Глава 4.
Его руки были в крови, когда он спасал её честь, но она испугалась его ярости. Казалось, это конец. Но настоящая любовь не стучит в дверь — она тихо приносит в дом щенка и делает мир безопасным...
Эхо шагов затихло в лабиринте переулка, но тишина, воцарившаяся после ухода Али, оказалась тяжелее грохота камнепада. Безмолвие давило на плечи, забивало уши плотной ватой, мешая дышать.
Хазаль застыла у распахнутой двери, не в силах пошевелиться. Ветер с Босфора, пропитанный солью и холодом ноябрьской воды, бесцеремонно трепал подол бежевого платья.
Того самого, что выбиралось с таким трепетом, с надеждой на маленькое чудо. Теперь нежнейший кашемир казался колючей мешковиной, чужой кожей, которую хотелось содрать.
«Я причинял боль, ломал людей».
Фразы, брошенные им в темноту, резали память. Они никак не вязались с тем бережным, почти невесомым прикосновением, когда Али нёс её по крутым ступеням лестницы Камондо. Не вязались с жаром его ладони в прохладе концертного зала.
Дверь медленно закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок.
В квартире пахло одиночеством и сухой лавандой. Ноги подкосились. Девушка сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. Темнота вокруг, обычно привычная, обжитая на ощупь, вдруг оскалилась.
В ней затаились те самые чудовища, о которых говорил Али. И самым страшным из них было осознание: сказка закончилась, не успев начаться.
Спортзал «Демир» встретил знакомым до боли амбре, которое невозможно спутать ни с чем в Стамбуле. Густая смесь старого пота, въевшегося в маты десятилетиями, едкого хлорного очистителя и сырой кожи боксёрских груш. Запах боли, поражений и редкого, пьянящего триумфа.
Здесь время застыло. Изменился только сам гость.
Тренер Туран сидел в кабинете, перебирая стопки пожелтевших бумаг. Тусклый свет настольной лампы безжалостно очерчивал глубокие борозды морщин на лбу старика. Услышав скрип петель, наставник поднял тяжёлый взгляд. В выцветших глазах не осталось вчерашнего гнева. Только свинцовая усталость и немой вопрос, повисший в спёртом воздухе.
— Я не звал тебя, чтобы простить, — голос Турана шелестел сухо, как осенняя листва в парке Гюльхане. — То, что ты сотворил, Али... это всё равно что вырвать страницу из Корана. Харам. Непростительно.
Али замер у порога, не смея переступить черту. Он не имел права на стул, не имел права на отдых.
— Допустим, молодость глупа. Пошёл за лёгкими лирами, как упрямый осёл за морковкой, — продолжил старик, снимая очки. — Но исчезнуть? Ни звонка, ни весточки? Как трус?
— Ты прав, тренер.
— Почему? — ладонь Турана с грохотом опустилась на столешницу, заставив подпрыгнуть карандаши. — Почему?!
— Я сидел.
Слово упало в пространство кабинета могильным камнем, расколов тишину. Туран оцепенел. Очки в его руке мелко дрогнули.
— Что? В тюрьме?
— Четыре года.
Али сделал шаг вперёд, выходя из спасительной тени. Теперь безжалостный электрический свет залил лицо, превращая шрамы в уродливые рытвины.
— Когда я ушёл отсюда... дорога привела в коллекторы. Выбивал долги. Работа простая, без затей: превращать живых людей в отбивные.
Речь текла ровно, монотонно, словно зачитывался приговор постороннему.
— В ту ночь заказ был на одного должника. Обычный парень, семья, дети. Загнал его в угол. Он пытался сопротивляться, махал какой-то жалкой палкой. Смешно.
Бывший боксёр опустил взгляд на свои руки. Широкие ладони. Кувалды. Орудия разрушения.
— Один удар. Тело рухнуло. Я облил его бензином. Клянусь, просто чтобы напугать.
— О Аллах... — еле слышный шёпот сорвался с губ старика.
— Он плакал. Умолял. Кричал про детей. А я... я закурил. Сплюнул и сказал, что у меня никогда не было семьи, так что мне плевать на его отпрысков.
В памяти полыхнуло пламя. Яркое, ревущее, ненасытное. Сладковатый смрад горелого мяса, преследовавший ночами все эти четыре года, снова ударил в ноздри.
— Полиция ворвалась в тот момент, когда чиркнула спичка. Я дёрнулся... Огонёк упал.
Али зажмурился, пытаясь отогнать виде́ние.
— Он вспыхнул как факел, тренер. Я пытался... хотел сбить пламя. Но он в панике выбросился в окно.
Тишина в кабинете стала осязаемой, липкой. Туран смотрел на бывшего воспитанника, и в глазах наставника первобытный ужас боролся с жалостью к потерянной душе.
— Я убил его. Не своими руками, но своей гордыней.
Тяжело опираясь на стол, старик поднялся. Подошёл вплотную. Узловатая, жёсткая ладонь легла на каменное плечо бойца.
— Ты заплатил свою цену, сынок.
Сжав плечо до боли, Туран молча вышел, оставив гостя наедине с призраками прошлого.
Из коридора шагнул Ведат, помощник тренера, всё это время стоявший в тени.
— Али... Ты был ураганом. Вернись на ринг. Мы начнём сначала.
— Для меня эта глава закрыта, брат.
Разворот. Шаги прочь. Исповедь состоялась, но легче не стало. Грехи не смываются словами, они выжигаются только новой болью.
Следующий день в офисе напоминал пытку битым стеклом. Каждый звук телефона казался сиреной, каждый запах кофе — тошнотворным.
— Мисс Хазаль? — голос секретаря дрожал от напряжения. — Господин Кенан ждёт вас.
Кенан.
Кабинет начальника пах дорогой кожей, властью и едва уловимой опасностью. Едва Хазаль переступила порог, пространство вокруг словно сжалось, выкачивая воздух.
— Добро пожаловать, дорогая. Садись. Осторожно, журнальный столик.
Предупредительность. Вежливость. Галантность. От этого набора становилось страшнее, чем от прямой угрозы.
— У меня подарок.
Шуршание упаковки. В ладонь легла бархатная коробочка.
— Зачем? — попытка вернуть предмет была пресечена. — Я не могу...
— Настаиваю. Это мелочь. Знак внимания к лучшему сотруднику.
В голосе босса зазвенела сталь. Отказ не принимался. Хазаль сжала бархат в пальцах. Золото? Серебро? Металл сквозь коробку казался ледяным.
— Планы на вечер?
— Я занята, — ложь сорвалась с губ мгновенно, как защитный рефлекс.
— Жаль. Очень жаль. Но планы — вещь гибкая...
— Я не могу, господин Кенан. Мне нужно работать.
Поспешный выход из кабинета. Спину сверлил тяжёлый, липкий взгляд. Так смотрит хищник, решивший поиграть с добычей перед тем, как перекусить ей горло.
Бархатная коробочка полетела на дно сумки, словно ядовитая змея.
Душный вечер опустился на Стамбул влажным покрывалом.
В тесной каморке на столе лежали осколки глиняного ангела. Тюбик суперклея. Пинцет. Огромные пальцы, привыкшие дробить кости, сейчас действовали с точностью ювелира.
Капля прозрачного состава. Прижать. Подуть. Крыло встало на место. Голова. Нимб.
Фигурка возрождалась из праха. Кривая, со шрамами клеевых швов, но целая. Али смотрел на свою работу. Ангела починить удалось. Но кто починит его самого? И кто соберёт жизнь девушки, которую он когда-то разбил, даже не подозревая об этом?
Быть с ней нельзя. Он тьма. Она свет. Но можно стать тенью. Охранять. Беречь. Издалека.
Звонок в дверь прорезал тишину неожиданно резко.
Хазаль вздрогнула. Только что переодевшись в домашнее и смыв косметику, она пыталась смыть и липкое напряжение дня.
— Кто там?
Тишина. Лишь тяжёлое сопение за деревянной панелью. Потом голос. Вязкий, пьяный, знакомый до дрожи.
— Значит, здесь ты живёшь...
Кенан.
Сердце ухнуло в желудок.
— Господин Кенан? Что вы...
— Вижу, твои планы отменились, — тело навалилось на дверь с той стороны. Замок жалобно хрустнул. — Открывай. Гостям принято наливать кофе.
Он вошёл, не дожидаясь приглашения. Квартиру мгновенно заполнил запах перегара и того самого мускусного парфюма, от которого теперь сводило скулы.
Хазаль отступила в коридор, прижимая ладони к груди.
— Уходите. Пожалуйста.
— Почему ты такая дикая? — шаг вперёд. Половицы скрипнули под грузным телом. — Я же вижу, я тебе нравлюсь. Просто ломаешься. Цену набиваешь.
Девушка метнулась на кухню. Баррикада. Стол между ними — единственная защита.
— Я налью сок. Кофе нет.
Руки ходили ходуном. Стакан плясал в пальцах. Оранжевая жидкость плеснула через край, заливая столешницу липкой лужей.
— Осторожнее, — фигура начальника заполнила дверной проём, перекрывая путь к бегству. — В университете случилась авария, да? Глаза пострадали. Жаль. Ты очень красивая, Хазаль.
Шаг ближе. Он бесцеремонно схватил сумку, висевшую на стуле.
— О, мой подарок. Ты даже не открыла.
Треск разрываемой упаковки.
— Золотое ожерелье. Я знал, что оно пойдёт к твоей коже.
Хазаль вцепилась в край мойки до побеления костяшек.
— Вы пьяны. У вас семья. Жена...
— Я развёлся! — рык зверя, сорвавшегося с цепи. — Если бы ты интересовалась мной, ты бы знала!
Он придвинулся вплотную.
— Повернись. Я надену.
Холодный металл коснулся шеи, обжигая холодом. Горячие, влажные пальцы легли на затылок, отводя волосы. Ощущение прикосновения слизня. Хазаль зажмурилась, хотя вокруг и так царила вечная ночь.
— Не надо...
— Тшшш... — щелчок замка. — Идеально.
Влажные губы прижались к шее. Мокро, жадно, противно. Внутри что-то оборвалось.
— Не трогай меня!
Толчок изо всех сил. Кенан пошатнулся, но устоял. Хазаль потеряла равновесие и рухнула на пол, больно ударившись бедром.
— Не смей!
Она поползла к стене, суча ногами, пытаясь нащупать хоть какое-то оружие. Тапок, стул, что угодно. Лицо начальника исказилось. Маска галантности слетела, обнажив нутро насильника.
— Ах ты дрянь... — прошипел он. — Думаешь, ты лучше меня? Да я могу купить любую! Я выйду на улицу и получу пятьдесят женщин красивее тебя! Кто ты такая? Слепая калека!
Он навис сверху, расстёгивая пиджак.
— Посмотри на меня! Посмотри мне в глаза, когда я с тобой говорю!
ГРОХОТ.
Входная дверь не открылась, она вылетела. Петли вырвало с мясом, и деревянное полотно с треском ударилось о стену.
В проёме стояла фигура. Тень. Али.
Он не бежал. Бывший боксёр двигался со скоростью броска кобры. Кенан даже не успел осознать происходящее.
Удар.
Не просто кулаком. Это был удар молотом судьбы. Насильник отлетел к противоположной стене, снося вешалку. Из носа брызнул фонтан крови. Но Али не остановился. Зверь, которого он так долго держал на цепи, вырвался на свободу. Четыре года тюрьмы, унижения, боль за Хазаль, всё сконцентрировалось в костяшках.
Рывок за лацканы пиджака. Вздёрнуть вверх, как тряпичную куклу. Удар в корпус. Кенан сложился пополам, хватая ртом воздух. Удар в челюсть. Хруст.
Али впечатал врага в стену, сжимая горло. Пальцы сомкнулись на кадыке. Глаза были пустыми. В них не осталось человека. Только холодная, расчётливая ярость палача. Кенан хрипел, лицо наливалось синевой, ноги беспомощно дрыгались в воздухе.
— Али!
Крик Хазаль прорезал красную пелену ярости.
— Али, хватит! Остановись! Пожалуйста! Ты убьёшь его!
Застыл.
Взгляд на хрипящего под рукой человека. На кусок мяса в дорогом костюме. Затем перевод взгляда на Хазаль. Она сидела на полу, сжавшись в комок, и мелко дрожала. Она боялась. Не Кенана. Боялась его, Али. Своего спасителя.
Пальцы разжались. Тело мешком сползло на пол, кашляя и сплёвывая кровь.
— Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней... — голос звучал тихо, как скрежет могильной плиты. — Я не остановлюсь. Исчезни.
Кенан не заставил себя ждать. На четвереньках, спотыкаясь, подвывая от боли и животного ужаса, он выполз из квартиры.
В комнате повисла звенящая тишина. Только тяжёлое, сиплое дыхание мужчины и всхлипы женщины.
Али медленно подошёл. Опустился на колени.
— Хазаль...
Она дёрнулась, словно от ожога.
— Зачем ты это сделал? — шёпот. — Господи, зачем...
— Он трогал тебя.
— Он мой начальник! Что, если он меня уволит? Как я буду жить? — в голосе прорвалась истерика. Страх перед будущим на мгновение перекрыл пережитый ужас. — Мне нужна эта работа! Я должна стоять на своих ногах! А ты... ты всё разрушил!
Али смотрел на неё. На растрёпанные волосы, на дорожки слёз, на нелепое золотое ожерелье на шее, метку зверя, ошейник рабыни.
Он протянул руку и аккуратно, почти благоговейно, расстегнул замок. Золотая змея скользнула на пол с мелодичным звоном.
— Тебе не нужно работать с этим подлецом, — твёрдо произнёс он.
— А где мне работать? Кто возьмёт слепую? Ты будешь меня кормить?
— Да.
Слово упало просто и весомо.
— Я позабочусь о тебе.
Хазаль горько усмехнулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Ты? Ты будешь бить всех, кто на меня косо посмотрит? Кто ты такой, Али? Ты просто... прохожий.
Она подняла на него невидящие, полные отчаяния глаза.
— Ты заставляешь меня чувствовать себя жалкой. Беспомощной. Пожалуйста... уйди.
Это было больнее любого пропущенного хука на ринге.
Али встал. Окинул взглядом разгромленную прихожую. Сломанную дверь. Женщину, которую любил больше жизни и которую только что спас, чтобы быть отвергнутым. Достал из кармана склеенного ангела. Поставил на стол. Тихо, чтобы не стукнуть.
— Я починил его, — сказал он в пустоту.
И шагнул в ночь.
Дни потянулись серой, бесконечной чередой. Дождь в Стамбуле не прекращался, словно небо решило оплакать их разлуку, смыть грязь этого города в пролив.
Али работал как проклятый. Таскал воду, дежурил на парковке, брался за любую чёрную работу. Сон стал непозволительной роскошью. Каждый вечер он приходил к её дому. Смотрел на тёмные окна. Света не было.
Хазаль уволилась. Соседка рассказала, что заявление было написано на следующее же утро. Кенан в офисе не появлялся. Слухи твердили о «серьёзной автомобильной аварии».
Неделя.
Али сидел в своей тесной будке. Дождь барабанил по жестяной крыше. Тот самый ритм, под который они когда-то пили чай и смеялись. Вдруг сквозь плотную пелену ливня проступил силуэт.
Жёлтый дождевик. Белая трость. Хазаль.
Она стояла у шлагбаума, мокрая, продрогшая до костей, и просто ждала. Не двигаясь.
Али вылетел наружу, забыв накинуть куртку. Вода мгновенно пропитала рубашку.
— Хазаль?
Голова повернулась на звук. По щекам текли капли дождь или слёзы, уже не разобрать.
— Ты давно здесь?
— Не знаю. Давно.
Пауза. Тонкие пальцы судорожно комкали лямку сумки.
— Я уволилась, Али. Больше там не работаю.
— Я знаю.
— Ты сказал... — голос дрогнул, сорвался, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что позаботишься обо мне. Это была правда? Или ты просто пожалел калеку?
Он подошёл вплотную. Взял ледяные ладони в свои, горячие как печь.
— Это была клятва, Хазаль.
— Тогда... — глубокий вдох, похожий на всхлип. — Можешь отвезти меня куда-нибудь в выходные? Я хочу уехать отсюда. Подальше.
Новая жизнь иногда начинается не с фанфар, а с мокрого щенячьего носа.
Звонок в дверь. Хазаль открыла, уже зная, кто стоит на пороге. Она научилась узнавать эти шаги на лестнице. Тяжёлые, но предельно осторожные, словно великан боялся потревожить само пространство вокруг неё.
— Али?
— У меня кое-кто есть для тебя.
В руки легло что-то тёплое, пушистое и невероятно вертлявое.
— Ой! — звонкий смех наполнил квартиру, когда шершавый язык лизнул подбородок. — Кто это?
— Золотистый ретривер. Девочка. Я забрал её из приюта.
— Она такая маленькая...
— Вырастет. И станет твоими глазами. Верным поводырём.
Хазаль прижала щенка к груди, зарываясь лицом в мягкую шёрстку. Запах молока и чистой, беспримесной щенячьей радости ударил в нос, вытесняя воспоминания о перегаре и страхе.
— Имя?
— Нет. Назови сама.
Задумчивость на лице.
— Симал?
— Симал... — повторил Али, пробуя слово на вкус. — Полярная звезда?
— Да. Та, что указывает путь морякам. Навигатор.
— Красиво. Ей подходит.
Они поехали к морю. Старый пикап трясся на ухабах, скрипел рессорами, но для Хазаль это была самая комфортная карета в мире. Рядом, на сиденье, сопела Симал. Рядом, за рулём, был Али. В открытое окно врывался ветер. Соль, йод, свобода.
— Я вырос недалеко отсюда, — признался он, глуша мотор. — В детском доме. Это было единственное развлечение — сбега́ть к воде и ловить рыбу.
Берег встретил шуршанием гальки.
— Значит, ты никогда не видел свою семью?
— Никогда. Я ничей.
Хазаль нащупала его руку. Переплела пальцы.
— Али... Найди мне два камешка. Пожалуйста.
Он нашёл. Два гладких, обкатанных морем голыша. Вложил в раскрытую ладонь.
— Вот этот, — девушка протянула один обратно. — Пусть он напоминает тебе обо мне. А этот я оставлю себе. Он будет напоминать мне тебя. Твёрдый. Надёжный. Гладкий, потому что вода сточила все острые углы.
Али сжал кусок породы. Простой камень, но теперь он стоил дороже любого алмаза.
— Теперь моя очередь. Я хочу тебе кое-что показать.
Он легко подхватил её на руки.
— Али! Что ты делаешь? — испуганный визг, переходящий в смех. Руки крепко обвили шею.
— Доверься мне.
Он вошёл в воду прямо в кроссовках. Море обжигало холодом, но они этого не замечали. Там в нескольких метрах от берега, стояло сухое дерево, торчащее из воды, как скелет древнего великана. На толстой ветке висели качели, простая верёвка и доска.
Али усадил Хазаль.
— Держись.
Толчок. Вверх-вниз. Ноги чертили дуги над водой, брызги летели в лицо. Она смеялась. Это был смех ребёнка, забывшего о тьме. Смех женщины, которая наконец-то нашла опору под ногами, даже вися в воздухе.
Стоя почтис по пояс в воде, Али чувствовал, как ледяная корка вокруг сердца тает, превращаясь в эту солёную воду. Она была счастлива. И причиной этого счастья был он. Не убийца. Не зэк. Не сторож.
Али. Её Али.
***
Мир сжался до размеров двухкомнатной квартиры, но для двоих это была целая вселенная.
Хазаль сидела на ковре, читая пальцами. Шрифт Брайля — выпуклые точки, складывающиеся в смыслы. Рядом возилась подросшая Симал.
— Тебе скучно, маленькая? — хозяйка почесала щенка за ухом. — Давай почитаем. Вот, чувствуешь? Это буква «А». Как Али.
Али вернулся с рынка. Пакеты, полные свежих овощей и фруктов, оттягивали руки. Он замер в коридоре, наблюдая за этой идиллией, боясь спугнуть момент. Потом тихо, стараясь не шуметь, прошёл в комнату. Взгляд упал на острый угол журнального столика.
Опасность.
Инструменты появились словно из ниоткуда. Наждачная бумага. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Угол стал круглым. Мягким. Безопасным.
Он прошёлся по квартире как сапёр. Пороги — убрать. Выступы — сгладить. Глаза закрылись, пытаясь почувствовать пространство так, как чувствует она. Темнота. Вот здесь можно споткнуться. Здесь — удариться бедром.
Мебель сдвигалась, создавая безопасный фарватер для любимого корабля. Тяжёлые пыльные шторы полетели вниз. Комната наполнилась светом. Пусть она его не видит, но будет чувствовать тепло солнца на коже.
— Мы вернулись! — голос из прихожей.
— Не двигайся! — крикнул Али. — Сюрприз. Иди медленно.
Она сделала неуверенный шаг. Ещё один.
— Али... — рука провела по бедру. — Где угол стола? Я всегда натыкалась на него.
— Больше нет углов.
Нога провела по полу.
— И порога нет...
Он подвёл её к окну. Золотой луч упал на лицо, подсвечивая каждую ресничку.
— Я снял шторы. Теперь света будет больше.
Хазаль замерла. Медленно подняла руки, касаясь его лица. Кончики пальцев скользнули по лбу, по грубому шраму на брови, по колючей щетине, по губам. Она «смотрела» руками, запоминая каждую чёрточку, записывая образ на подкорку.
— Как ты можешь быть таким? — шёпот был еле слышен. — Таким... невероятным?
— Я просто хочу, чтобы ты больше не ударялась, — хриплый ответ.
Она потянулась к нему. Губы встретились. Это был не жадный поцелуй страсти, а печать клятвы. Благодарность. Обретение дома. Впервые в жизни Али целовал кого-то, не боясь испачкать своей грязью.
Потому что она приняла его целиком. С прошлым, со шрамами, с пеплом сожжённых мостов. И из этого пепла и глины, наконец, родилось что-то настоящее.
Жизнь.
Али прижал её к себе, вдыхая запах волос. Всё было идеально. Слишком идеально.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.