«Следующая остановка – счастье» Глава 1
Я заметила его не сразу.
Вечерняя смена – это когда город устал, и ты вместе с ним. Люди садятся молча, выходят молча, и ты тоже молчишь, только голос включаешь на остановках. «Следующая остановка – Садовая». «Осторожно, двери закрываются». И так шесть лет подряд, изо дня в день, пока слова не стираются до автоматизма.
Октябрь выдался дождливым. Стёкла в автобусе запотевали, пассажиры кутались в воротники, и я крутила печку на полную, хотя знала
– к концу смены будет душно. Но лучше душно, чем смотреть на этих замёрзших, ссутуленных людей.
Маршрут сорок семь. От Вокзальной до Северного микрорайона и обратно. Сорок три минуты в одну сторону, если без пробок. Пятнадцать остановок. Я могу проехать его с закрытыми глазами. Иногда кажется, что так и езжу.
Первые две недели я его вообще не видела.
То есть, наверное, видела
– но не замечала. Вечером в салоне человек двадцать, иногда тридцать. Кто-то читает телефон, кто-то смотрит в окно, кто-то дремлет. Лица сливаются в одно усталое пятно. Я смотрю на дорогу, а в зеркало заднего вида
– только чтобы проверить, все ли вышли.
А потом Люська сказала.
Люська
– моя сменщица. Работает утреннюю, я
– вечернюю. Пересекаемся в депо, на пересменке. Иногда пьём чай в каморке у диспетчера, если есть десять минут.
– Зин, – сказала она в конце октября,
– а у тебя на маршруте мужик странный не ездит?
Я пожала плечами. Странных хватает. Один дед каждый день ругается с валидатором, будто тот ему лично должен. Одна женщина возит с собой кота в сумке и разговаривает с ним громче, чем по телефону. Странные – это нормально.
– Какой мужик?
– Ну, такой. За пятьдесят, вроде. Сидит всегда в последнем ряду. Ездит туда-обратно. Не выходит.
Я нахмурилась.
– В смысле
– не выходит?
– В прямом. Я на прошлой неделе подменяла Кольку на сорок седьмом. И вот этот мужик
– сел на Вокзальной, доехал до конечной, не вышел. Поехал обратно. И опять не вышел.
– Может, проспал свою остановку?
– Два раза подряд?
Я хмыкнула. Бывает и такое. Люди устают, засыпают, просыпаются на конечной и едут обратно.
– Ладно, посмотрю.
И забыла.
Вспомнила через неделю.
Был вторник, мокрый и тёмный. Ноябрь уже дышал в затылок, листья на тротуарах превратились в скользкую кашу. На Садовой села женщина с тяжёлыми сумками, долго возилась с проездным, потом ещё дольше
– с сумками. Я ждала. Смотрела в зеркало.
И увидела его.
Последний ряд, у окна, справа. Мужчина. Не молодой, но и не старый
– где-то между. Куртка тёмная, воротник поднят. Смотрит в окно. Лицо спокойное, отрешённое.
Я вспомнила Люську и подумала: вот он.
Доехали до Северного. Конечная. Я открыла двери, крикнула: «Конечная, выходим!» Несколько человек потянулись к выходу. Мужчина не шевельнулся.
Я подождала. Закрыла двери. Минут десять перерыва
– можно выйти, размяться, но на улице моросило. Достала телефон, проверила сообщения от Вальки. Дочь писала редко, всё больше фотографии: вот её кот, вот пирог, который она испекла, вот вид из окна на казанские улицы. Я отвечала смайликами. Не знала, что писать.
Потом поехали обратно.
На Вокзальной он не вышел.
Поехали снова к Северному.
Он опять остался.
Я смотрела в зеркало. Он сидел неподвижно, смотрел в окно. Иногда моргал. Больше ничего.
Странно.
Но
– не моё дело. Билет у него есть, проездной сработал. Сидит тихо, никого не трогает. Мало ли, может человеку некуда идти.
К декабрю я уже знала его расписание лучше своего.
Он садился на Вокзальной в шестнадцать пятнадцать
– на мой второй рейс. Всегда последний ряд, всегда у окна. Ехал до конечной. Не выходил. Ехал обратно. Не выходил. Ещё раз до конечной. Выходил только в девять вечера, на Вокзальной
– там, где сел.
Три полных круга. Почти пять часов.
Каждый день. Без выходных.
Я пыталась придумать объяснение. Может, бездомный? Но одет прилично, куртка хорошая, ботинки не стоптанные. Может, болен чем-то? Но выглядит нормально
– спина прямая, не кашляет, не трясётся. Может, ждёт кого-то? Но никто к нему не подсаживается, и он ни с кем не разговаривает.
Ни разу. Ни с кем.
И вот это было, пожалуй, самое странное. За два месяца я ни разу не слышала его голоса. Он не здоровался с водителем, не благодарил при выходе, не разговаривал по телефону. Просто сидел. Смотрел в окно. И молчал.
– Ну что, узнала про своего?
– спросила Люська в декабре.
– Ничего не узнала. Ездит и ездит.
– Может, маньяк?
– Люсь, какой маньяк? Он безобидный совершенно.
– Все маньяки сначала безобидные,
– философски заметила она.
– А потом
– бац! – и на первой полосе.
Я отмахнулась. Ерунда. Он не маньяк. Он просто странный одинокий человек.
И мне было всё равно.
Почти.
В январе я поймала себя на том, что жду его.
Без четверти четыре, Вокзальная площадь. Автобус полупустой. Двери открываются. И я смотрю в зеркало
– придёт или нет?
Он пришёл. Как всегда. Прошёл в конец салона, сел на своё место. Я почувствовала что-то вроде облегчения. Глупость какая.
На Садовой сели школьники, человек пять. Шумные, толкались, смеялись. Автоинформатор в очередной раз захрипел и замолчал на полуслове. Я взяла микрофон.
– Следующая остановка
– Библиотечная.
Школьники притихли. Кто-то хихикнул. Я давно привыкла к тому, что мой голос звучит странно
– низкий, с хрипотцой. Муж когда-то говорил, что я похожа на радиоведущую ночного эфира. Это было давно. До развода.
Я объявила ещё несколько остановок. Школьники вышли. Салон опустел. Остался только он. В последнем ряду.
На конечной я сидела в кабине, смотрела в зеркало. Он смотрел в окно. Там не было ничего интересного
– тёмная парковка, фонарь, киоск с закрытыми ставнями. Но он смотрел так, будто там показывали кино.
Всё это время. Каждый день. Туда-обратно.
Почему?
– Зин, да спроси ты уже!
– Люська хлопнула ладонью по столу в диспетчерской.
– Три месяца смотришь на него, как кошка на аквариум. Подойди и спроси!
– А что я спрошу? «Извините, гражданин, вы почему домой не идёте?»
– Ну хотя бы так. Или: «Всё в порядке?» Или: «Может, вам помочь?»
Я покачала головой. Не моё дело. Водитель не обязан разговаривать с пассажирами. Водитель обязан везти. И я везу.
Но Люська не отставала.
– Ты же сама себя изведёшь. Я тебя знаю. Будешь думать и думать, пока крыша не поедет. Лучше спросить и узнать
– хоть какой-то ответ будет.
Она была права. Я и сама это понимала.
– Зин,
– Люська посмотрела на меня серьёзно.
– Ты столько лет на маршруте. Сколько людей за это время перевезла? Тысячи. И что, хоть одного запомнила?
Я задумалась. Лица мелькали, как кадры в старом фильме. Размытые, неразличимые.
– Нет,
– призналась я.
– Никого.
– А этого запомнила. Значит, он не просто так. Значит, надо спросить.
Я молчала.
– Ладно, мне на смену. Ты подумай. Но не слишком долго.
В тот вечер я решилась.
Не знаю, что именно меня подтолкнуло. Может, разговор с Люськой. Может, то, что январь выдался особенно тёмным и холодным, и сидеть в кабине одной было тоскливо. А может, просто накопилось.
Столько времени смотреть на человека, который каждый день ездит с тобой, и не знать о нём ничего. Даже имени.
Он сел, как обычно, в шестнадцать пятнадцать. Я повезла. Объявляла остановки, смотрела на дорогу. Но всё время помнила: он там. В последнем ряду.
На конечной не стала сидеть в кабине. Взяла путевой лист, вышла в салон. Прошла по проходу, делая вид, что проверяю сиденья. Дошла до последнего ряда.
Он сидел, глядя в окно. Услышал мои шаги, повернул голову. Глаза светлые, серые. Смотрят внимательно, но без враждебности.
– Здравствуйте,
– сказала я.
Он кивнул. Молча.
– Я заметила, что вы часто ездите на этом маршруте.
Он снова кивнул. Лицо спокойное.
– Вы... всё в порядке?
– глупый вопрос, но ничего лучше не придумала.
Он смотрел на меня секунду, две. Потом достал из кармана куртки блокнот. Небольшой, в тёмно-синей обложке. Открыл, взял ручку, которая торчала из кармана рубашки. Написал что-то. Повернул блокнот ко мне.
Почерк мелкий, но разборчивый: «Не могу говорить. Немой после аварии».
Я растерялась. Не ожидала. Совсем.
– Ой, – вырвалось у меня.
– Простите. Я не знала.
Он чуть качнул головой
– ничего, мол. Снова написал, показал: «Всё в порядке. Не волнуйтесь».
– Но вы каждый день ездите. Туда и обратно. По несколько раз. Уже три месяца.
Он посмотрел на меня. В глазах мелькнуло смущение.
Написал: «Вы заметили».
– Ну да. Я же каждый день вас вижу.
Он смотрел долго. Потом опустил глаза к блокноту. Писал дольше, чем в прошлые разы. Наконец показал.
«Просто нравится, как вы объявляете остановки».
Я прочитала. Перечитала. Посмотрела на него.
– Что?
Он забрал блокнот, дописал: «Ваш голос. Нравится слушать».
Я не знала, что сказать. Стояла посреди пустого автобуса, с путевым листом в руке, и смотрела на этого человека, который столько времени ездил туда-обратно, чтобы слушать, как я объявляю остановки.
Он написал: «Извините, если это странно».
Странно? Да не то слово!
Но я почему-то не испугалась. Он сидел так спокойно, так беззащитно. С этим своим блокнотом. С этим мелким почерком.
– Нет,
– сказала я наконец.
– Не странно. Просто неожиданно.
Он кивнул.
– Меня Зинаида зовут. Зинаида Петровна.
Он повернулся. Открыл блокнот. Написал: «Геннадий. Геннадий Фёдорович».
– Очень приятно, Геннадий Фёдорович.
Он кивнул. На губах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
Я вернулась в кабину. Поехали обратно.
На Вокзальной он встал, прошёл к выходу. Перед тем как выйти, обернулся. Поднял руку
– не то прощание, не то благодарность. Я кивнула в ответ.
Двери закрылись. Автобус тронулся.
Я вела по тёмным улицам и думала о том, что только что произошло. Немой. После аварии. Нравится, как я объявляю остановки. Столько времени ездил, чтобы слушать мой голос.
Зачем?
На следующий день я волновалась.
Глупо, конечно. Что изменилось-то? Ну, познакомились. Ну, узнала его имя. И что?
Но я всё равно волновалась. Смотрела на часы. Без четверти четыре. Вокзальная.
Он сел. Прошёл в конец салона. Посмотрел в мою сторону
– я увидела в зеркало – и кивнул. Я кивнула в ответ.
И как-то стало легче.
Я повезла. Объявляла остановки. И впервые за долгое время слышала собственный голос не как механический звук, а как что-то живое. «Следующая остановка
– Садовая». Это же я говорю. Мой голос. И кто-то его слушает. По-настоящему слушает.
На конечной я снова вышла в салон. Он ждал
– я видела по глазам. Достал блокнот ещё до того, как я подошла.
«Добрый вечер».
– Добрый,
– сказала я.
– Как вы?
«Хорошо».
Я села на соседнее сиденье. Автобус стоял пустой, десять минут перерыва.
– Геннадий Фёдорович, а можно спросить?
Он кивнул.
– Почему именно мой голос? У вас же есть радио, телевизор. Там тоже голоса.
Он смотрел на меня долго. Потом начал писать. Писал медленно, подбирая слова.
«Это сложно объяснить. Другие голоса... больно слушать. Ваш – нет».
– Больно?
Он кивнул. Написал ещё: «После аварии. Не могу объяснить. Просто так».
Я не поняла, но не стала расспрашивать. Видно было, что ему тяжело.
– Ладно. Не важно.
«Важно», – написал он. И подчеркнул.
Потом дописал: «Спасибо, что спросили. Никто раньше не спрашивал».
У меня сжалось внутри. Столько времени. Каждый день. И никто не спросил.
– Люди не замечают,
– сказала я.
– Каждый в своём мире.
«Вы заметили».
– Ну, я же водитель. Должна замечать.
«Не должны. Но заметили».
Мы помолчали. Он смотрел в окно, я смотрела на его профиль. Спина прямая, плечи развёрнуты
– как у человека, который привык держать осанку. Голова чуть опущена.
– А вы кем работали? До аварии?
Он повернулся. В глазах мелькнула боль. Написал: «На радио. Диктором. Двадцать лет».
Я ахнула.
– На радио? То есть вы тоже... голосом?
Он кивнул. Написал: «Был голос. Теперь – нет».
Два десятилетия на радио – и потерять голос. Это как художнику потерять руки.
– Мне очень жаль.
Он пожал плечами. Написал: «Привык».
Но я видела
– не привык. По глазам видела.
Зазвонил будильник на телефоне
– конец перерыва. Я встала.
– Мне пора. Поедем?
Он кивнул.
Я вернулась в кабину. Повезла.
На Вокзальной он вышел. Обернулся, поднял руку. Я помахала в ответ.
Двери закрылись.
Я сидела в пустом автобусе и думала: целую жизнь на радио. Миллионы людей его слушали. А теперь он слушает меня.
Прошла неделя.
Мы виделись каждый день. Он садился на своё место, я вела автобус. На конечных я выходила в салон, садилась рядом. Десять минут разговора
– я голосом, он блокнотом.
Я узнала, что ему пятьдесят два. Что живёт один, в родительской квартире. Что на радио вёл сначала утренние новости, потом ночной эфир. Что авария была два года назад.
Однажды я спросила – почему другие голоса болят?
Он писал долго.
«Трудно объяснить. После аварии
– как будто каждый чужой голос напоминает о своём. О том, что был и нет. Слушаю радио
– больно. Телевизор
– больно. Люди разговаривают
– больно. С тех пор почти ни с кем не общался».
Я читала и чувствовала, как горло сжимается.
«А потом случайно сел в ваш автобус. Машина сломалась, надо было в поликлинику
– продлить рецепт. Вызвал такси
– водитель болтал без умолку. Вышел через две остановки. Пошёл пешком. Замёрз. Увидел автобус. Сел».
Он перевернул страницу.
«Был вечер. Почти пустой салон. И тут вы сказали: "Следующая остановка
– Садовая". Я вздрогнул. Ждал боли. Её не было. Впервые с той аварии».
– Почему?
– спросила я.
– Почему мой голос
– не больно?
Он думал долго. Писал, зачёркивал, писал снова.
«Не знаю точно. Может, потому что низкий. Спокойный. Не играет эмоциями. И похож на один голос из детства
– тётя по радио объявляла программу передач. Я засыпал под него. Сорок лет назад. Ваш голос
– как тот. Не знаю почему. Просто не больно».
Я сидела, держала его блокнот, и не знала, что сказать.
– Вы ходили к врачам? С этим... с болью от голосов?
Он кивнул. Написал: «Ходил. Психотерапевт, потом психиатр. Таблетки. Не помогло. Врач сказал
– время. Ждать. Я ждал. Всё время с аварии».
– И ничего не изменилось?
«Изменилось. Вы».
У меня защипало глаза. Я отвернулась, чтобы он не увидел.
– Глупости, – сказала я.
– Я обычная. Ничего особенного.
Он забрал блокнот. Написал: «Для меня – особенная».
Я не нашла, что ответить.
В конце января случилось кое-что.
На Библиотечной сели двое подростков. Громкие, с музыкой из телефона. Включили рэп на полную громкость.
Я посмотрела в зеркало. Он сидел неподвижно, но напрягся. Плечи подняты, голова опущена. Закрыл глаза. Сжал руки на коленях.
Больно. Ему больно.
– Молодые люди!
– крикнула я.
– Выключите музыку!
Они не услышали. Или сделали вид.
– Эй! Музыку выключить! Это общественный транспорт!
Один обернулся, пожал плечами, но музыку убавил. Вышли на следующей остановке.
На конечной я почти бегом прошла к нему. Он поднял голову. Глаза красные.
– Вам плохо?
Он покачал головой. Писал неровным почерком.
«Простите. Громкая музыка. Не ожидал. Накатило».
– Это вы простите. Я должна была раньше их остановить.
«Вы не виноваты. Это я. Столько времени прошло
– и всё равно не могу. Как дурак».
– Вы не дурак, – сказала я твёрдо.
– Вы болеете. Это не слабость.
Он посмотрел на меня. В глазах
– усталость, боль, благодарность.
«Спасибо».
Мы сидели молча. Хотелось обнять его
– но это было бы странно. Мы же почти не знакомы.
Но почему-то казалось, что знакомы давно.
– Геннадий Фёдорович,
– сказала я.
– Вы домой доберётесь?
Он кивнул. Написал: «Да. Спасибо. Уже лучше».
– Точно?
Снова кивнул. Написал: «До завтра».
– До завтра.
В середине февраля он не пришёл.
Я ждала на Вокзальной. Без четверти четыре. Двери открылись. Его не было.
Может, опаздывает, подумала я. Бывает.
Поехала. На конечной ждала двадцать минут вместо десяти. Не пришёл.
Поехала обратно. На Вокзальной
– снова нет.
Весь вечер – пусто. Последний ряд пустовал, и автобус казался неправильным. Будто чего-то не хватает.
Я ехала домой и думала: что случилось? Заболел? Передумал?
И не знала, как узнать. У меня нет его телефона. Нет адреса. Только имя.
Столько недель разговоров
– и я не знаю, где он живёт.
Ночью лежала без сна.
Пусть завтра придёт. Пожалуйста.
Он пришёл.
На следующий день, как обычно. Сел в последнем ряду. Кивнул в зеркало.
Я чуть не расплакалась от облегчения.
На конечной выскочила из кабины, почти подбежала к нему.
– Где вы были вчера?
Он достал блокнот.
«Простите. Приболел. Не смог выйти».
– Приболели? Что случилось? Вам лучше?
«Да. Просто простуда. Уже прошло. Не волнуйтесь».
Я выдохнула. Села рядом.
– Я волновалась,
– призналась я.
– Не знала, что думать. Весь вечер места себе не находила.
Он посмотрел на меня. В глазах – удивление.
«Правда волновались?»
– Правда.
Он смотрел долго. Потом написал: «Спасибо. Давно никто обо мне не волновался».
– Давайте обменяемся телефонами,
– сказала я.
– Чтобы в следующий раз... ну, если что.
Он кивнул. Написал номер в блокноте, вырвал страницу, протянул мне. Я продиктовала свой
– он записал.
– Вот,
– сказала я.
– Теперь хоть сообщение написать можно.
Он улыбнулся. Написал: «Можно».
И дописал: «Вы заботливая. Это редкость».
– Да ладно вам. Обычная забота. Так и должно быть между...
– я запнулась. Между кем? Друзьями? Знакомыми?
Он написал: «Между людьми».
Да. Между людьми. Так просто.
– Мне пора. Ещё два рейса.
«Удачи на дороге».
Я встала, пошла к кабине. И обернулась.
– Геннадий Фёдорович?
Он поднял голову.
– Не исчезайте больше, ладно?
Он улыбнулся. Кивнул.
Я вернулась в кабину. Завела двигатель.
И впервые за долгое время почувствовала, что еду не одна.
Вечером, дома, я сохранила его номер в телефоне. Подумала – и написала: «Это Зинаида Петровна. Добралась хорошо. Вы как?»
Ответ пришёл через минуту: «Добрался. Спасибо что написали. Спокойной ночи».
Я улыбнулась. Написала: «Спокойной ночи».
И легла спать.
А перед тем как уснуть, подумала: что будет дальше? Он приходит каждый день. Слушает мой голос. Мы разговариваем
– я вслух, он в блокноте. И мне это нравится. По-настоящему нравится.
Но ведь так не может продолжаться вечно? Он же не будет всю жизнь ездить в автобусе?
Или будет?
Я не знала ответа.
Но знала одно: завтра он придёт. И я буду ждать.
А что если однажды он захочет услышать больше, чем «следующая остановка»? Что тогда?
Я закрыла глаза.
И впервые за много лет подумала: может быть, это и есть начало чего-то настоящего.