Квартира встретила Наташу тишиной. Не той благословенной тишиной, когда дома никого нет и можно спокойно выпить кофе, а той, которая давит на уши и пахнет бедой. Или корвалолом. В данном случае пахло именно корвалолом, причем так сильно, будто здесь разбили цистерну.
Наташа скинула туфли. Ноги гудели после двенадцатичасовой смены, но, видимо, отдохнуть не судьба. Она прошла в спальню.
В комнате царил полумрак. Шторы были задернуты так плотно, что ни один луч солнца не мог потревожить покой страдальца. На кровати, под двумя пуховыми одеялами, возвышалась гора. Гора периодически вздыхала и издавала звуки, похожие на скрип несмазанной телеги.
Это был Валера. Её муженёк. Крепкий мужчина под сто килограммов живого веса, который еще вчера бодро таскал мешки с цементом на даче, а сегодня решил поиграть в умирающего лебедя.
— Наташа... — голос из-под одеяла доносился слабый, дребезжащий. — Это ты?
— Я, — Наташа подошла к кровати и включила ночник.
Валера зажмурился, словно вампир от чеснока. Выглядел он, честно говоря, цветущим. Розовые щеки, лоснящийся лоб. Только глаза были полны вселенской скорби.
— Не включай... Глаза режет... — прошептал он, откидываясь на подушки. — Ну, вот и всё, Натусик. Пришел мой час.
Наташа приложила руку к его лбу. Лоб был теплым, но не горячим. Она взяла с тумбочки электронный градусник, который лежал там как священная реликвия, в окружении блистеров, сиропов и мазей от всего на свете — от геморроя до облысения.
На дисплее светились роковые цифры: 37.2.
Наташа выдохнула. Скулы свело от желания сказать что-нибудь резкое, но она сдержалась.
— Валер, ты серьёзно? — спросила она. — Тридцать семь и два? Это даже не температура. Это вариант нормы к вечеру.
Валера открыл глаза и посмотрел на жену так, словно она только что предложила ему сплясать на его же похоронах.
— Ты не понимаешь... — прохрипел он. — Организм борется из последних сил. Я чувствую, как жизнь уходит по капле. У меня ломота в костях. Внутри всё горит. Это коварный вирус, Наташа. Тихий убийца.
Он театрально закатил глаза и схватился за сердце.
— Значит так... Слушай меня внимательно, пока я в сознании. Спиннинг мой, японский, отдай Кольке-соседу. Он давно просил. Машину продай, деньги детям на учёбу. Сама... ну, ты женщина ещё видная, найдёшь кого-нибудь. Только не приводи в дом сразу, выжди сорок дней...
Муж умирал от 37.2 пока я не заказала гроб— Валера! — Наташа рявкнула так, что «умирающий» вздрогнул. — Прекрати этот цирк! Какой спиннинг? Какая машина? У тебя легкая простуда!
— Простуда... — горько усмехнулся Валера. — Тебе легко говорить. Ты же железная. А я чувствую... Ангелы уже близко. Позови детей. Я должен их благословить. Я хочу видеть их лица в последний раз.
— Дети у бабушки, — отрезала Наташа. — И слава богу. Нечего им на отца-истеричку смотреть.
— Истеричку? — Валера приподнялся на локтях, забыв про слабость. — Я тут, можно сказать, одной ногой в могиле, а ты меня оскорбляешь? Обесцениваешь мои страдания? Вот умру ночью, будешь плакать, да поздно будет! Кто старое помянет, тому глаз вон, но ты всегда была черствой!
Он с обиженным стоном рухнул обратно на подушки и отвернулся к стене.
Наташа постояла минуту, глядя на его широкую спину. Сил спорить не было. Она пошла на кухню, заварила чай с медом и лимоном — «целебное зелье», которое Валера требовал каждые полчаса.
Когда она вернулась, муж лежал неподвижно, сложив руки на груди.
— Пей, — сказала она, ставя кружку на тумбочку.
— Не могу... — еле слышно прошелестел он. — Руки не держат. Помоги...
Наташа закатила глаза, приподняла его тяжелую голову и начала поить с ложечки, как младенца. Валера сёрбал громко, с чувством, но при этом умудрялся сохранять выражение мученичества на лице.
— Ещё... — шептал он. — Горло как наждаком дерут...
Весь вечер превратился в забег с препятствиями. Наташа носила воду, меняла полотенца на лбу (которые нагревались ровно за три секунды), подавала таблетки и слушала монологи о бренности бытия. Валера вспоминал свои детские обиды, жалел, что не успел построить баню, и просил похоронить его в любимом спортивном костюме.
К полуночи Наташа умотала так, будто разгрузила вагон угля. Она мечтала только об одном: чтобы эти проклятые 37.2 либо прошли, либо превратились в 36.6.
Она легла рядом, стараясь не дышать, чтобы не потревожить «тяжелобольного». Но спокойной ночи не предвиделось.