Где-то с полгода назад, не приведи Господь вам той же участи, угораздило меня увлечься писательством. В жизни я тот ещё фантазёр, однако за рамки моей головы ничего прежде не выходило. Да и скучны были бы эти истории — это сразу было ясно. Кому будут интересны розовые мечты закомплексованного, травмированного человека? Мечты, в которых справедливость, в его понимании, всегда торжествует, а сам он, стойко преодолев препятствия и вытерпев все отведённые ему страдания, всегда выходит победителем. Маленькое царство маленького королька. Нет, это не интересно. Даже жалко. Как бы странно это ни звучало, но пришлось над этим возвыситься.
Попал я в писательские круги совершенно случайно. Тогда я был открыт для всего нового. Когда ты совладал со своими демонами, которые тихо, капля за каплей, тянули из тебя жизнь, внезапно обнаруживается уйма свободного времени. Уж не знаю, в шутку или всерьёз, но однажды мне предложили поучаствовать в литературном конкурсе, а я взял и согласился. Так я и пришёл к этим строчкам.
Я просматриваю темы конкурса, и глаз сразу же цепляется за одну из них: «Все псы попадают на мороз». На секунду я задумываюсь…
Однажды я встретил одного пса на морозе. Было это в прошлом году аккурат под Новый год. Я тогда выходил из магазина, а там он стоит. У него была бирка на ухе, и не было правой задней лапы. Не всей, а только стопы. Обрубок давно зажил, и он опирался на него, как пират на деревянную ногу. Жалко стало бедолагу. Пришлось купить сухого корма. Однако гурман отказался от столь изысканного блюда и уковылял в метель.
В следующий раз я его встретил в новогодние праздники. Оказывается, волонтёры организуют пункты питания для бездомных собак. Было это у железнодорожной станции. Пахло морозом и креозотом. Не то чтобы меня сильно волновала судьба обездоленной животинки, но от увиденного на душе стало как-то теплее. Только тогда я обратил внимание, что он довольно упитанный товарищ, хоть и с потасканной шубкой. Больше я этого пса не видел. Ни у магазина, ни где-либо ещё. Зато видел другое…
Как-то выхожу из того же магазина и вижу, что кто-то отравил прикормленных голубей. Выглядит это так, будто прошёл дождь из птиц. Всё усеяно их трупами: ступеньки, ведущие к магазину, аллеи, лавочки, детская площадка… Я пробираюсь сквозь запахи дерьма, алкоголя и немытых тел. Рядом местные бомжи просят милостыню. Мороз покалывает лицо, и, поеживаясь, я прячу подбородок в воротник куртки. Краем глаза замечаю, как голубь взгромоздился на мёртвую голубку. Есть что-то столь же завораживающее, сколь и отталкивающее в этом слиянии Эроса и Танатоса.
Свист чайника возвращает меня к реальности. В голове всплывает другая тема: «Горячий чай и холодные решения». Это интересно. Я кидаю веточку кудина к двум чайным ложкам пуэра и заливаю кипяток в заварочный чайничек. После подхожу к окну и думаю: насколько холодно моё решение писать? Этим вечером слова льются рекой, хоть я и знаю, что они будут переписаны. Знаю, что удалю их, чтобы воскресить в новой форме, но главное здесь другое: играть с формой куда проще, чем лепить её с нуля. Многим это знакомо.
Но вот что знакомо ещё больше, так это совершенно другие вечера, вечера, когда, провозившись несколько часов кряду, удавалось написать, дай бог, хотя бы страницу текста. Да и та к утру кажется еле вымученной. Тогда всё иначе. Бог самодовольства отворачивает свой сонный лик, и с затылка этого каменного Бафомета на меня опускается карающий взгляд самоедства. Этот идол знает мои самые больные места. Он не бьёт по ним сразу, о нет! Он щекочет их кончиком иглы — то дернет, то ткнет. Этот садист любит выматывать меня. Он убивает любой порыв. Тогда я накидываю куртку, пропахшую табаком, и иду проветрить голову.
Иными же вечерами я испытываю что-то вроде тошноты от жизни. Обычно это бывает, когда меня настигает скука и, подыскивая себе какое-нибудь занятие, я невольно задумываюсь: почему в таком состоянии сама жизнь оказывается в тягость? Когда я чем-то занят, например, тем же писательством — будь то написание черновика или шлифовка текста, — то меня как будто бы и нет. Есть писательство. Но не я. Оно курит, пьёт чай, у него мой мозг, мои глаза и руки. Даже моя личность. Я растворен в этом, словно меня и не существует. Словно и жизни нет. Когда же есть скука, я ощущаю жизнь остро, как никогда, но стремлюсь избавиться от этого ощущения. Выходит, я стремлюсь избавиться от себя…
Чай, наверняка, уже заварился. Я переливаю его в чашку и возвращаюсь к окну. Я смотрю в окно. Смотрю на ёлку во дворе. Вспоминаю третью тему: «Тени под ёлкой». Я их вижу. Они весело ведут хоровод. Я смотрю на часы: час ночи первого января. Затем снова смотрю на тени под ёлкой. Они громко смеются. Громко говорят. Они определённо не испытывают скуки. Интересно: можно ли сказать, что они существуют? Или, растворившись в пьяном хороводе, они сами стали бесконечным бегом вокруг ёлочки?
Допив чай, я возвращаюсь к столу. Все эти впечатления, все эти мысли я записываю на кухне в полумраке настенной лампы. Такое освещение задаёт особое настроение. У каждого есть свои примочки, и я стараюсь перенимать опыт коллег. Мне говорят:
«— Побольше действий и поменьше размышлений. Показывай, а не рассказывай».
Как будто размышления — это не действия. Как будто их нельзя показать.
Я подрываюсь и вновь подхожу к окну. Вижу четвёртую тему: «Подпись на замёрзшем/запотевшем стекле». Я давно не проветривал, и на окне стал проступать некогда нарисованный грустный смайлик. Я дышу на запотевшее стекло, чтобы рисунок проступил отчётливее. Затем пытаюсь развеселить эту рожицу: поверх скобочки вниз рисую скобочку вверх. Получилось… довольно нелепо и даже немного ужасающе. Теперь это удивлённая рожица с открытым ртом. Кто-то крест-накрест ударил ножом по этому рту, и шрамы от него тянутся в четыре стороны: два вверх и два вниз. Я смотрю на получившийся смайлик и думаю о том, что человек не является суммой своих частей. Его тоже разрывают противоречия, и всё же выглядит он совершенно иначе. Его шрамы не видны.
Я открываю створку окна. Свежий воздух бодрит, по телу пробегают мурашки озноба. Рожица на стекле постепенно исчезает, и мне становится видна улица. Она напоминает о пятой теме: «Снег, который пришёл не в тот город». Я вижу новогоднее убранство на фоне зелёных газонов, а утром читал в новостях, что где-то замело пустыню.
Интересно, а в Харбине выпал снег? Эта ассоциация подводит меня к шестой теме: «Ночь перед Рождеством. Вечера на хуторе близ Харбина». С географией у меня не очень, и я открываю карту, ищу Харбин на карте. Ближайший российский город находится в шестистах километрах. Значит, хутор близ Харбина — это китайский хутор. Мне не знаком азиатский фольклор. Можно, конечно, нафантазировать, но стоит ли?
Я помню, что в конкурсе всего восемь тем, но последние две забыл, поэтому открываю пост о конкурсе и перечитываю его. «Инструкция по возврату ненужного Нового года» — так звучит седьмая тема.
Что ж, Новый год мне и вправду не упёрся. Он не принесёт ничего нового сам по себе. Древний языческий праздник стал символическим. Планета совершила очередной оборот вокруг Солнца, и почему-то этот факт вселяет невероятную радость в людей. Я понимаю, что многие устали и ждут праздник. Праздник безмерного потребления. Это довольно иронично: они хотят начать жить по-новому, но живут так, будто у них есть запасные артерии и сосуды. Я вспоминаю подкаст с судмедэкспертом, который смотрел недавно. Оказывается, самая распространённая смерть в новогодние праздники — это «Пьяный подавился салом и задохнулся». Я здесь вижу ту же иронию: то, что должно поддерживать жизнь, — отнимает её.
А что поддерживает мою жизнь? Сейчас — это кофеин. Глаза слипаются, и я снова ставлю чайник на плиту. Соседи сверху снова напились. Я понимаю это по громкой музыке и крикам женщины. Она кричит на ребёнка. Это я понимаю по его плачу. Иногда она кричит по другому поводу — её бьёт муж. Однажды она даже выбежала в подъезд и долбилась во все двери, чтобы кто-то спас её от разъярённого супруга, который лупил её всем, что попадалось под руку. Порой меня посещает мысль подложить топор им под дверь, чтобы во время очередной пьяной ссоры случилось непоправимое. Одна — в морг, другой — на зону, и, наконец, долгожданная тишина.
На окне едва заметно проявляется удивлённая рожица со шрамированным ртом. Я выключаю чайник и закуриваю сигарету. На секунду забываю, что хотел заварить чай, и возвращаюсь мыслями к конкурсу. Я читаю восьмую тему: «Архив забытых зим: я нашёл свою». Это интересно, потому что слово «забытых» двусмысленно. Пожалуй, я могу припомнить одну зиму, которую хотел бы забыть. Тогда я тоже был открыт всему новому, но в худшем смысле. Я искренне верил, что психоделики способны расширить сознание, а не только зрачок. Мозг — удивительная штука: я помню, как мама вызвала скорую помощь, помню, как мне светили фонариком в глаза, помню, как озвучили приговор — «кома третьей степени». Говорят, коматозники слышат всё, что происходит вокруг, но я никогда не задумывался, помнят ли они услышанное. Или, быть может, мы это выдумываем? Возможно, мозг просто не терпит пустоты?
***
***
Девять часов — столько я пробыл в коме. Девять часов врачи считали, что я проведу в стенах больницы десятилетия. Выходит, я не то чтобы в рубашке родился, — я родился с серебряной ложкой в жопе. Когда я пришёл в себя, то увидел крайне удивлённое лицо дежурной медсестры. С невнятным «Ой!» она куда-то выбежала. Было холодно, пахло лекарствами и озоном. Я отчётливо слышал ритмичный, шипяще-свистящий звук аппарата ИВЛ. В кроватке у противоположной стены без конца рыдал младенец, сжегший себе пищевод трубоочистителем. Вскоре медсестра вернулась с врачами. В тот день много врачей то и дело заходили в отделение реанимации, чтобы взглянуть на медицинское чудо. Особенно запомнился один старый господин в белом халате. Он смотрел то на меня, то на диагноз. Его лицо вытянулось, и морщины разгладились, словно он помолодел. Я до сих пор помню его слова:
«Тридцать лет работаю в медицине и впервые вижу, чтобы из такой комы так быстро выходили».
В больнице я впервые добровольно прочитал книгу. Это была пьеса Грибоедова «Горе от ума». Довольно иронично. Жизнь в целом — ироничная штука: зачастую мы считаем себя «самыми умными», до последнего верим, что смерть — это то, что случается с другими, а когда она наступает — мы уже не в состоянии оценить всей иронии.
Довольно быстро я пошёл на поправку, однако эти события оставили неподъемное чувство стыда, которое я многие годы зарывал где-то глубоко внутри.
Сейчас прошлое остыло, как стынет чай в моей кружке. Докурив, я беру ее в руки и снова подхожу к окну. Я думаю над тем, что помимо темы необходимо выбрать номинацию — темную или светлую. Я перечитываю написанное. Вряд ли это можно отнести к чему-то светлому, как и к чему-то темному. Это просто есть. Просто отдельный кусочек отдельной жизни, в котором есть и светлые, и темные пятна…
Я не уверен, стоит ли мне отправлять написанное, но уверен, что не одинок в своих метаниях. Я уверен, что ты точно так же гоняешь мысли о жизни и творчестве, сидя ночами на кухне или в комнате за столом, а по твоим венам вместо крови бегает чай или кофе. Возможно, с капелькой чего-нибудь покрепче. Ты пишешь слово за словом, и слова превращаются в строки, а строки — в абзацы. Ты их перечитываешь, затем стираешь, чтобы написать заново. Порой они льются сами собой, а порой кажутся еле вымученными. Ты сомневаешься. Боишься. И это нормально.
Присядь, мой дорогой друг, — выдохни. Завари себе чаю покрепче и с холодной головой прими верное решение. Единственно верное для тебя. А я буду искать верное для себя.
Автор: Обезьяна с неврозом
Источник: https://litclubbs.ru/articles/72103-pisat-nelzja-otlynivat.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: