«Следующая остановка – счастье» Глава 3
После того воскресенья, когда радио впервые не причинило ему боли, что-то сдвинулось.
Он стал приходить каждую неделю. Иногда – дважды. Садился на кухне, за тем же столом, у того же окна. Я заваривала чай, доставала книгу. И читала.
«Мастер и Маргарита» закончилась к середине апреля. Потом был Чехов
– рассказы, один за другим. Потом Паустовский. Потом
– по его просьбе
– Булгаков снова, «Белая гвардия».
Он слушал. Сидел, прикрыв глаза, и слушал. Иногда улыбался
– когда что-то смешное. Иногда хмурился
– когда грустное. Но чаще просто слушал, и лицо его было спокойным, умиротворённым.
Таким я его раньше не видела.
В автобусе тоже изменилось.
Он по-прежнему садился в последний ряд, по-прежнему ехал до конечной и обратно. Но теперь
– только один круг. Не три, как раньше. Один.
– Почему?
– спросила я однажды.
Он написал: «Раньше мне нужно было много. Накопить ваш голос впрок, на весь вечер, на ночь. А теперь
– я слышу вас дома. Хватает одного круга».
Я читала и чувствовала что-то странное. Не обиду – нет. Что-то другое. Может, гордость? Он выздоравливает. Ему больше не нужно пять часов в автобусе. Ему достаточно
– меня.
– Это хорошо,
– сказала я.
– Это прогресс.
«Да. Благодаря вам».
Он всё время это повторял. Благодаря вам. Как будто я сделала что-то особенное. Как будто я – врач, который его вылечил.
Но я не врач. Я просто женщина с низким голосом, которая читает ему книги на кухне.
Хотя, может, иногда этого достаточно.
В конце апреля он впервые заговорил.
Не написал
– заговорил. Вслух.
Мы сидели на кухне после очередного чтения. За окном темнело, весна уже по-настоящему вступила в свои права
– зелень на деревьях, тёплый ветер, длинные вечера.
Я закрыла книгу, потянулась за чашкой. И вдруг услышала:
– Зинаида Петровна.
Тихо. Хрипло. Еле слышно.
Я замерла. Посмотрела на него.
Он сидел, глядя на меня. Губы чуть шевелились.
– Вы...
– я не могла поверить.
– Вы сказали?
Он кивнул. Открыл рот, произнёс
– с усилием, по слогам:
– Спа-си-бо.
Голос был не тот, что раньше,
– я понимала это, хотя никогда не слышала его прежнего голоса. Хриплый, слабый, надтреснутый. Голос человека, который так долго молчал.
Но это был голос.
– Геннадий Фёдорович,
– я не знала, что говорить.
– Вы...
Он поднял руку
– подожди. Достал блокнот. Написал: «Пробую. Понемногу. Врач сказал
– можно. Физически связки позволяют. Дело было в голове».
– В голове?
«Психологический блок. Я сам себе запретил говорить. Потому что голос
– не тот. Не мой. Стыдно было».
Я читала и чувствовала, как щиплет глаза.
«А теперь
– не стыдно. Вы слушаете меня таким, какой есть. Значит, можно попробовать».
– Можно,
– сказала я.
– Конечно, можно.
Он улыбнулся. И сказал
– снова вслух, тихо, хрипло:
– Хо-ро-шо.
Одно слово. Три слога. Но для меня это было как целая речь.
Он стал говорить больше.
Не много
– несколько слов за вечер. Короткие фразы, простые. «Спасибо». «Вкусно». «Хорошая книга». Остальное по-прежнему писал в блокноте
– так ему было легче, привычнее.
Но каждое произнесённое слово было как маленькая победа.
Я привыкла к его голосу. К этой хрипотце, к этой слабости. Он был прав
– это не голос диктора. Не тот голос, который слушали тысячи людей по радио. Но это был его голос. Живой, настоящий.
И мне он нравился.
– Знаете,
– сказала я однажды,
– мне нравится ваш голос.
Он посмотрел на меня с недоверием. Написал: «Правда?»
– Правда. Он... тёплый. Настоящий.
Он долго смотрел на меня. Потом написал: «Вы первая, кто так сказал».
– Значит, все остальные
– дураки.
Он рассмеялся. Тихо, хрипло
– но рассмеялся. Впервые за всё наше знакомство я слышала, как он смеётся.
Это было хорошо.
В мае я поняла, что влюбилась.
Глупо. В мои-то годы. Сорок семь лет, разведена, дочь взрослая. Какая любовь? Какие глупости?
Но сердцу не прикажешь.
Я ждала воскресений, как праздника. Готовила что-нибудь вкусное – пирог с капустой, его любимый, или котлеты по-домашнему. Убирала квартиру, хотя она и так была чистая. Доставала книги, думала
– что почитать сегодня?
И когда он звонил в дверь
– сердце подпрыгивало. Как у девчонки.
Глупо. Но хорошо.
Он, кажется, тоже что-то чувствовал. Смотрел на меня иначе. Дольше. Теплее. Иногда касался руки
– случайно вроде бы, но я знала, что не случайно.
Мы оба знали.
Но никто не говорил. Боялись, наверное. Спугнуть то, что есть.
В конце мая Валька позвонила.
Я сидела на кухне, ждала его
– он должен был прийти через час. Телефон зазвонил, на экране
– дочкино имя.
– Алло?
– Мам, привет! Как ты?
Голос весёлый, беззаботный. Валька редко звонит
– обычно пишет. Если звонит, значит, что-то случилось.
– Нормально,
– сказала я.
– А ты?
– Отлично! Слушай, у меня новости. Мы с Димой решили пожениться!
Я села. Дима
– это её парень, они встречаются уже давно. Я видела его один раз, на фотографии. Высокий, улыбчивый.
– Поздравляю,
– сказала я.
– Когда свадьба?
– В августе! Мам, ты приедешь? Пожалуйста, скажи, что приедешь!
– Конечно, приеду.
– Ура!
– она засмеялась.
– Слушай, а можно я к тебе в июне приеду? На недельку? Соскучилась очень.
Я замерла. Валька
– сюда? Ко мне?
– Конечно,
– сказала я.
– Приезжай.
Мы поговорили ещё минут десять
– про свадьбу, про Диму, про её работу. Потом она попрощалась и повесила трубку.
Я сидела, смотрела на телефон.
Валька приедет. В июне. На неделю.
И что я ей скажу? Про него? Про нас?
А есть ли вообще – «мы»?
Он пришёл, как обычно, в два часа. Я открыла дверь, впустила. Он сразу заметил – что-то не так.
Написал: «Что случилось?»
– Дочь звонила. Замуж выходит.
«Поздравляю».
– Спасибо. Она приедет в июне. Сюда, ко мне.
Он смотрел на меня. Ждал.
– Геннадий Фёдорович,
– я не знала, как сказать.
– Я... мне нужно вам кое-что сказать.
Он сел за стол. Достал блокнот
– по привычке. Но не писал. Просто смотрел.
– Мы с вами... уже полгода. Общаемся. Встречаемся. Вы приходите ко мне каждую неделю. Я читаю вам книги. Мы пьём чай. И я...
Я замолчала. Не могла.
Он взял ручку. Написал: «И вы?»
– И я не знаю, что мы такое. Друзья? Знакомые? Или...
Я не договорила. Он смотрел на меня, и в глазах было что-то
– надежда? страх? Я не могла разобрать.
Потом он написал – медленно, аккуратно:
«Я люблю вас».
Три слова. Я читала их и не могла поверить.
«Давно. С того первого раза, когда вы подошли ко мне в автобусе. С того вопроса
– "Всё в порядке?" Никто не спрашивал. А вы спросили».
Он перевернул страницу.
«Я не говорил, потому что боялся. Кто я такой? Немой, больной, без работы. Что я могу вам дать? Ничего. Только себя. А этого мало».
– Это не мало,
– сказала я тихо.
Он посмотрел на меня.
– Это не мало,
– повторила я громче.
– Геннадий Фёдорович. Вы
– не "ничего". Вы
– человек. Живой, настоящий, добрый. Вы слушаете меня так, как никто никогда не слушал. Вы замечаете то, чего я сама не замечаю. Вы...
– голос сорвался.
– Вы мне нужны. Понимаете?
Он смотрел на меня. Глаза блестели.
И вдруг сказал
– вслух, хрипло, но ясно:
– Правда?
– Правда.
Он протянул руку. Я взяла её. Холодная, как всегда. Но теперь
– моя.
– Я тоже,
– сказала я.
– Люблю вас. Тоже.
Мы сидели, держась за руки. Молча. Слова были не нужны.
Валька приехала в середине июня.
Я встретила её на вокзале
– повзрослевшую, красивую, с чемоданом на колёсиках. Она бросилась мне на шею, обняла крепко.
– Мам! Как я соскучилась!
– И я, доча. И я.
Мы поехали домой. Она болтала без умолку
– про Диму, про свадьбу, про работу, про Казань. Я слушала, кивала, улыбалась.
И думала: как ей сказать?
Вечером, за ужином, она спросила:
– Мам, а ты как? Что нового?
Я помедлила.
– Есть кое-что.
– Да? Что?
– Я... познакомилась с человеком.
Валька замерла с вилкой на полпути ко рту.
– В смысле
– познакомилась? Как
– познакомилась?
– Ну... мы общаемся. Уже полгода. Он хороший.
Она смотрела на меня, открыв рот.
– Мам. Ты что, встречаешься с кем-то?
– Можно и так сказать.
– Мам!
– она бросила вилку, вскочила, обняла меня.
– Это же здорово! Расскажи! Кто он? Как познакомились?
Я рассказала. Про автобус, про последний ряд, про блокнот. Про аварию, про голос, про записи. Про чтение вслух, про чай на кухне, про всё.
Валька слушала, не перебивая. Когда я закончила, она сказала:
– Мам. Это как в кино.
– Это не кино. Это жизнь.
– Я знаю. Поэтому и круто.
– Она помолчала.
– Можно я с ним познакомлюсь?
Я растерялась.
– Ну... если он согласится.
– Позвони ему. Прямо сейчас. Пригласи завтра на ужин.
– Валь, я не знаю...
– Мам, – она взяла меня за руку.
– Я хочу увидеть человека, который сделал тебя счастливой. Пожалуйста.
Я смотрела на неё
– на свою дочь, которая выросла, пока я не смотрела. Которая приехала из другого города, чтобы побыть со мной. Которая радуется за меня.
– Хорошо, – сказала я.
– Позвоню.
Он пришёл на следующий вечер.
Я открыла дверь
– он стоял на пороге, в чистой рубашке, с цветами в руке. Волновался – я видела по глазам.
– Здравствуйте,
– сказала я.
– Проходите.
Валька выглянула из комнаты. Улыбнулась.
– Здравствуйте! Я Валя, дочь.
Он кивнул. Протянул ей цветы
– вторые, я не сразу заметила. Одни мне, другие ей.
– Ой, спасибо!
– Валька взяла букет, понюхала.
– Красивые!
Мы сели ужинать. Я приготовила его любимый пирог с капустой, котлеты, салат. Накрыла стол по-праздничному
– скатерть, хорошая посуда.
Он был тихий, как всегда. Писал в блокноте, иногда говорил
– короткие фразы, по нескольку слов. Валька сначала растерялась
– не привыкла к такому общению. Но быстро освоилась, стала задавать вопросы, на которые можно ответить кивком или коротким словом.
– Вам нравится мамина еда?
Он кивнул. Сказал:
– Очень.
– А что больше всего?
Он написал: «Пирог. И бульон».
Валька засмеялась.
– Мамин бульон
– легенда. Она меня им в детстве лечила от всего.
Я смотрела на них
– на дочь и на него
– и чувствовала что-то странное. Тепло. Покой. Как будто всё встало на свои места.
После ужина Валька ушла в комнату
– сказала, что устала с дороги. Мы остались на кухне, вдвоём.
Он написал: «Она хорошая».
– Да. Выросла, пока я не смотрела.
«Вы хорошая мать».
– Не знаю. Мало времени ей уделяла. Работа, всё время работа.
Он покачал головой. Написал: «Она вас любит. Видно».
Я улыбнулась.
– Спасибо. За то, что пришли. Знаю, вам тяжело
– новые люди, разговоры.
«Ради вас
– не тяжело».
Мы помолчали. За окном темнело, июньский вечер тянулся долго.
– Геннадий Фёдорович,
– сказала я.
– Можно вас спросить?
Он кивнул.
– Вы ещё слушаете те записи? Мой голос в автобусе?
Он помедлил. Потом написал: «Нет. Давно не слушаю».
– Почему?
«Не нужно. Вы
– рядом. Зачем записи, если есть вы?»
Я читала эти слова и чувствовала, как сердце сжимается. Записи больше не нужны. Я
– рядом. Этого достаточно.
– Я рада, – сказала я тихо.
Он посмотрел на меня. И вдруг сказал
– вслух, хрипло, но ясно:
– Я тоже. Рад.
Два слова. Но в них было всё.
Валька уехала через неделю.
На вокзале она обняла меня крепко, долго не отпускала.
– Мам, я за тебя рада. Правда рада. Он хороший.
– Спасибо, доча.
– Ты приедешь на свадьбу? С ним?
Я замерла.
– Не знаю. Надо спросить.
– Спроси. Я хочу, чтобы он был.
– Она помолчала.
– Он теперь семья. Твоя семья.
Поезд тронулся. Я стояла на перроне, махала вслед. И думала: семья. Моя семья.
Это звучало правильно.
Летом мы стали жить вместе.
Не сразу
– постепенно. Сначала он оставался ночевать – раз, другой. Потом привёз зубную щётку. Потом
– пару рубашек. Потом – книги.
К августу его вещи занимали половину шкафа, а он сам спал на моём диване каждую ночь.
Мы не обсуждали это. Просто случилось
– естественно, само собой. Как будто так и должно было быть.
Он по-прежнему ездил на автобусе. Каждый день, один круг. Садился в последний ряд, слушал, как я объявляю остановки. Потом выходил на Вокзальной, шёл домой – теперь уже в нашу общую квартиру
– и ждал меня с ужином.
Странная жизнь. Но хорошая.
В августе мы поехали в Казань на свадьбу.
Поезд, восемнадцать часов. Он волновался
– я видела. Много людей, много голосов. Раньше это было бы невозможно.
Но теперь
– он справлялся.
– Как вы?
– спрашивала я.
Он кивал. Писал: «Нормально. Терпимо».
Иногда морщился, когда кто-то рядом говорил слишком громко. Но не уходил, не закрывался. Просто брал мою руку
– и держал.
Этого было достаточно.
Свадьба была шумной, весёлой. Валька сияла в белом платье, Дима смотрел на неё влюблёнными глазами. Гости смеялись, танцевали, произносили тосты.
Он сидел рядом со мной, тихий, как всегда. Иногда улыбался. Когда ведущий попросил всех сказать пожелания молодым, он написал на салфетке: «Слушайте друг друга». Я прочитала вслух. Валька расплакалась.
Потом, когда мы танцевали медленный танец – неуклюже, оба не умели,
– он сказал мне на ухо:
– Спа-си-бо.
– За что?
– За всё.
Я прижалась к нему крепче. Музыка играла, люди вокруг смеялись, и мне было хорошо. Просто хорошо.
Осень пришла незаметно.
Листья пожелтели, дни стали короче, в автобусе снова включили печку. Всё как год назад
– и всё по-другому.
Он по-прежнему ездил со мной. Один круг, последний ряд. Но теперь я знала
– он вернётся домой. К ужину, который он сам приготовил. К книге, которую мы читаем вместе. К нашей общей жизни.
Однажды вечером, в октябре, он сказал:
– Зина.
Просто – Зина. Без отчества. Впервые.
Я обернулась.
– Да?
Он стоял у окна, смотрел на улицу. Повернулся ко мне.
– Я хочу сказать кое-что.
Я подошла ближе.
– Говорите.
Он помолчал. Собирался с духом. Потом сказал – медленно, чётко, как будто репетировал:
– Год назад я сел в ваш автобус. Случайно. Не думал, что это изменит мою жизнь. Но изменило.
Он говорил
– вслух, своим хриплым, надтреснутым голосом. Говорил целыми предложениями, не по слогам.
– Вы дали мне то, чего у меня не было. Голос, который не ранит. Человека, который слушает. Дом, куда хочется вернуться.
У меня перехватило дыхание.
– Я не знаю, что будет дальше. Но знаю одно
– я хочу быть с вами. Сегодня, завтра, всегда. Если вы позволите.
Он замолчал. Смотрел на меня, ждал.
– Геннадий,
– сказала я. И тоже впервые
– без отчества.
– Я позволяю. Давно позволяю.
Он улыбнулся. Протянул руку. Я взяла её.
Мы стояли у окна, смотрели на осенний город. Где-то внизу проехал автобус
– может быть, мой, сорок седьмой маршрут.
– Следующая остановка,
– сказала я тихо.
Он посмотрел на меня.
– Счастье,
– закончила я.
Он рассмеялся – тихо, хрипло. Обнял меня.
И я подумала: вот оно. Вот то, к чему я ехала все эти годы по одному маршруту, пятнадцать остановок, сорок три минуты в одну сторону. Вот моя конечная.
Не Северный микрорайон. Не Вокзальная площадь.
А он. Этот человек, который услышал меня, когда никто не слышал. Который нашёл в моём голосе то, что искал всю жизнь.
Следующая остановка
– счастье.
И мы уже приехали.
Иногда по вечерам он включает радио.
Тихо, еле слышно
– но включает. Слушает музыку, иногда новости. Морщится, когда голос диктора слишком резкий. Но терпит.
Я спрашиваю:
– Не больно?
Он качает головой.
– Терпимо. Уже терпимо.
Это не полное выздоровление
– я понимаю. Может, полного и не будет никогда. Но есть прогресс. Есть жизнь. Есть мы.
Он больше не слушает записи моих объявлений
– те файлы на телефоне, «Маршрут 47 – октябрь», «Маршрут 47 – ноябрь». Не нужно. Я рядом. Живая, настоящая.
Иногда я читаю ему вслух
– как раньше, на кухне, за чашкой чая. Иногда мы просто сидим молча, каждый в своих мыслях. И это тоже хорошо.
Он научился говорить больше. Не так, как раньше
– не голосом диктора, который слушали тысячи людей. Но достаточно, чтобы сказать главное. «Спасибо». «Люблю». «Доброе утро». «Спокойной ночи».
Этих слов хватает.
Люська говорит, что я изменилась.
– Зин, ты какая-то... другая стала. Светишься прямо.
Я смеюсь.
– Глупости.
– Не глупости! Я тебя сколько лет знаю? Ты всегда была как тень – серая, тихая. А теперь
– живая.
Может, она права. Может, я и правда изменилась.
Раньше я была голосом в динамике. Функцией за рулём. Женщиной, которую никто не слышит.
А теперь
– меня слушают. Каждый день. Каждое слово.
Это меняет человека. По-настоящему меняет.
Вчера он принёс мне цветы.
Без повода, просто так. Три розы, бледно-розовые.
– Это что?
– спросила я.
Он улыбнулся. Сказал:
– Для тебя.
Для тебя. На «ты». Мы перешли на «ты» месяц назад, но каждый раз, когда он так говорит, у меня что-то сжимается внутри.
– Спасибо,
– сказала я.
– Красивые.
Он написал в блокноте
– по привычке, хотя мог бы сказать вслух: «Как ты».
Я читала и чувствовала, как щёки теплеют. В мои-то годы
– краснеть от комплимента.
Но с ним
– можно. С ним всё можно.
Сегодня воскресенье.
Мы сидим на кухне, пьём чай. За окном
– октябрь, ровно год с того дня, когда он впервые сел в мой автобус. Год. Целая жизнь.
Я смотрю на него
– на морщины у глаз, на седину на висках, на руки, которые держат чашку. Мой человек. Мой.
– Гена,
– говорю я.
Он поднимает голову.
– Ты счастлив?
Он думает. Потом говорит
– медленно, но ясно:
– Да. Впервые за долгое время
– да.
– Я тоже.
Мы улыбаемся друг другу. Молча. Слова не нужны.
Радио тихо играет на подоконнике. Какая-то песня, незнакомая. Он слушает
– не морщится. Привык.
Я думаю: год назад он не мог слышать чужие голоса. Выключал радио, телевизор, избегал людей. А теперь
– сидит на моей кухне, слушает музыку, улыбается.
Я сделала это? Мой голос?
Нет. Не я. Мы вместе. Он
– и я. Два одиноких человека, которые нашли друг друга.
Следующая остановка – счастье!
Мы приехали.
КОНЕЦ