«Следующая остановка – счастье» Глава 2
После того вечера, когда мы обменялись телефонами, что-то изменилось.
Он по-прежнему садился в шестнадцать пятнадцать на Вокзальной. По-прежнему занимал своё место в последнем ряду, у окна. По-прежнему ехал до конечной и обратно, и снова до конечной. Но теперь между нами была ниточка – тонкая, невидимая. Номер в телефоне. Возможность написать.
Я писала каждый вечер. Коротко: «Добралась». Он отвечал так же коротко: «Рад. Спокойной ночи». Иногда добавлял смайлик
– простой, без выкрутасов. Просто улыбку.
И этого было достаточно.
Февраль тянулся медленно, как старый автобус в гору.
Снег то валил, то таял, дороги превращались в кашу, и я проклинала погоду каждый день. Но вечером, когда он садился на своё место и кивал мне в зеркало, всё как-то отступало. И дороги, и погода, и усталость.
Мы разговаривали на каждой конечной. Десять минут туда, десять минут обратно, ещё десять на последнем круге. Полчаса в день. Немного, если подумать. Но за эти полчаса я узнала о нём больше, чем за восемь лет брака узнала о муже.
Он рассказывал о радио. О том, как пришёл туда двадцатипятилетним парнем с поставленным голосом и горящими глазами. Как его взяли на испытательный срок
– читать новости в шесть утра, когда никто не слушает. Как он вставал в четыре, ехал через весь город на троллейбусе, потому что метро ещё не работало. Как первый раз сел к микрофону
– и руки тряслись так, что он чуть не уронил листок с текстом.
«Я думал, меня выгонят после первого же эфира,
– писал он в блокноте.
– Голос срывался, паузы не там, ударения путал. Но редактор сказал: ничего, научишься. И я научился».
Я читала и представляла его молодым. С этой прямой спиной, с этими серыми глазами
– но без седины на висках, без морщин у рта. Представляла, как он сидит перед микрофоном в пустой студии, и его голос летит через весь город, через тысячи радиоприёмников, в тысячи кухонь, где люди пьют утренний чай и слушают новости.
– А потом?
– спрашивала я.
«Потом – лучше. Через год перевели на дневной эфир. Через три – дали свою программу. Ночную».
– Ночную?
Он улыбнулся. Впервые за наше знакомство
– по-настоящему улыбнулся, так что морщинки разбежались от глаз.
«Ночной эфир
– это особенное. Тишина в студии. Только ты и микрофон. И где-то там, в темноте, люди, которые не могут уснуть. Ты для них – единственный голос. Единственная связь с миром».
Я слушала и думала: он понимает. Он знает, каково это – быть чьим-то единственным голосом.
Потому что теперь он сам нашёл такой голос. Мой.
В конце февраля я спросила про аварию.
Не хотела лезть. Но он сам начал
– написал что-то про зиму, про гололёд, и я не удержалась.
– Что случилось тогда?
Он долго молчал. Смотрел в окно, хотя там было темно и смотреть не на что. Потом взял блокнот.
«Два года назад. Декабрь. Ехал с дачи, один. Дорога пустая, поздний вечер. Думал о программе – готовил новогодний эфир».
Он перевернул страницу.
«Поворот. Лёд. Машину понесло. Очнулся в больнице. Врачи сказали – повезло, что жив».
Я молчала. Не знала, что сказать.
«Травма гортани. Связки повреждены. Говорить
– физически
– могу. Но голос... не тот. Хриплый, слабый. Как у старика. Не голос диктора».
– Но вы же...
Он покачал головой. Дописал: «Пробовал. Сразу после больницы. Записал себя на диктофон. Послушал. И понял
– всё. Конец».
У меня сжалось горло.
– Мне очень жаль.
«Не в этом дело,
– написал он.
– Голос
– это полбеды. Хуже другое».
– Что?
Он писал долго. Я видела, как напряглись пальцы на ручке, как замедлился почерк.
«После аварии я не мог слышать чужие голоса. Любые. Радио, телевизор, люди на улице. Каждый чужой голос напоминал о своём. О том, что был
– и нет. Как нож по ране. Физически больно».
Я читала и не могла поверить.
– Всё это время вы... не разговаривали? Ни с кем?
«Почти. Ходил в магазин – показывал список. Врачи
– писал на бумаге. Избегал людей. Не включал радио, телевизор. Жил в тишине».
Столько времени. В тишине. Один.
– Как вы вообще... выдержали?
Он пожал плечами. Написал: «Не знаю. Привык, наверное. Человек ко всему привыкает».
Но я видела
– не привык. По глазам видела.
– А потом вы сели в мой автобус,
– сказала я.
Он кивнул.
– Как это случилось? То есть, вы же говорили
– избегали людей. Почему вдруг автобус?
Он улыбнулся
– грустно, одними губами.
«Случайность. Три месяца назад машина сломалась. Нужно было в поликлинику – продлить рецепт на таблетки. Вызвал такси. Водитель болтал без умолку – про погоду, про политику, про жену свою. Я терпел минуты три. Потом попросил остановить. Вышел посреди улицы».
Я представила
– он стоит на тротуаре, зима, холод, а вокруг люди, машины, голоса.
«Пошёл пешком. Далеко, замёрз. Увидел остановку, автобус подъехал. Сел не думая – просто чтобы согреться».
– И?
«Салон почти пустой. Вечер. Тихо. Я сел в конец, закрыл глаза. Ждал, когда начнётся. Когда какой-нибудь голос резанёт по нервам».
Он перевернул страницу.
«И тут вы сказали: "Следующая остановка
– Садовая". Я вздрогнул. Приготовился к боли. Но её не было».
– Не было?
«Нет. Ваш голос... он другой. Низкий, спокойный. Не давит. Не требует. Просто – есть. Как фон. Как тёплый белый шум».
Я не знала, что сказать. Тёплый белый шум. Никогда не думала о своём голосе так.
«Я проехал до конечной. Не вышел. Поехал обратно. Слушал вас. И впервые с аварии чувствовал себя... нормально. Не одиноким».
Мы сидели в тишине. За окном темнело, фонари зажигались один за другим.
– Но почему именно мой голос?
– спросила я наконец.
– Вы же сами говорили
– любой чужой голос причинял боль. А мой
– нет. Почему?
Он думал долго. Потом начал писать
– медленно, аккуратно, подбирая слова.
«Я пробовал понять. Может, дело в тембре
– низкий, грудной. Может, в интонации
– вы не играете, не стараетесь понравиться. Просто говорите. Функционально, без эмоций».
Я хмыкнула.
– Спасибо за комплимент.
Он быстро дописал: «Это не упрёк! Это
– спасение. Актёры, дикторы, ведущие – они все ИГРАЮТ голосом. А вы – нет. И ещё...»
Он замялся. Потом написал:
«Ваш голос похож на один из детства. Тётя по радио объявляла программу передач. Я засыпал под её голос. Сорок лет назад. Не помню ни имени, ни лица. Только голос. Ваш – такой же. Как будто из того времени, когда всё было хорошо».
У меня защипало глаза.
Сорок лет. Он помнит голос из детства. И мой – похож на тот.
– Это...
– я не нашла слов.
– Я не знаю, что сказать.
«Не надо ничего говорить,
– написал он.
– Просто
– спасибо. За то, что вы есть».
Мы стали видеться не только в автобусе.
Началось случайно. В начале марта я написала ему вечером: «Завтра выходной. Буду скучать по нашим разговорам». Он ответил: «Я тоже».
И вдруг добавил: «Может, встретимся? Есть кафе рядом с Вокзальной. Там тихо».
Я смотрела на экран и не могла поверить. Он приглашает меня? В кафе?
Это было... странно. И страшно немного. Одно дело – разговаривать в автобусе, на моей территории. Другое
– выйти в мир, где я просто Зинаида Петровна, разведённая женщина сорока семи лет, без формы, без руля, без микрофона.
Но я написала: «Давайте. Во сколько?»
Мы встретились в час дня. Кафе было маленькое, на углу, три столика у окна. Он уже сидел, когда я вошла
– спиной к стене, лицом к двери. Как будто ждал нападения.
– Здравствуйте,
– сказала я.
Он встал. Кивнул. Показал на стул напротив.
Мы сели. Официантка подошла, я заказала чай, он показал в меню на кофе. Официантка ушла.
И мы просто смотрели друг на друга.
Он выглядел иначе при дневном свете. Старше, чем в автобусе. Морщины глубже, седина заметнее. Но глаза
– те же. Светлые, внимательные.
– Странно вас видеть не в последнем ряду,
– сказала я.
Он улыбнулся. Достал блокнот
– тот же, в синей обложке. Написал: «Странно видеть вас не за рулём».
Я рассмеялась.
– Ну да. Я без автобуса
– как без рук.
«А я без голоса
– как без... всего».
Мы помолчали. Официантка принесла чай и кофе. Он обхватил чашку ладонями – руки большие, с длинными пальцами. Руки музыканта, подумала я. Или диктора.
– Вы скучаете?
– спросила я.
– По радио?
Он кивнул. Написал: «Каждый день. Двадцать лет
– это вся жизнь. Всё, что умел. Всё, чем гордился».
– А теперь?
«Теперь
– ничего. Пенсия по инвалидности. Пустая квартира. Тишина».
Я смотрела на него и думала: как же так? Человек, которого слушали тысячи людей,
– теперь сидит один в тишине. Человек, чей голос был его всем,
– теперь не может говорить.
– Это несправедливо,
– сказала я.
Он пожал плечами. Написал: «Жизнь не бывает справедливой».
– И всё-таки.
Он посмотрел на меня долго. Потом написал: «Знаете, я долго думал
– за что? Что я сделал не так? Почему именно я? Всё это время искал ответ. Не нашёл».
– И что теперь?
«Теперь – не ищу. Просто живу. День за днём. Автобус за автобусом».
Он улыбнулся – и в этой улыбке было столько горечи, что у меня сжалось сердце.
– Геннадий Фёдорович,
– сказала я тихо.
– Вы не один. Теперь – не один.
Он смотрел на меня. Потом написал
– одно слово: «Знаю».
После кафе мы гуляли.
Не долго
– полчаса, может, сорок минут. По скверу рядом с вокзалом, между голых деревьев, по хрустящему насту. Он шёл рядом, молчал. Я тоже молчала. И это было хорошо
– молчать вместе, не заполняя тишину пустыми словами.
Потом он остановился. Достал телефон. Показал мне экран.
Я не сразу поняла, что вижу. Список файлов. Аудиозаписи. Названия: «Маршрут 47 – 15 октября», «Маршрут 47 – 16 октября», «Маршрут 47 – 18 октября». И дальше, дальше – ноябрь, декабрь, январь.
– Это что? – спросила я, хотя уже догадалась.
Он нажал на один из файлов. Из динамика раздался голос
– мой голос: «Следующая остановка – Библиотечная. Осторожно, двери закрываются».
Я слушала себя
– и не узнавала. Неужели я так звучу? Низко, глуховато, с этой хрипотцой?
Он остановил запись. Взял блокнот.
«Я записываю вас. С первого дня. Слушаю дома, когда не могу уснуть. Простите, если это странно».
Я стояла, смотрела на него. Он записывает меня. Мой голос. Всё это время.
– Вы слушаете меня... дома?
Он кивнул. Написал: «Единственный голос, который могу слушать. Единственный, от которого не больно. Я засыпаю под него. Как в детстве – под ту тётю из радио».
Я не знала, что чувствую. Удивление? Смущение? Что-то тёплое, непонятное?
– Покажите ещё, – сказала я.
Он листал записи. Десятки файлов. Мой голос, снова и снова. «Следующая остановка». «Осторожно, двери». «Конечная, выходим».
– Вы всё это... храните?
«Да. Это моя... – он замялся, зачеркнул слово. Написал другое:
– Это мой якорь. Когда плохо
– включаю. И становится легче».
Я смотрела на экран, на этот список файлов с моим голосом, и думала: кто-то хранит мои слова. Кто-то засыпает под мой голос. Кто-то нашёл в нём утешение.
За всю жизнь это было впервые.
– Спасибо,
– сказала я.
– Что показали.
Он убрал телефон. Написал: «Спасибо, что не испугались».
– С чего бы мне пугаться?
«Люди пугаются. Когда узнают про... это всё. Про голоса, про боль, про записи. Думают
– странный. Больной. Опасный».
Я покачала головой.
– Вы не опасный. Вы просто... одинокий. Как и я.
Он смотрел на меня долго. Потом написал: «Вы тоже?»
– Тоже. Восемь лет в разводе. Дочь далеко, в Казани. Звонит раз в неделю, и то если не забудет. Подруг нет
– некогда было заводить. Работа, дом, сон. И так по кругу.
Он читал, кивал.
– Знаете, что самое обидное? – продолжала я.
– Я годами говорю в микрофон. Каждый день. «Следующая остановка». «Осторожно, двери». Тысячи людей меня слышат. И никто – не слушает. Для них я – шум. Фон. Как радио в маршрутке.
Я замолчала. Сама не ожидала, что скажу это вслух.
Он писал долго.
«Я слушаю. Каждое слово. Каждую интонацию. Как вы говорите "Садовая" – чуть теплее, чем остальные. Как вы добавляете "проходите в салон" – этого нет в обязательных объявлениях, но вы добавляете. Как вы говорите "спасибо за поездку" в конце – тихо, почти себе под нос. Я всё это слышу».
Я читала – и у меня перехватило дыхание.
Он замечает. Всё замечает. Даже то, чего я сама не замечаю.
– Вы... – я не могла подобрать слов.
– Вы невозможный человек, Геннадий Фёдорович.
Он улыбнулся. Написал: «Это комплимент?»
– Да. Наверное. Да.
Мы стали встречаться в кафе каждую неделю.
По воскресеньям, когда у меня выходной. Садились за тот же столик, заказывали то же самое
– чай мне, кофе ему. Разговаривали
– я голосом, он блокнотом. Иногда гуляли после, если погода позволяла.
Я рассказывала о себе. О детстве в маленьком городке, о матери, которая всю жизнь проработала на швейной фабрике. О том, как уехала в область учиться на бухгалтера, но не доучилась
– вышла замуж, родила Вальку. О муже, который сначала казался хорошим, а потом оказался никаким. О разводе, о том, как осталась одна с дочкой-подростком и без профессии.
– На водителя выучилась от безысходности,
– говорила я. – Курсы были бесплатные, от центра занятости. Думала
– временно. А вот уже годы на маршруте.
Он слушал. Кивал. Иногда писал вопросы
– про дочь, про работу, про жизнь. И я отвечала, потому что он спрашивал не из вежливости. Ему правда было интересно.
– А вы?
– спросила я однажды.
– У вас была семья?
Он покачал головой. Написал: «Нет. Не сложилось».
– Почему?
«Работа. Ночные эфиры, ненормированный график. Женщины не выдерживали. Одна – год, другая – два. Потом уходили. Говорили – ты женат на своём радио».
– И вы не пытались... измениться?
«Нет. Мне было хорошо так. Работа, которую любил. Голос, которым гордился. Зачем что-то менять?»
Я кивнула. Понимала. Сама такая же
– привыкла к своему расписанию, к своему маршруту. Менять что-то страшно.
«А теперь,
– дописал он,
– ни работы, ни голоса. И понимаю – надо было. Надо было пробовать. Жить по-другому. Пока мог».
– Ещё можете,
– сказала я.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся – грустно.
«Может быть. Если получится».
В середине марта он заболел.
Не простуда
– что-то серьёзнее. Написал: «Врач сказал – бронхит. Неделю не выйду».
Я волновалась. Писала каждый день: «Как вы?» Он отвечал: «Лучше», «Терпимо», «Выздоравливаю».
Но без него автобус был пустым. Последний ряд зиял чернотой, и я ловила себя на том, что смотрю в зеркало – по привычке, ожидая увидеть его там.
На пятый день я написала: «Может, привезти что-нибудь? Лекарства, еду?»
Он ответил не сразу. Потом: «Не хочу вас затруднять».
«Это не затруднение. Скажите адрес».
Он прислал.
Я купила апельсинов, мёда, куриного бульона в контейнере – сама варила. Поехала к нему после смены, в девять вечера.
Он жил в старой пятиэтажке, на четвёртом этаже без лифта. Открыл дверь – бледный, осунувшийся, в растянутом свитере. Увидел меня – и глаза расширились.
Я протянула пакет.
– Вот. Поправляйтесь.
Он взял пакет, посмотрел внутрь. Потом на меня. Достал телефон, набрал: «Зачем вы?..»
– Потому что вы болеете. И потому что вы мой друг.
Он читал эти слова на экране – и я видела, как дрогнули губы. Как заблестели глаза.
– Ладно,
– сказала я.
– Мне пора. Выздоравливайте.
Он схватил меня за руку. Я остановилась.
Он набирал на телефоне
– долго, одним пальцем: «Спасибо. Давно никто. Просто – спасибо».
Я накрыла его руку своей. Холодная, сухая. Рука больного человека.
– Не за что. Это нормально
– заботиться о тех, кто нам дорог.
Он посмотрел на меня. В глазах
– вопрос.
Я улыбнулась.
– До встречи, Геннадий Фёдорович. Пишите, если что-то нужно.
И ушла.
Через неделю он вернулся.
Сел на своё место, кивнул в зеркало. Я кивнула в ответ
– и почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Вернулся. Выздоровел. Всё хорошо.
На конечной он написал: «Ваш бульон
– лучшее лекарство. Серьёзно».
Я рассмеялась.
– Да ладно. Обычный бульон.
«Нет. Особенный. Потому что вы его приготовили».
Мы сидели рядом, как обычно. Но что-то изменилось. Я чувствовала – он ближе. Не физически – хотя и это тоже. Ближе как человек. Как друг.
Или как кто-то ещё?
Я отогнала эту мысль. Глупости. Мне сорок семь, ему пятьдесят два. Какие ещё глупости?
Но мысль не уходила.
– Геннадий Фёдорович,
– сказала я. – Можно вас спросить?
Он кивнул.
– Вы... вам стало легче? С голосами, я имею в виду. После того как мы познакомились.
Он думал долго. Потом написал: «Да. Немного. Раньше вообще не мог выносить. Теперь... иногда терплю. Если тихо и недолго».
– То есть прогресс есть?
«Есть. Благодаря вам».
– Я ничего особенного не делаю.
Он покачал головой. Написал: «Делаете. Вы – рядом. Этого достаточно».
Я смотрела на него и думала: может быть, я ему нужна. По-настоящему нужна. Не как голос в автобусе. Как человек.
И он мне нужен. Тоже как человек.
Это было... ново. И страшно. И хорошо одновременно.
В конце марта я приняла решение.
Мы сидели в кафе, как обычно. За окном таял снег, по асфальту бежали ручьи. Весна наступала
– робко, неуверенно, но наступала.
– Геннадий Фёдорович,
– сказала я.
– У меня есть идея.
Он посмотрел вопросительно.
– Вы говорили, что слушаете мои записи. Чтобы уснуть.
Он кивнул.
– А что если...
– я замялась. Глупо. Глупая идея. Но я уже начала, надо договорить.
– Что если я буду читать вам вслух? Книги. У меня дома. Если хотите.
Он смотрел на меня. Долго, не мигая.
Потом взял блокнот. Рука слегка дрожала.
«Вы приглашаете меня к себе?»
– Да. Если вы не против.
«Читать вслух?»
– Да. Булгакова люблю. Или что-нибудь другое, если хотите.
Он сидел неподвижно. Смотрел на меня.
Я испугалась
– вдруг обидела? Вдруг он подумал что-то не то?
– Это не обязательно,
– сказала я быстро.
– Я просто подумала... вам нравится мой голос, и я могла бы... ну, больше, чем просто остановки. Но если это странно, то...
Он поднял руку
– стоп.
Написал: «Не странно. Совсем не странно».
И дописал: «Да. Я хочу».
Я выдохнула.
– Тогда... в следующее воскресенье? После обеда?
Он кивнул.
«Спасибо,
– написал он.
– За всё. За голос. За бульон. За это».
Я улыбнулась.
– Не за что. Это нормально
– делать что-то для тех, кто нам важен.
Он смотрел на меня. И в его глазах я видела что-то, чего раньше не замечала.
Надежду.
Вечером я шла домой и думала: что я делаю?
Приглашаю мужчину к себе. Почти незнакомого
– хотя какой он незнакомый, мы общаемся четыре месяца, я знаю о нём больше, чем о ком-либо.
Но всё равно
– страшно.
А вдруг он не придёт? Передумает?
А вдруг придёт
– и будет неловко? Мы же всегда разговаривали в автобусе или в кафе. Публичные места. А тут
– моя квартира. Моя территория.
Я открыла дверь, включила свет. Маленькая однушка, кухня пять метров, комната двенадцать. Диван, стол, шкаф, телевизор, который я почти не включаю. Книжная полка – Булгаков, Чехов, несколько детективов.
Обычная квартира обычной женщины.
Он увидит, как я живу. Увидит
– и что подумает?
Я села на диван. Закрыла глаза.
Хватит бояться. Хватит.
Он придёт. Я буду читать ему вслух. И всё будет хорошо.
А если нет
– ну что ж. По крайней мере, я попробовала.
В воскресенье я проснулась рано и не могла больше уснуть.
Убралась в квартире
– хотя убирать особо нечего, я и так держу чистоту. Протёрла пыль, вымыла полы. Достала «Мастера и Маргариту» с полки, положила на стол.
Потом сидела и ждала.
Он пришёл в два часа дня. Позвонил в дверь
– один короткий звонок.
Я открыла.
Он стоял на пороге, в той же тёмной куртке, с прямой спиной. В руках – коробка конфет.
– Здравствуйте,
– сказала я.
– Проходите.
Он вошёл. Огляделся
– быстро, цепко. Снял куртку, повесил на крючок. Протянул конфеты.
Я взяла.
– Спасибо. Не надо было.
Он достал блокнот. Написал: «Надо. Вы меня пригласили. Это важно».
– Проходите на кухню. Чай будете?
Он кивнул.
Мы сели за маленький кухонный стол, друг напротив друга. Я заварила чай, разлила по чашкам. Он смотрел в окно
– там, за стеклом, весна: голые ветки, серое небо, первые лужи.
– Вот,
– я положила книгу на стол.
– «Мастер и Маргарита». Читали?
Он кивнул. Написал: «Давно. В молодости».
– Тогда освежим.
Я открыла первую страницу. Посмотрела на него.
– Готовы?
Он кивнул.
И я начала читать.
«В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появились двое граждан...»
Мой голос звучал в тишине кухни
– низкий, с хрипотцой, тот самый голос, который он слушал четыре месяца в автобусе. Но теперь
– не «следующая остановка». Теперь – Булгаков. Воланд, Берлиоз, Бездомный.
Он слушал. Сидел неподвижно, прикрыв глаза.
Я читала главу за главой. Забыла о времени. Забыла обо всём – только слова, только его лицо напротив.
Когда я остановилась – горло пересохло, – он открыл глаза. Посмотрел на меня.
И улыбнулся.
Не грустно, как обычно. По-настоящему. Тепло.
Написал: «Спасибо. Это было... – он зачеркнул слово, написал другое:
– Прекрасно».
– Вам понравилось?
«Да. Очень».
Мы помолчали. За окном темнело
– я читала несколько часов, оказывается.
– Хотите ещё чаю?
– спросила я.
Он кивнул.
Я встала, включила чайник. И вдруг услышала
– тихо, еле слышно – музыку.
Радио. Я забыла выключить радио на подоконнике. Маленький приёмник, я иногда слушаю по утрам.
Я обернулась, хотела выключить
– но он поднял руку. Стоп.
Сидел, склонив голову набок. Слушал.
Я замерла. Музыка играла
– что-то лёгкое, джазовое. Голоса не было, только инструменты.
Он слушал. Секунду, две, три.
Потом достал блокнот. Написал
– рука дрожала:
«Не больно».
– Что?
«Музыка. Не больно. Впервые с аварии».
Я смотрела на него. На его лицо
– изумлённое, почти детское.
– Это... хорошо?
«Да. Очень хорошо».
Он написал ещё: «Может быть, это начало. Может быть, я начинаю... выздоравливать».
Я села обратно. Взяла его руку
– сама не знаю, почему. Просто взяла.
– Это хорошо,
– сказала я тихо.
– Это очень хорошо.
Он смотрел на меня. На наши руки
– его большая, моя маленькая.
И написал одной рукой, криво: «Спасибо. За голос. За всё».
Я не ответила. Просто сидела, держала его руку.
Радио играло тихо. Весна дышала за окном.
И я думала: может быть, это правда начало. Начало чего-то нового. Для него. И для меня тоже.
Третья часть уже на канале!Подписывайтесь чтобы Вы не потерялись в ленте.