языке, и в его тёмных глазах отражалось чистое, безоблачное небо.
Анна взяла его на руки, прижала к себе, вдыхая знакомый запах молока, детского пота и степной пыли.
— Ванюша, слушай, — начала она тихо, хотя знала, что он не поймёт. — Маме надо уйти ненадолго. Ты побудешь с тётенькой Кунай. Будешь умничком. Будешь... помнить, что у тебя есть мама. Что она тебя очень любит.
Иван, устроившись у неё на груди, задумчиво сосал свой кулачок, глядя куда-то поверх её плеча. Он улыбнулся, увидев пролетающую бабочку, и потянулся к ней рукой. Анна поймала эту крошечную ладошку, прижала к своим губам. Слёз не было. Была только огромная, всепоглощающая нежность и острое, как лезвие ножа, сознание того, что она может этого лишиться.
К ней подошла Кунай. Старуха несла свёрток.
— Надень это на себя, — сказала она, разворачивая ткань. Там лежала лёгкая, но плотная безрукавка из войлока, старая, поношенная, но прочная. — Стрелять будешь — отдача меньше будет. И... — Она достала из складок своего платья маленький, тусклый серебряный амулет в виде круга с волчьим зубом внутри. — Это моей матери принадлежало. От сглаза. На тебе он сейчас нужнее.
Анна молча надела безрукавку. Кунай надела амулет ей на шею. Холодный металл коснулся кожи.
— Дитя моё не тронут, — сказала старуха, и в её голосе прозвучала сталь. — Пока я жива. Иди и сделай то, что должна. Чтобы он мог жить без страха.
К полудню лагерь преобразился. Юрты не сворачивали, но вокруг них закипела непривычная деятельность. Мужчины точили на брусках длинные ножи и тяжёлые тесаки, проверяли винтовки, сбивались в небольшие группы, где Карабай тихо, без лишних жестов, объяснял план. Лица у всех были замкнутые, сосредоточенные. Женщины молча готовили еду впрок, собирали воду в бурдюки. Даже дети притихли, чувствуя грозовую напряжённость в воздухе.
Анну позвали к коновязи. Для неё и ещё трёх женщин, самых метких и хладнокровных, были приготовлены лошади. Им выдали не карамультуки, а более лёгкие, но точные винтовки.
— Ваша задача — высота, — объяснял один из сыновей Карабая, юноша с умными, быстрыми глазами. — Вы займёте позицию на левом утёсе, над самым узким местом. Видеть будете всё. Стрелять — только по явной команде или... — Он взглянул на Анну, — или если увидите главного. Его нельзя упустить.
Анна кивнула. Она взяла свою винтовку, привычным движением проверила затвор. Руки не дрожали. Внутри была та же пустота и ясность, что заполняла её после выстрела в юрте.
Перед самым выездом к ней подошёл Карабай. Он окинул её взглядом с ног до головы: синее платье, войлочная безрукавка, винтовка в руке.
— Ты помнишь, о чём я говорил? О следе? — спросил он.
— Помню.
— Твой след, Айна, теперь отлит в свинец. Его не стереть. Им можно либо запутать дорогу, либо — проложить её навсегда. Сегодня ты выбираешь, какой будет твоя тропа. — Он положил свою тяжёлую, корявую руку ей на плечо. — Не ищи в толпе. Ищи одного. Вожака стаи. У него всегда особенная стать. Он смотрит не на драку, а поверх неё. Найди его. И помни: ты стреляешь не в человека. Ты стреляешь в прошлое, которое хочет тебя догнать. Пора ему дать отстать.
Он развернулся и ушёл, отдавая последние распоряжения. Анна в последний раз обернулась к своей юрте. На пороге, держа на руках Ивана, стояла Кунай. Мальчик, увидев мать, обращённую в странную, незнакомую сторону, радостно залопотал и потянулся к ней. Анна подняла руку в немом прощании, потом резко повернулась, вставила ногу в стремя и легко вспрыгнула в седло.
Отряд двинулся на запад, оставляя стойбище в знойной дымке. Они ехали не спеша, бережа лошадей. Пейзаж менялся: ровная степь сменилась холмистой, а потом вдали показались тёмные, зубчатые силуэты Чёрных скал. Воздух стал чуть прохладнее, в нём появился запах влажного камня и горькой полыни.
Ущелье, когда они к нему подъехали, оказалось мрачным и внушительным. Два каменных исполина, поросшие редким кустарником, сходились, оставляя лишь узкий, извилистый проход, по дну которого бежал ручей. Тень здесь была густой, почти ночной. Карабай распределил силы: одни залегли среди камней у входа в ущелье, другие поднялись на противоположный от назначенного Анне склон. Её группу повели по крутой, почти козьей тропе на вершину левого утёса.
Подъём был тяжёл. Камни осыпались под ногами, колючие ветки цеплялись за одежду. Наконец они вышли на небольшую, плоскую площадку, замаскированную выступом скалы. Отсюда, как на ладони, было видно всё ущелье, его вход и извилистое ложе. Внизу, у ручья, уже копошились люди Карабая, окончательно маскируя свои позиции.
Анна устроилась за валуном, положила винтовку на камень, приладилась. Отсюда было далеко, больше двухсот шагов. Но место было идеальным. Она видела всё, оставаясь невидимой. Женщины рядом с ней молча заняли свои позиции. Никто не разговаривал.
Они ждали.
Солнце начало клониться к западу, бросая длинные, искажённые тени от скал. В ущелье стало совсем темно и тихо, только ручей журчал свою вечную песню. И тогда Анна увидела их.
Сначала на дальнем конце ущелья, там, где степь сливалась с небом, показалась пыль. Потом — тёмные точки, которые быстро росли, превращаясь в всадников. Их было много, человек двадцать. Они ехали уверенно, без опаски. Впереди, на крупном гнедом коне, ехал человек в тёмной одежде. Даже на таком расстоянии в его посадке, в том, как он держал голову, угадывалась привычка к власти и подавляющая уверенность.
Тарас.
Сердце Анны не заколотилось. Оно, казалось, замерло, превратившись в кусок льда где-то глубоко внутри. Все звуки — шёпот женщин рядом, журчание воды — отступили, ушли в фон. Весь мир сузился до оптического прицела её винтовки и до фигуры всадника, медленно приближающейся к зоне поражения.
Она положила палец на спусковой крючок. Дышала ровно,как учили. Перекрестие прицела дрожало на уровне груди всадника. «Не в человека. В прошлое», — эхом отозвался в памяти голос Карабая.
Всадники уже въезжали в узость. И в этот момент снизу, из-за камней, раздался громкий, чёткий голос Карабая, звучавший на ломаном, но ясном русском:
— Стой! Дальше путь закрыт!
Всадники резко осадили коней. Передний, Тарас, поднял руку. Он что-то крикнул в ответ, но ветер донёс лишь обрывки: «...женщину... мой долг...».
Переговоры длились недолго. Голоса звучали всё громче, всё злее. Анна видела, как Тарас нетерпеливо дёрнул поводья, его фигура напряглась. Он что-то рявкнул, и несколько его людей двинули коней вперёд, явно пытаясь прорваться.
И тогда снизу прогремел первый выстрел. Не убийственный, а предупредительный — в воздух. Но он стал сигналом.
Всё произошло мгновенно. Из-за камней внизу выросли фигуры степняков. Раздался сухой, частый треск выстрелов, крики, ржание лошадей. Завязалась короткая, жестокая схватка в теснине. Анна неотрывно следила за Тарасом. Он, как и предсказывал Карабай, не бросился в драку. Он отъехал немного назад, на более открытое место, и с холодной яростью наблюдал, как его люди увязают в отпоре. Его лицо, обращённое к месту боя, было искажено ненавистью и изумлением.
И в этот момент он оказался в идеальной позиции. Чисто на фоне светлого пятна неба в конце ущелья. Никто не закрывал его. Расстояние было большим, выстрел — на грани возможного.
Анна задержала дыхание. Перекрестье прицела легло точно на тёмный силуэт его груди. Палец на спуске уже не дрожал. Он был частью механизма. В голове не было мыслей. Было только знание. Знание, что этот выстрел — последняя граница. За ней — либо свобода, либо вечная погоня.
Она плавно, как учили, нажала на спуск.
Грохот выстрела слился с общим гулом боя внизу. Но Анна увидела результат. Фигура Тараса на лошади дёрнулась, как от сильного толчка. Он наклонился вперёд, схватился за грудь, затем медленно, почти невесомо, стал сползать с седла на землю.
Внизу что-то переломилось. Увидев падение предводителя, его люди дрогнули. Их крики стали паническими. Через мгновение они уже поворачивали коней, бросая раненых, и бежали обратно, в сторону степи, оставляя за собой клубы пыли и тишину, которая наступила внезапно и была оглушительней любого грохота.
Анна не отрывала глаз от того места, где упал Тарас. Она не чувствовала ни торжества, ни ужаса. Была только огромная, всепоглощающая пустота. Пустота, в которой наконец-то смолк голос страха, преследовавший её все эти месяцы.
Одна из женщин рядом тихо положила руку ей на плечо.
— Всё, Айна. Кончено.
Анна медленно опустила винтовку. Её пальцы закоченели. Она подняла голову и посмотрела на запад. Там, куда умчались остатки людей Тараса, садилось солнце, заливая степь прощальным, багровым светом. Оно садилось на её прошлое. А на востоке, за её спиной, в синеющих сумерках, ждали её юрта, тёплый очаг и тихий, доверчивый смех сына. Её будущее.
Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий порохом, полынью и свободой.
Конец.