— Оль, ты бытренько котлеток пожарь, а то суп этот твой… Не хочу его, в общем! А я дальше за комп! — встретив жену у порога, сказал Сергей и вновь убежал за компьютер.
— Я приползла с двенадцатичасовой смены, у меня ноги отваливаются, а ты требуешь, чтобы я сейчас встала к плите и жарила тебе котлеты, потому что вчерашний суп ты есть не хочешь? А ты, здоровый лось, весь день пролежал на диване и даже чашку за собой не помыл! Я тебе не служанка и не рабыня, чтобы обслуживать тебя по первому щелчку! — возмущалась Ольга, сбрасывая с плеча тяжелую сумку, которая с глухим стуком приземлилась на пыльный линолеум прихожей.
Сумка сползла по стене, вывалив наружу край синего медицинского костюма, пропитавшегося запахом больницы — хлоркой, спиртом и чужой болезнью. Ольга стояла в дверях, опираясь спиной о косяк, и чувствовала, как в висках стучит кровь. Ноги в зимних сапогах отекли настолько, что казались чугунными колодками, а в пояснице, надорванной сегодня во время перекладывания грузного пациента в реанимации, пульсировала тупая, ноющая боль.
Из глубины квартиры, погруженной в полумрак зашторенных окон, не донеслось ни слова сочувствия. Вместо приветствия раздались лишь яростные щелчки компьютерной мыши и невнятное бормотание. Воздух в коридоре был спертым, тяжелым, как старое ватное одеяло. Пахло несвежим бельем, жареным луком, который въелся в обои, и тем специфическим кислым душком, который бывает в мужских берлогах, где редко открывают форточки.
— Оля, ну хватит бухтеть с порога, а? — лениво протянул Сергей, даже не повернув головы от монитора. Его голос звучал глухо из-за надетых на одно ухо наушников. — Ты мне напоминаешь бензопилу «Дружба». Только зашла, а уже пилишь. Я тебе русским языком сказал: борщ этот я есть не буду. Он пустой, одна вода и капуста. Мужику мясо нужно, белок, чтобы энергия была, а не этот силос.
Ольга, не разуваясь, сделала несколько шагов по коридору. Грязь с подошв сапог оставалась черными влажными кляксами на полу, но ей было все равно. Она вошла в зал, который муж гордо именовал «кабинетом», хотя по факту это был хлев. Единственным источником света здесь был огромный изогнутый монитор, отбрасывающий синие блики на одутловатое лицо Сергея.
Он восседал в компьютерном кресле, обивка которого давно потеряла цвет и местами протерлась до желтого поролона. На нем были растянутые серые треники с отвисшими коленями и майка-алкоголичка, на животе которой красовалось застарелое рыжее пятно от кетчупа. Вокруг него, словно крепостная стена, громоздились пустые кружки с засохшими чайными ободками, скомканные пачки из-под чипсов и тарелки с присохшими остатками какой-то еды.
— Энергия? — переспросила Ольга, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, густая злость. — Для чего тебе энергия, Сережа? Чтобы мышкой кликать? Ты за сегодняшний день хоть раз задницу от стула оторвал? Хоть мусор вынес?
— Я занят делом, — огрызнулся он, продолжая вглядываться в экран, где ехал нарисованный танк. — Я стратегии разрабатываю, кланом управляю. Это, между прочим, тоже труд. Интеллектуальный. И вообще, я параллельно мониторю вакансии. Ты думаешь, мне в кайф дома сидеть? Просто кризис в стране, нормальных специалистов не ценят, везде хотят, чтобы пахал за копейки, как раб.
— Я пашу, — тихо сказала Ольга, глядя на его жирную шею, покрытую редкой щетиной. — Я сегодня двенадцать часов на ногах. Я людей с того света вытаскивала. Я поесть не успела, потому что у нас аврал был. А ты мне говоришь про кризис? Ты год сидишь на моей шее, Сергей. Год! И у тебя хватает наглости требовать свежие котлеты?
Сергей наконец соизволил оторваться от игры. Он нажал на паузу, развернулся вместе с креслом, которое жалобно скрипнуло под его весом, и посмотрел на жену. В его взгляде не было вины или смущения. Там было только раздражение барина, которого отвлекли от важной трапезы назойливые мухи.
— Ну началось, — он закатил глаза и демонстративно почесал живот под майкой. — Попрекать куском хлеба — это так низко, Оль. Я думал, ты выше этого. Семья — это поддержка, а не бухгалтерия. Сегодня ты работаешь, завтра я миллионы принесу. А пока ты меня не поддерживаешь, а только мозг выносишь. И вообще, ты женщина, уют — твоя обязанность. Пришла с работы — переключись, создай атмосферу. А ты стоишь тут в грязных сапогах и воняешь лекарствами.
— Я воняю лекарствами, потому что я зарабатываю деньги на эти чипсы, которые ты жрешь! — голос Ольги сорвался на крик, но тут же упал до хриплого шепота. — И на интернет, и на свет, который ты жжешь сутками.
— Не истери, — поморщился Сергей. — Лучше бы ты так за домом следила, как деньги считаешь. Вон, посмотри на телевизор — пыль можно пальцем рисовать. А в ванной полотенца уже несвежие. Я сегодня пошел умываться — противно вытираться было. Ты совсем запустила хозяйство, Ольга. Заработалась она... У всех работа, но нормальные бабы успевают и мужа ублажить, и полы помыть.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на клавиатуре, вытряхнул одну и, не вставая, закурил прямо в комнате, стряхивая пепел в банку из-под газировки. Сизый дым тут же пополз к потолку, смешиваясь с запахом пота.
— Котлеты будут или мне доставку заказывать с твоей карты? — деловито спросил он, выпуская струю дыма в сторону жены. — У меня бой через двадцать минут, клановая битва. Мне нужно подкрепиться, иначе реакция не та. И давай побыстрее, а то я реально голодный, с обеда ничего нормального не ел, только бутерброды сухие.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, за которого она выходила замуж? Где тот, кто дарил цветы и обещал носить на руках? Перед ней сидело существо, деградировавшее до уровня простейших потребностей: поесть, поспать и поиграть. Он даже не понимал, что говорит. Для него она была просто функцией, бытовым прибором, который внезапно начал сбоить.
— Я сейчас пойду на кухню, — медленно произнесла Ольга, чувствуя, как усталость сменяется холодной, расчетливой решимостью. — Я очень надеюсь, Сергей, что хотя бы раковина пустая. Что ты хотя бы за собой помыл ту гору посуды, которая осталась с утра.
— Ой, да иди уже, ревизорро недоделанная, — фыркнул он, отворачиваясь обратно к экрану и надевая наушники. — Посуду она проверит... Лучше бы ты за собой следила, а то выглядишь как моль бледная. Мужику рядом красивая баба нужна, а не загнанная лошадь. Котлеты пожарь, слышишь? С корочкой!
Ольга не ответила. Она развернулась на каблуках, оставляя на полу грязные разводы талого снега, и направилась в сторону кухни. Сердце колотилось где-то в горле, а руки, привыкшие ставить катетеры и делать уколы, непроизвольно сжались в кулаки. Она знала, что увидит на кухне. Она знала это так же точно, как знала диагнозы своих пациентов. И это знание жгло ее изнутри сильнее любого огня.
Кухня встретила Ольгу не уютом домашнего очага, а запахом прокисшего мусорного ведра, которое никто не выносил минимум дня три. Она щелкнула выключателем, и желтый свет дешевой лампочки безжалостно высветил масштаб катастрофы. Это была не просто немытая посуда — это был памятник человеческой лени и свинству.
Раковина была забита с горкой. Сверху на грязных тарелках, покрытых засохшим жиром и кетчупом, балансировала кастрюля из-под макарон, к стенкам которой намертво присохли остатки теста. Сливное отверстие забилось чайной заваркой и какими-то очистками, из-за чего в раковине стояла мутная, ржавая вода с плавающими в ней кусками размокшего хлеба.
Ольга подошла к столешнице, мечтая просто налить себе стакан воды. Жажда мучила ее последние два часа смены, но даже глоток сделать было некогда. Однако найти чистый стакан оказалось задачей невыполнимой. Все кружки были здесь: одни с плесенью на дне, другие с окурками, плавающими в недопитом кофе.
Стол был липким. К клеенке приклеились крошки, пятна от сладкого чая и круги от горячих кружек. Посреди этого натюрморта. Ольга перешагнула порог кухни и замерла, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. Если в комнате был просто беспорядок, то здесь царила настоящая бытовая катастрофа. Раковина, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью наваленной горой посуды. Грязные тарелки с засохшими краями, жирные сковородки, кастрюля с прилипшими макаронами — всё это громоздилось шаткой пирамидой, вершину которой венчала кружка с недопитым кефиром, уже начавшим расслаиваться на фракции.
Из слива тянуло затхлостью и гнилью. На столе, покрытом дешевой клеенкой в цветочек, живого места не было: крошки, пятна от сладкого чая, к которым наверняка прилипнет рука, если рискнуть опереться, и открытая банка шпрот, распространяющая вокруг себя тяжелый рыбный дух. Пол под ногами липко чвакнул. Ольга опустила глаза: прямо у входа растеклась и уже успела подсохнуть лужица чего-то бурого — то ли кофе, то ли кола.
— Ну, чего застыла? — голос Сергея раздался прямо над ухом. Он, шаркая стоптанными тапками, приплелся следом, явно решив проконтролировать процесс приготовления ужина. — Давай активнее, Оль. Время — деньги, а в моем случае — опыт в игре.
Ольга медленно повернула голову. Муж стоял, прислонившись плечом к холодильнику, и ковырял зубочисткой во рту, выуживая остатки своего дневного перекуса. Его поза выражала крайнюю степень расслабленности и ожидания. Он смотрел на жену не как на человека, вернувшегося с каторжной работы, а как на забарахливший автомат с газировкой.
— Ты считаешь это нормальным? — тихо спросила она, обводя рукой пространство кухни. — Сережа, ты ведь был здесь весь день. Ты ходил сюда пить воду, делать бутерброды. Неужели сложно было хотя бы сполоснуть за собой чашку? Или убрать хлеб в пакет, чтобы он не засох?
— Опять ты за своё, — Сергей недовольно скривился, вынимая зубочистку изо рта и щелчком отправляя её в сторону переполненного мусорного ведра. Зубочистка не долетела и упала на липкий пол. — Я тебе уже объяснял: быт — это не моё. У меня склад ума другой, стратегический. Я не могу размениваться на тряпки и губки, это сбивает настрой. Ты женщина, у тебя это в генах должно быть — гнездование там, уют. А у нас что? Заходишь на кухню — как в бомжатник попал. И кто в этом виноват? Хозяйка.
— Хозяйка? — Ольга шагнула к столу, чувствуя, как дрожат руки. Ей хотелось пить, но единственная чистая чашка стояла на верхней полке, а пробираться к ней через завалы грязной посуды не было сил. — Я не хозяйка здесь, Сергей. Я спонсор этого банкета. Я оплачиваю продукты, которые ты переводишь, я оплачиваю воду, которую ты льешь, и я же должна убирать последствия твоей жизнедеятельности? Ты превратился в свинью.
— За языком следи! — рявкнул он, отлипая от холодильника. Лицо его пошло красными пятнами. — Я муж твой, а не сосед-алкаш. У меня временные трудности, творческий кризис, а ты вместо поддержки только гнобишь. Думаешь, мне легко? Сидеть в четырех стенах, пока ты там с врачами молодыми хихикаешь? Может, ты потому и задерживаешься, что не работаешь, а хвостом крутишь? А домой приходишь и на муже злость срываешь, потому что совести нет.
Ольга смотрела на него широко открытыми глазами. Усталость, накопившаяся за смену, вдруг трансформировалась в ледяное спокойствие. Это был тот самый момент, когда абсурдность происходящего достигает пика, и эмоции отключаются, уступая место холодной логике.
— Я не хихикаю, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она. — Я мою лежачих больных, Сергей. Я меняю памперсы взрослым мужчинам, которые не могут встать. А потом я прихожу домой и вижу еще одного взрослого мужчину, который может встать, но не хочет. И которому тоже, по-хорошему, надо менять памперс, потому что он загадил всё вокруг себя.
— Ты... ты берега не путай! — Сергей шагнул к столу, нависая над ней. От него пахнуло кислым потом и дешевым дезодорантом. — Сравнила меня с инвалидами? Я здоровый мужик! Я глава семьи! Просто сейчас период такой! А ты... ты просто ленивая баба, которая запустила дом. Посмотри на этот стол! Грязь, крошки! Тебе самой не противно?
Он провел пальцем по липкой клеенке, брезгливо сморщился и демонстративно вытер палец о край Ольгиного медицинского халата, который висел на спинке стула.
— Вот видишь? Липнет всё! Потому что ты не убираешь! Ты приходишь и валишься спать. А я должен в этом свинарнике питаться?
Ольга молча смотрела на грязное пятно на своем белом халате. Это была не просто грязь. Это был плевок. Плевок в её труд, в её профессию, в её попытки сохранить хоть какое-то подобие семьи. Взгляд её упал на тарелку с хлебом, стоящую на краю стола. Хлеб был нарезан неровными ломтями, уже заветрился, но был вполне съедобен.
— Хлеб убери, — буркнул Сергей, проследив за её взглядом. — Он сухой. Я такой жрать не буду. Купи свежий батон, мягкий, и масла нормального, а то этот спред в горло не лезет. И вообще, давай быстрее с котлетами. У меня желудок сводит.
— Хлеб нормальный, — глухо сказала Ольга. — Ешь этот.
— Я сказал — не буду! — взвизгнул Сергей.
Он резким движением тыльной стороны ладони ударил по тарелке. Тарелка с грохотом подпрыгнула, перевернулась, но, к несчастью, не разбилась, а лишь со звоном закрутилась на полу. Куски хлеба разлетелись по всей кухне, падая в грязь, в пыль, в ту самую липкую лужу у входа. Один кусок шлепнулся прямо на носок Ольгиного сапога.
— Вот так! — торжествующе заявил Сергей, глядя на дело рук своих. — Теперь точно не буду. Это мусор. Поднимай и выкидывай. И чтобы через десять минут на столе был нормальный ужин, поняла? Учись быть женой, пока я добрый.
Он развернулся, чтобы уйти, уверенный в своей полной и безоговорочной победе. Он привык, что Ольга молчит. Привык, что она вздыхает, собирает разбросанное и делает то, что он велит, лишь бы не слушать его нытье. Но в этот раз тишина за его спиной была другой. Она была плотной, наэлектризованной, как воздух перед грозой, когда волосы на руках встают дыбом.
Ольга смотрела на кусок хлеба на своем сапоге. В её голове что-то звонко щелкнуло, словно лопнула перетянутая струна. Она медленно подняла глаза на кастрюлю, стоящую на плите. Ту самую, с "вчерашним борщом", который был "помоями". Крышка на кастрюле лежала криво.
— Стой, — сказала она. Голос её не дрожал. Он был мертвым.
Сергей остановился в дверях, но не обернулся.
— Чего еще? Фарш ищи в морозилке, я не знаю, где он там.
— Я нашла, — сказала Ольга. — Я всё нашла.
Она взялась за ручки кастрюли. Они были холодными и липкими от жира. Кастрюля была тяжелой, литра на три, полная густого, наваристого супа, который она варила позавчера ночью, падая от усталости, чтобы у любимого мужа была еда. Ольга подняла её, не чувствуя веса. Теперь это была не еда. Это был аргумент. Последний и самый весомый.
Тяжесть трехлитровой эмалированной кастрюли приятно оттягивала руки. Ольга не чувствовала ни боли в надорванной спине, ни гудения в отекших ногах. Все физические ощущения притупились, уступив место странной, звенящей ясности в голове. Она смотрела на мутную, красновато-жирную пленку на поверхности холодного супа, в которой застыли островки белого свиного жира, и не испытывала ни жалости, ни сомнений. Это было похоже на состояние аффекта, но растянутое во времени, холодное и расчетливое.
Ольга медленно вышла из кухни. В коридоре было темно, лишь синеватое свечение из комнаты мужа выхватывало из полумрака куски ободранных обоев и валяющийся на полу тот самый кусок хлеба, который он сбросил со стола. Она перешагнула через него, не глядя. Шаги её были тяжелыми, уверенными, как поступь палача, идущего на эшафот. Кастрюля в руках слегка покачивалась, и густая жидкость ударялась о стенки с глухим, тяжелым плеском.
Сергей даже не обернулся, когда она вошла в комнату. Он был уверен в своей дрессировке. Раз жена пошла на кухню и загремела посудой — значит, процесс пошел. Значит, скоро будет горячее, будет чай, будет чистота. Он уже успел нацепить свои огромные игровые наушники с микрофоном и теперь что-то оживленно вещал своим невидимым соратникам по виртуальной битве.
— Давай, давай, на центр жми! — орал он в микрофон, брызгая слюной в монитор. — Леха, прикрывай правый фланг, ну что ты как рак, ей-богу! Ща я их размотаю, только энергией подзаряжусь, жена как раз хавку несет.
Он сидел к ней спиной, развалившись в кресле, расставив ноги. Его пальцы с невероятной скоростью бегали по клавиатуре — дорогой, механической, с разноцветной подсветкой, которую он купил три месяца назад с кредитки Ольги, заявив, что это «инвестиция в киберспорт». Клавиши щелкали ритмично и громко, как пулеметная очередь. Этот звук был саундтреком их семейной жизни последний год.
Ольга подошла вплотную. От Сергея пахла волна несвежего тела и сладковатого вейпа. Она видела его затылок, редкие волосы, прилипшие к потной коже, складки на шее. Он был полностью поглощен игрой, абсолютно беззащитен в своей наглой уверенности, что весь мир вертится вокруг его желаний.
— Сережа, — позвала она тихо.
Он не услышал. Или сделал вид. Он продолжал долбить по кнопкам, уходя в вираж на своем нарисованном танке.
— Жрать хочу, сил нет! — гаркнул он в чат, смеясь. — Баба моя там возится, как черепаха. Ниче, ща воспитаем.
Это стало сигналом. Ольга подняла кастрюлю над его головой, чуть сместив центр тяжести вперед. Она не стала выливать суп ему на голову — это было бы слишком банально, да и мыть потом долго. Её цель была страшнее и больнее для него. Она нацелилась на самое дорогое, что у него было. На то, что он любил больше жены, больше самоуважения, больше самой жизни.
Ольга резко наклонила кастрюлю.
Густая, темно-бордовая лавина холодного борща, простоявшего три дня в холодильнике, хлынула вниз. Тяжелый поток, в котором кувыркались куски вареной свеклы, картошки и волокна мяса, с чвакающим звуком обрушился прямо на светящуюся клавиатуру, на коврик для мыши и, рикошетом, на широкие штаны Сергея, в область паха.
Звук был потрясающий. Сначала — влажный шлепок, словно огромная медуза упала на асфальт. Затем — шипение, когда жидкость попала внутрь дорогой техники. Подсветка клавиатуры мигнула, пошла красными пятнами, как в предсмертной агонии, и погасла. Жирная жижа мгновенно заполнила пространство между клавишами, залила микрофон, потекла по столу бурыми ручьями, капая на колени «танкиста».
Секунду в комнате стояла тишина. Сергей просто замер, глядя, как по его рукам, лежащим на клавиатуре, течет свекольный сок. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Картинка на мониторе все еще двигалась, танк ехал, но управление было потеряно. Реальность ворвалась в его виртуальный мирок грубо и беспощадно.
А потом он взвыл.
Это был не человеческий крик, а рев раненого зверя, которому прищемили хвост. Сергей подскочил в кресле, срывая с головы наушники, которые тут же упали прямо в лужу борща на столе.
— А-а-а-а! Ты что наделала?! — заорал он, отпрыгивая от стола и тряся руками, с которых летели жирные брызги. — Ты что натворила, сука?! Это же «Райзер»! Она двадцать тысяч стоит!
Он смотрел на свой стол с ужасом. Картина была апокалиптической. Борщ был везде. Капуста висела на мониторе, кусок мяса сиротливо лежал на клавише «Пробел», а жирная пленка покрывала всё ровным слоем. Жидкость уже капала на системный блок, стоящий под столом.
Ольга стояла с пустой кастрюлей в руках и смотрела на дело рук своих. Внутри у нее было пусто и тихо, как в выжженной степи. Ни страха, ни сожаления. Только брезгливость.
— Ты просил борщ, — сказала она спокойным, ровным голосом, который перекрывал его истеричные вопли. — Ты сказал, что тебе нужна энергия. Ешь.
— Ты больная?! Ты психопатка! — Сергей бегал вокруг стола, не зная, за что хвататься. Он попытался схватить клавиатуру, перевернуть её, вытрясти жидкость, но из неё лишь текли ручьи свекольного бульона. — Ты мне комп залила! Ты понимаешь, сколько это бабок?! Ты мне всю игру запорола!
Он повернулся к ней, лицо его было перекошено от ярости, глаза вылезали из орбит. На его серых штанах расплывалось огромное темное пятно, делая его похожим на обделавшегося младенца-переростка.
— Я тебя убью! — визжал он, брызгая слюной. — Ты мне сейчас всё возместишь! Каждую копейку! Тряпку дай! Быстро тряпку дай, идиотка!
— Кормушка закрыта, Сережа, — Ольга опустила кастрюлю, и та с звонким лязгом ударилась об пол. — Никаких тряпок. Никаких котлет. И никакой новой клавиатуры.
Она видела, как он сжимает кулаки, как его лицо наливается кровью. Он был готов ударить. Впервые за все время их брака она видела в нем настоящую, неприкрытую агрессию, не ленивое брюзжание, а желание уничтожить. Но ей было все равно. Она слишком устала бояться. Она слишком устала быть удобной мебелью.
— Вали отсюда, — прошипел он, шагнув к ней. — Убирай это говно, пока я тебе эту кастрюлю на голову не надел! Быстро!
— Нет, — Ольга не отступила ни на шаг. Она подняла подбородок и посмотрела ему прямо в бегающие, бешеные глаза. — Это ты валишь отсюда. Прямо сейчас. В том, в чем стоишь. Вместе со своим борщом.
— Ты что, совсем берега попутала, овца?! — взревел Сергей, пытаясь стряхнуть с себя куски вареной капусты, которые прилипли к майке и теперь сползали вниз, оставляя жирные бордовые дорожки. — Это же механика! Это же "Райзер"! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты мне сейчас на новую такую же переведешь, прямо сейчас, слышишь?!
Он схватил со стола клавиатуру, с которой ручьями текла бурая жижа, и потряс ею в воздухе. Изнутри девайса донеслось жалкое хлюпанье. Капли жирного бульона разлетелись веером, попадая на обои, на монитор, на лицо самого Сергея. Он выглядел жалко и страшно одновременно: лицо перекошено от злобы, губы трясутся, а в глазах — панический ужас не от того, что семья рушится, а от того, что любимая игрушка сдохла.
— Я тебе ничего не переведу, — голос Ольги звучал неестественно ровно, в нем лязгал металл. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна первобытной ярости, сметающая все барьеры воспитания и приличий. — Я тебя кормила год. Я тебя одевала. Я платила за этот интернет, в котором ты просиживал штаны. А теперь ты требуешь с меня деньги за то, что я испортила твою соску?
— Заткнись! — Сергей швырнул мокрую клавиатуру обратно на стол. Брызги полетели во все стороны. — Ты обязана! Мы семья! У нас общий бюджет, то есть твой, пока я не работаю! Ты не имеешь права меня выгонять, я здесь прописан... то есть, я здесь живу! Это самоуправство!
Он попытался включить дипломата, но вышло жалко. Его взгляд метался по комнате, ища поддержки, но находил только грязь, разбросанные носки и лужи борща. Он привык давить на жалость, привык манипулировать чувством вины, но сейчас он наткнулся на стену. Ольга стояла посреди комнаты, сжимая в руке пустую кастрюлю, как оружие пролетариата, и в её позе не было ни капли сомнения.
— Вон, — коротко бросила она.
— Что «вон»? — он глупо моргнул. — Куда я пойду? Ночь на дворе! Ты в своем уме? Оль, ну психанула, ну бывает. Давай успокоимся. Я все вытру. Ну, хочешь, я даже пол помою? Потом. Завтра.
Он сделал шаг к ней, выставив вперед грязные руки ладонями вверх, пытаясь изобразить примирение. От него несло потом, вейпом и теперь еще и кислым запахом супа. Это амбре ударило Ольге в нос, окончательно отрезвляя.
— Я сказала: пошел вон отсюда! — рявкнула она так, что Сергей отшатнулся и споткнулся о ножку кресла.
Ольга не стала ждать, пока он придумает очередной аргумент. Она шагнула вперед и схватила его за грудки. Ткань его майки была мокрой и противной на ощупь, пропитанной жирным бульоном, но брезгливость отключилась. В Ольге проснулась та самая сила, которая позволяла ей ворочать стокилограммовых пациентов в реанимации. Она дернула мужа на себя, заставляя его потерять равновесие.
— Ты че творишь, дура?! — взвизгнул он, пытаясь упереться ногами в пол, но его стоптанные тапки скользили по линолеуму. — Руки убрала! Я щас... я щас врежу!
— Попробуй! — выдохнула она ему в лицо. — Только попробуй, паразит! Я тебя в порошок сотру!
Она тащила его к выходу из комнаты, как мешок с мусором. Сергей, опешив от такого напора, сопротивлялся вяло, больше хватаясь за косяки и пытаясь удержаться на ногах. Он был большим, рыхлым, но абсолютно бесполезным в физическом столкновении с разъяренной женщиной, которой нечего терять.
Они вывалились в коридор. Сергей зацепился плечом за вешалку, сбив с нее куртки.
— Дай хоть вещи собрать! — заорал он, понимая, что его реально выставляют. — Телефон! Паспорт! Куртку дай, там мороз! Ты что, смерти моей хочешь?
— Твой телефон я оплачивала, он останется здесь в счет долга за коммуналку! — отрезала Ольга. — А паспорт тебе не нужен, ты все равно нигде не работаешь!
Она подтащила его к входной двери. Сергей упирался, цеплялся руками за стены, оставляя на обоях жирные следы. Он скулил, матерился, угрожал, но Ольга была неумолима. Она чувствовала, как адреналин сжигает остатки усталости. Ей было легко. Ей было плевать, что подумают соседи, плевать на то, что будет завтра. Главное — очистить свой дом от этой грязи. Прямо сейчас.
— Оля, не дури! — взвыл он, когда она щелкнула замком и распахнула тяжелую металлическую дверь. — Куда я пойду в трениках? Я же заболею! Мама меня убьет, если узнает!
— Вот к маме и иди! — крикнула Ольга. — Пусть она тебе котлеты жарит и жопу вытирает! А моя смена закончилась!
Она с силой толкнула его в спину. Сергей, не ожидавший такого мощного толчка, вылетел на лестничную площадку. Он пролетел пару метров, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и с глухим стуком врезался в стену напротив, едва не упав на бетонный пол. Его тапки слетели, и он остался стоять в одних носках на холодном кафеле подъезда.
Он выглядел гротескно: в растянутых штанах с пятном на паху, в майке, покрытой свеклой и капустой, взъерошенный, красный. Соседка с верхней площадки, выносившая мусор, замерла с ведром в руке, глядя на это явление.
— Ты пожалеешь! — заорал Сергей, поворачиваясь к ней лицом. Его губы тряслись от обиды и холода. — Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь одна со своими кошками! Никому ты не нужна, старая истеричка! Я на развод подам! Я половину квартиры отсужу!
— Подавай, — спокойно сказала Ольга. — Только сначала на адвоката заработай, «танкист».
— Куртку отдай! — завизжал он, делая шаг к двери. — Тварь! Отдай куртку!
Ольга посмотрела на него в последний раз. В этом взгляде не было ненависти, только безграничное, холодное презрение, с каким смотрят на раздавленного таракана.
— Кормушка закрыта навсегда, Сергей. Гейм овер.
Она с силой захлопнула дверь прямо перед его носом. Лязгнул замок, дважды провернувшись в скважине. Потом щелкнула задвижка. Из-за двери еще слышались глухие удары кулаком и отборный мат, перемежающийся с жалкими просьбами открыть, но эти звуки уже не имели значения.
Ольга прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Она сидела в полутемном коридоре, раскинув ноги, прямо на грязном линолеуме. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника на кухне. Пахло борщом и пролитой на пол свободой.
Её руки тряслись — теперь уже от отходняка. Но это была приятная дрожь. Она посмотрела на свои руки, все еще пахнущие хлоркой и теперь немного свеклой. Впервые за год она чувствовала, что этот дом принадлежит ей. Что ей не нужно бежать к плите. Не нужно слушать нытье. Не нужно быть обслугой.
Из комнаты донесся звук — что-то упало со стола, наверное, та самая залитая клавиатура окончательно съехала на пол под собственной тяжестью. Ольга усмехнулась. Завтра она вызовет клининг. А сегодня она просто пойдет в душ, смоет с себя этот день, эту грязь и эту жизнь. И впервые за долгое время она будет спать по диагонали, на всей кровати, и никто не будет храпеть под ухом, требуя принести водички.
Она поднялась, перешагнула через валяющуюся куртку мужа, которую сбила с вешалки, пнула её ногой в угол и пошла в ванную. Скандал закончился. Жизнь только начиналась…