Сознание возвращалось обрывками, словно мозаика, собранная трясущейся рукой. Сначала пришёл запах. Резкий, многослойный: пыль, сухие травы: полынь, чабрец, что‑то горькое, а поверх сладковато‑приторная нота, будто от увядшей герани на подоконнике. Потом пришло ощущение: плавное, укачивающее движение, тихое поскрипывание дерева под весом тела. И наконец вернулось зрение.
Алиса моргнула. Перед глазами расплывался узор потолка с лепниной в виде распустившегося цветка. Из его центра в пустоту смотрела густая паутина, словно застывшая в вечном ожидании.
Голова была тяжёлой, налитой свинцом. Во рту стоял металлический привкус, будто она прожевала медную проволоку. Алиса попыталась приподняться, и мир накренился, поплыл. Она вцепилась в подлокотники кресла‑качалки, дыша глубоко и медленно, как её когда‑то учили от укачивания.
«Где я? Что случилось? Старуха…» — мысли метались, натыкаясь на пустоту.
Она оглядела себя. Полулежала в старом дубовом кресле с потёртой бархатной обивкой цвета запёкшейся крови. Свет в комнате был тусклым, неестественным. Единственная настольная лампа с абажуром из цветного стекла отбрасывала на стены и потолок тревожные пятна: ядовито‑жёлтые, болотные, кроваво‑красные.
Взгляд упал на колени. На тёмных джинсах лежал лист плотной желтоватой бумаги, сложенный втрое. А поверх, та самая золотая цепочка с чёрным турмалином. Камень теперь выглядел безжизненно, просто кусок полированного минерала. Ни следа той энергии, что обожгла ей ладонь.
«Что за…» — мысль оборвалась, столкнувшись с нарастающей тревогой.
Алиса осторожно подняла письмо. Пальцы, украшенные кольцами, слегка дрожали, и бумага зашелестела, нарушая гнетущую тишину. Почерк был старомодным, угловатым, буквы будто выцарапаны пером с невероятным нажимом.
«Дитя,
Прости старую перечницу за такой… драматичный приём. Другого способа чтобы быстро и наверняка, не было. Если ты это читаешь, значит, передача состоялась. Поздравляю. Или соболезную. Как посмотреть.
Теперь ты — наследница, ведьма.
Во‑первых, моей силы. Не спрашивай, как это работает. Сначала ты сама поймёшь, а потом научишься. Книги на полках, записи в ящике стола твои. Кулон: ключ и якорь. Не теряй.
Во‑вторых, квартиры. Я порылась в твоём рюкзаке (прости, нужны были данные) и передала их моему юристу, Михаилу Сергеевичу. Он скоро свяжется с тобой. Квартира твоя. Здесь всё, что может тебе понадобиться. И денег на счету хватит, чтобы не бедствовать, пока будешь входить во вкус.
Зачем? Потому что моё время кончилось. А сила не вода, чтобы её вылить. Ей нужен новый сосуд. Я долго искала. Ты подходящая. Одинокая, зрячая (хоть и не знаешь об этом), и в душе у тебя не болото, а лёд. Лёд тоже может быть чистым. И крепким.
Сила не дар и не проклятие. Это инструмент. Как молоток. Можно построить дом, а можно проломить череп. Выбор, дитя, всегда за тем, в чьей руке он находится.
Не бойся. Или бойся, но делай. В этом доме уже стучат.
Агафья Романовна».
Алиса перечитала письмо дважды. Каждое слово отскакивало от сознания, как горох от бронестекла. Ведьмы. Сила. Наследство. Сосуд. Абсурд. Чистая фантастика.
Она грубо смяла лист бумаги, будто пытаясь уничтожить саму идею, что таилась в этих строках. Пальцы дрожали от нарастающей паники. Спрятав письмо во внутренний карман куртки, Алиса встала. Ноги были ватными, словно из них выкачали всю силу. Она машинально взяла цепочку с турмалином, вещь дорогая, нельзя оставлять без присмотра.
«Надо выбираться отсюда. Сейчас. Пока не вернулась та… та ведьма», — мысль скользнула ледяной змеёй. Слово само вползло в сознание, холодное и неудобное.
Надевая цепочку на шею, она почувствовала, как холодный камень щёлкнул о её собственное, серебряное перо, простой, ничего не значащий оберег из юности. Контраст был оскорбительным: дешёвая бижутерия против древнего артефакта.
В прихожей стоял её рюкзак аккуратно прислонённый к стене рядом с потёртыми ботинками старухи. Ничего не украли. Странно. Слишком вежливо для похитителя и слишком практично для сумасшедшей.
Рука легла на холодную, узорчатую ручку двери. Ладонь, в которую вжимали кулон, ныла смутным воспоминанием о жжении. Алиса сделала глубокий вдох, готовясь к обычному миру за дверью: к скрипучей лестнице, запаху сырости, гулкому эху улицы.
И в этот момент она услышала.
Не ушами. Уши уловили лишь густую тишину квартиры. Это было глубже, в самой сердцевине того онемения, что осталось после «удара». В том месте, где раньше была только пустота и усталость, теперь что‑то дрогнуло.
Тонкий, пронзительный, бесконечно одинокий детский плач. Он шёл не через стены, а сквозь саму ткань реальности, из соседней квартиры или, может, из ничейного пространства между этажами. И вместе со звуком пришло ощущение липкого, чёрного, чужого страха. Он обволок её душу, как парализующая слизь, холодной волной прокатившись по спине.
Инстинкт сработал раньше мысли. Алиса рванула дверь на себя и выскочила на лестничную площадку, почти споткнувшись о порог. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав тот плач, как ножом.
Она прислонилась к холодной, шершавой стене, дыша ртом, как загнанный зверь. В ушах вновь звенела тишина, но теперь она казалась обманчивой, притворной.
— Галлюцинация, — выдавила она из себя шёпот. Голос прозвучал хрипло, неубедительно даже для неё самой. — Усталость. Стресс. Паническая атака. Сейчас доеду до дома, выпью таблетку и лягу спать. Всё пройдёт.
Алиса почти заставила себя поверить в это, спускаясь на дрожащих ногах по скрипучей лестнице. Она не оглядывалась на дверь, будто если не смотреть, то кошмар растворится в воздухе.
Но холодный камень турмалина на её груди определённо стал ещё холоднее. Он тяжелел с каждым шагом, будто впитывая в себя тень того детского плача, который теперь навсегда остался где‑то позади, в мире, куда Алиса больше не хотела возвращаться.
Ступеньки кончились. Перед ней распахнулась входная дверь подъезда, узкая щель света, обещание реальности. Алиса шагнула наружу.
Морозный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Город жил своей жизнью: где‑то вдали гудели машины, скрипел снег под чьими‑то шагами, мигал неоновый знак магазина на углу. Обычные звуки. Безопасные.
Она остановилась на крыльце, переводя дух. Руки сами потянулись к карману, проверить, на месте ли письмо. Пальцы нащупали смятый лист, и на мгновение ей показалось, что бумага пульсирует под кожей, словно живое сердце.
«Это не конец. Это только начало», — мысль пришла неожиданно, чёткая и холодная, как лезвие.
Алиса подняла голову. Над городом висела бледная луна, будто насмешливый глаз, наблюдающий за её растерянностью. Ветер рванул полы куртки, словно пытаясь утащить её обратно в тёмный подъезд.
Но она не двинулась с места.
Мир, как оказалось, уже изменился. Или изменилась она сама.