Вера расслышала. Каждое слово. Но всё равно переспросила — что? — потому что нужна была секунда. Хотя бы одна. Чтобы лицо не поползло вниз, к подбородку, как тесто.
— Я сказал то, что сказал. — Глеб стоял, ноги врозь. Джинсы сидели на нём мешком, потому что за зиму он набрал килограммов семь, и теперь ремень врезался в живот складкой. — Вика остаётся. Точка. У неё полная Ж, ты же знаешь. Квартиру продали, кинули, снимать дорого. А тут три комнаты. Нормально же.
Вера села на диван. Пальцы сразу нашли шов на обивке — потёртый, с торчащими нитками, который она собиралась зашить ещё год назад. Диван покупали в обычном мебельном четыре года назад. Серо-голубой. Она тогда хотела спокойный цвет, чтобы не резало глаза.
Сейчас он её бесил.
— Мама же… — начала она, но Глеб оборвал:
— Твоя мама не живёт тут. Они в Подмосковье, в доме своём. Им тут нечего делать. А Вика — моя сестра, понимаешь? Кровь моя родная. Я не могу бросить её.
Он смотрел на Веру так, будто она уже согласилась. Будто вопрос закрыт, осталось только кивнуть.
У неё во рту пересохло.
— Глеб. Слушай. — Она говорила медленно, выговаривая каждый слог, чтобы не сорваться. — Квартира оформлена на мою маму. Мы тут живём, потому что ОНА разрешила. Без бумаг. Ты же даже не прописан.
Он фыркнул. Короткий такой звук — пфф.
— Да ладно тебе. Пятнадцать лет вместе. Дашка у нас. Это уже как бы наше жильё, по факту. Суд поймёт. Я всё смогу доказать - всё по справедливости вообще же! А если мама твоя выгонять начнёт — ну, это свинство, честно. После столько лет.
Вера вдруг подумала: а откуда у него эта уверенность? Она посмотрела на мужа — на его лицо, которое знала наизусть: родинка под левым глазом, шрам на подбородке от детской драки, щетина трёхдневная. Но сейчас он казался чужим. Как манекен в витрине — похож, но не он.
— Значит, — сказала она тихо, — ты хочешь, чтобы я съехала? Потому что жить с твоей сестрой под одной крышей я не собираюсь - это точно!
Он пожал плечами.
— Если не можешь принять сестру — тогда да. Придётся решать, кто остаётся. Либо мы с сестрой, либо ты!
Развернулся и ушёл на кухню. Тапки шлёпали по ламинату.
Вера сидела. Смотрела на стену напротив — там висели фотографии в рамках. Свадьба, роддом, Крым, Новый год. Она знала каждую. Но сейчас они казались фотографиями чужих людей.
Встала. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась спиной. Закрыла глаза.
В гостиной тикали часы — старые, с кукушкой. Мамины. Из Праги. Каждый час кукушка вылетала и орала — ку-ку, ку-ку. Вера всегда находила это милым.
Сейчас звук бесил.
Достала телефон. Открыла чат с мамой. Села на край кровати. Пальцы зависли над экраном.
Набрала: «Мам, срочно. Глеб привозит Вику. Говорит, будет жить тут. Сказал, если я против — съеду я».
Отправила.
Ответ пришёл через секунд тридцать.
«Еду. Час-полтора. Жди».
Вера выдохнула. Легче не стало, но хоть что-то.
Она вышла из спальни. На кухне сидел Глеб с кружкой чая. Напротив — Вика.
Вика была худая. Не спортивная худая, а какая-то изможденная — ключицы торчали, запястья тонкие. Волосы длинные, русые, собраны в хвост — но не аккуратный, а кое-как, с выбившимися прядями. На ней была футболка — серая, с выцветшим принтом группы какой-то. Джинсы в дырках. Она крутила в руках край футболки, скручивала, отпускала, снова скручивала.
— Привет, Вер, — сказала она, не поднимая глаз. — Правда. Я ненадолго. Мне просто… некуда больше.
Вера посмотрела на неё. Потом на Глеба.
— Вика. — Голос получился ровный. Спокойный даже. — Пока мама не приедет — ничего сюда не заносим. Это её квартира. Не моя. И решать будет она, а не Глеб.
Глеб поставил кружку на стол — резко. Чай плеснул на клеёнку жёлтой лужицей.
— Серьёзно? — Он смотрел на Веру так, будто она сошла с ума. — Ты позвонила маме, чтобы она выгнала мою сестру?
— Нет. Я позвонила маме, чтобы она объяснила тебе, кто тут хозяин.
— Да ты совсем берега попутала! — Он вскочил. Стул скрипнул. — Мы семья! А ты устраиваешь цирк!
— Семья — это когда спрашивают, — ответила Вера. — А не ставят перед фактом.
Повернулась и пошла в детскую.
Дашка спала. Свернулась калачиком под одеялом с единорогами. Вера села на край кровати. Погладила дочь по волосам — тёмным, как у неё. Дашка вздохнула во сне.
В груди стало жарко. Не от злости. От решимости.
Прошёл час двадцать. Звонок в дверь.
Вера открыла.
Мама стояла на пороге. Людмила Сергеевна. Невысокая, в тёмно-синем пальто, волосы короткие с чёлкой. В руках — клетчатая сумка, большая, потёртая по углам. Пахло от неё духами — Шанель № 5. Папа дарил каждый год на день рождения.
Людмила Сергеевна обняла дочь. Крепко. Потом отстранилась, посмотрела ей в глаза. Ничего не сказала. Но Вера поняла: мама здесь, значит, всё будет.
Людмила Сергеевна сняла пальто, повесила на вешалку. Прошла в гостиную.
Глеб и Вика сидели на диване. Глеб встал, когда тёща вошла. Вика осталась сидеть, съёжилась.
— Здравствуйте, дети, — сказала Людмила Сергеевна. Голос спокойный, но Вера знала этот тон. Мама так говорила, когда злилась по-настоящему.
— Людмила Сергеевна, — начал Глеб, улыбаясь неестественно, — ну вы же понимаете ситуацию. Вику кинули. Реально некуда идти…
— Понимаю. — Мама кивнула. — Но сначала вопрос. Вы правда сказали моей дочери, что если она против — съедет она?
Пауза.
— Ну… да. — Глеб поскрёб затылок. — Потому что это справедливо. Я тут столько лет…
— Нет. — Людмила Сергеевна перебила. Тихо, но жёстко. — Справедливо — когда помнишь, где живёшь. Справедливо — когда спрашиваешь, а не требуешь.
Она поставила сумку на пол. Открыла. Достала папку — пластиковую, прозрачную, с документами внутри.
— Это доверенность. Нотариальная. От меня на Веру. На распоряжение квартирой. Я оформила её три года назад, когда вы делали тут ремонт. На всякий случай.
Глеб смотрел на папку.
— То есть вы заранее…
— Нет. Я просто знаю людей. — Людмила Сергеевна посмотрела на зятя прямо. — И я всегда защищаю свою дочь.
Тишина. Тяжёлая, как мокрое одеяло.
Вика заплакала. Тихо. Слёзы просто текли по щекам, она их не вытирала.
— Я даю вам три дня, — сказала Людмила Сергеевна. — Вика забирает вещи и ищет другое жильё. Если через три дня она здесь — подаю в суд. И выселяю обоих — её и тебя, Глеб.
Глеб молчал. Челюсти сжаты, скулы выпирают.
— Дашку я не отдам, — наконец выдавил он.
— Дашка останется с матерью. А мать останется здесь.
Он развернулся и ушёл в спальню. Хлопнул дверью.
Людмила Сергеевна посмотрела на Веру.
— Иди к Дашке. Посиди с ней. Я тут побудь.
Вера кивнула. Пошла в детскую.
Дашка проснулась. Сидела на кровати, обняв колени. Глаза большие, испуганные.
— Мам, что случилось?
Вера села рядом. Обняла дочь.
— Папа переживает за тётю Вику. Но мы с бабушкой всё решим. Не бойся.
— Тётя Вика будет тут жить?
— Нет.
Дашка помолчала.
— А папа?
Вера погладила дочь по голове.
— Не знаю, солнышко. Но мы с тобой — точно вместе. Всегда.
Той ночью никто не спал.
Глеб ушёл на балкон. Дымил постоянно. Вера видела его силуэт в окне — неподвижный, угловатый. Он стоял там до утра, дымил одну за одной.
Вика лежала в маленькой комнате на диване. Всхлипывала тихо. Вера проходила мимо несколько раз — слышала.
Людмила Сергеевна осталась ночевать. Разобрала диван в детской. Легла в одежде. Вера заглянула к ней в два ночи. Мама лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок.
— Мам?
— Не сплю. А ты Ложись, Верочка. Завтра тяжёлый день.
Вера легла в спальню. Одна. Глеб так и не вернулся с балкона.
Она лежала, слушала тиканье часов. Думала: вот оно. Дно.
Утром Вера проснулась от голосов. Громких, резких.
Вскочила. Накинула халат. Побежала на кухню.
Там сидел Глеб. И ещё двое. Мужчина лет пятидесяти — широкоплечий, с залысинами, в клетчатой рубашке. Женщина — полная, крашеная рыжая, в цветастой кофте с блёстками.
Родители Глеба. Виктор Петрович и Зинаида Васильевна.
— А, хозяйка, — сказал Виктор Петрович, когда Вера вошла. Голос издевательский. — Здравствуй, Верочка. Мы тут слышали, ты сына моего на улицу выгоняешь. С дочкой нашей.
Вера остановилась в дверях.
— Добрый день. — Голос дрогнул. — Я никого не выгоняю. Я просто не согласна, чтобы в квартиру моих родителей без моего согласия вселяли кого-то.
— Кого-то?! — Зинаида Васильевна вскинулась. Блёстки на кофте заиграли. — Вика — сестра Глеба! Она тебе что — чужая?!
— Она мне никто. — Вера сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — Мы виделись три раза за пятнадцать лет. И меня никто не спросил, хочу ли я с ней жить.
— Да ты знаешь, что у неё творится?! — Виктор Петрович встал, упёрся руками в стол. Руки большие, волосатые. — Её кинули! Она без денег, без жилья! А ты тут, в тёплой квартире, жируешь — и отказываешь!
У Веры в ушах зазвенело. Она хотела ответить, но тут вошла Людмила Сергеевна.
Уже одетая, причёсанная, с лёгким макияжем. Выглядела спокойной.
— Доброе утро. — Людмила Сергеевна посмотрела на гостей. — Виктор Петрович, Зинаида Васильевна. Правильно я понимаю — вы приехали давить на мою дочь?
Виктор Петрович усмехнулся.
— Мы приехали поговорить по-человечески. Объяснить, что нельзя вот так взять и выгнать…
— Можно, — перебила Людмила Сергеевна. — Если он не прописан, не платит за квартиру и живёт по устной договорённости. А потом начинает ставить хозяйке ультиматумы.
Зинаида Васильевна всплеснула руками. Блёстки снова заиграли.
— Какая хозяйка?! Они семья! У них дочка!
— Дочка останется с матерью. — Людмила Сергеевна говорила тихо, но твёрдо. — А мать останется в своей квартире.
Виктор Петрович побагровел.
— Вы понимаете, мы можем в суд пойти?! Доказать, что Глеб имеет право! Пятнадцать лет совместного проживания!
— Обращайтесь. — Людмила Сергеевна кивнула. — Мой юрист готов. У меня все документы: Глеб не платил коммуналку, не делал вложений в ремонт, не прописан. Удачи вам.
Пауза.
Виктор Петрович встал.
— Пойдём, Зина. Тут говорить, как об стенку горох.
Зинаида Васильевна посмотрела на Веру. Глаза злые.
— Пожалеешь, — прошипела она. — Когда останешься одна — ох как пожалеешь.
Ушли. Дверь хлопнула.
Глеб сидел за столом, опустив голову. Вера посмотрела на него.
Подумала: почему ты молчал? Почему позволил им прийти?
Но вслух ничего не сказала.
Три дня превратились в неделю. Потом в две.
Глеб не ушёл.
Он жил в квартире, как партизан. Игнорировал Веру. Игнорировал тёщу, которая приезжала каждый день. Спал на диване в детской. Приводил друзей — громких, под градусом. Они сидели до трёх ночи, орали, смеялись, дымили на балконе. Вера стояла в спальне и слушала их голоса. Не могла заснуть.
Вызвала участкового. Участковый пришёл — молодой, усталый, в мятом мундире. Поговорил с Глебом. Глеб показал свидетельство о браке, свидетельство о рождении Дашки. Участковый развёл руками: семейное дело, решайте через суд.
Вика обустроила гостиную комнату. Привезла два чемодана, коробки с книгами, торшер, постеры. Поставила на подоконник кактусы в разноцветных горшках.
Вера смотрела на это и чувствовала: меня выдавливают. Из моей же квартиры.
Однажды вечером она зашла комнату. Вика сидела на диване, листала телефон. На экране — Инстаграм, лента с фотками еды.
— Вика. — Вера стояла в дверях. — Почему ты не уходишь? Почему не ищешь жильё?
Вика подняла глаза. Серые, пустые.
— Потому что мне некуда. — Просто так, спокойно. — У меня нет денег. Глеб обещал помочь, но у него пока тоже нет. А ты… у тебя целая квартира. Тебе что, жалко одной комнаты?
Вера сжала кулаки.
— Жалко. Потому что это моя квартира. И меня не спросили.
Вика пожала плечами.
— Ну вот. Значит, жадная. Значит это ты готова ради принципиальности с мужем ссориться и с его родными в хлам.
Вера развернулась. Вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к стене. Зажмурилась.
Подумала: они не уйдут сами. Никогда.
Через две недели Людмила Сергеевна всё же подала в суд.
Ещё через месяц пришло решение: выселить Глеба и Вику в течение десяти дней.
Глеб прочитал. Швырнул бумагу на стол.
— Хорошо. — Посмотрел на Веру. — Ты выиграла. Я уйду. Но Дашку забираю.
Вера замерла.
— Что?
— Я забираю дочь. — Он говорил спокойно, но в глазах была злость. — Ты хотела войны — получи. Я подам на определение места жительства ребёнка. У меня работа, родители, деньги. А у тебя что? Мама-пенсионерка и квартира, где ты сидишь на шее у меня?
Вера почувствовала: земля уходит.
— Ты не заберёшь её, — прошептала она.
— Посмотрим.
Он ушёл через три дня. Забрал вещи. Забрал Вику. Снял двухкомнатную квартиру на окраине — родители помогли деньгами - взяли кредит.
И подал в суд.
Начался кошмар.
Судебные заседания каждую неделю. Адвокаты, психологи, которые задавали Дашке вопросы: с кем хочешь жить? Кого больше любишь? Органы опеки, которые приходили, осматривали квартиру, записывали всё в блокнот: сколько квадратов, сколько комнат, есть ли у ребёнка своя зона.
Дашка после каждого разговора плакала. Она похудела. Перестала смеяться. Сидела в своей комнате, обнимала подушку, смотрела в окно.
Вера смотрела на дочь и думала: это я. Я довела до этого. Надо было согласиться. Пустить Вику. Смириться.
Но потом вспоминала: «Съедешь ты». И вина сменялась злостью.
Суд длился четыре месяца.
Вера похудела на девять килограммов. Перестала нормально спать. Сидела по ночам на кухне, пила чай с ромашкой, смотрела в окно на тёмный двор. Там горели фонари, освещали пустые качели.
Людмила Сергеевна приезжала каждый день. Готовила, убирала, водила Дашку в школу, забирала. Вера понимала: без мамы не выдержала бы.
Наконец — решение.
Вера сидела в зале суда. Руки сжимала платок — до дыр. Глеб сидел на другом конце, рядом с адвокатом. Они не смотрели друг на друга.
Судья зачитала:
— Определить место жительства несовершеннолетней Дарьи с матерью. Установить порядок общения отца: каждые выходные, суббота-воскресенье, с десяти до восьми вечера.
Вера закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
Глеб встал. Вышел из зала. Не оглянулся.
Прошло полгода.
Май. Зелёный, яркий, шумный. За окном кричали дети на площадке, кто-то играл на гитаре.
Вера сидела на кухне. Пила кофе. Смотрела в окно.
Дашка в своей комнате делала уроки. Людмила Сергеевна уехала домой, в Подмосковье — теперь приезжала раз в неделю, по выходным.
Вера посмотрела на календарь. Суббота. Сегодня Глеб заберёт Дашку.
Встала. Подошла к зеркалу в прихожей.
Посмотрела на себя. Морщины у глаз — новые, глубокие. Волосы стали тусклее. Губы сухие, потрескавшиеся.
Постарела за год. Сильно.
Но глаза другие. Жёсткие. Несгибаемые.
Вернулась на кухню. Открыла ящик стола. Достала документы — свидетельство о собственности на квартиру. Переоформленное на неё. Мама подарила после суда. Сказала: чтобы никто больше не мог угрожать.
Вера провела пальцами по бумаге. По своему имени.
Это мой дом. Мой и Дашкин.
Звонок в дверь.
Открыла. Глеб стоял на пороге. Постаревший. С бородой. Мятая куртка, потёртые джинсы.
— Привет. — Хрипло. — Я за Дашкой.
— Привет. Она собирается.
Стояли. Не смотрели друг на друга.
— Как она?
— Нормально. Учится хорошо.
— Хорошо.
Молчание.
— Вер. — Он вдруг посмотрел на неё. — Прости. За всё.
Она посмотрела на него долго.
— Я не прощу. — Спокойно. — Но не держу зла. Просто… уже не важно.
Дашка выбежала. Рюкзак на плече.
— Пап!
Бросилась к нему. Глеб обнял дочь. Закрыл глаза.
— Поехали, солнышко.
Они ушли.
Вера закрыла дверь. Прислонилась спиной. Выдохнула.
Тишина.
Вернулась на кухню. Налила ещё кофе. Села у окна.
За окном пели птицы. Солнце било в стекло.
Вера прикрыла глаза ладонью. Улыбнулась. Впервые за долгое время.
КАК ВАМ ТАКИЕ ПОСТУПКИ МУЖА? НАПИШИТЕ ВАШЕ МНЕНИЕ ПО ЭТОЙ ИСТОРИИ