— Типичный деревенский шериф, который устал от жизни и хочет только одного — чтобы его не трогали.
Он подошёл к калитке, не решаясь войти.
— Андрей Николаевич Волков? — спросил он, щурясь. — Ты что ли?
— Я, майор. Здравия желаю.
Семёнов помялся.
— Да какое тут здравие? Слухи ходят, ты тут в бегах.
— В отпуске, — жёстко поправил я. — В родительском доме. Имею право.
Участковый вздохнул, достал пачку сигарет, закурил. Руки у него дрожали.
— Слушай, Николаич, я тебя уважаю, отца твоего уважал. Но тут дело такое… Звонили из города — из прокуратуры звонили. И эти, из службы безопасности твоей фирмы. И что говорят? Говорят, ты опасен. Белая горячка, деменция, агрессия. Говорят, ты уборщицу похитил и удерживаешь силой.
Я усмехнулся.
— Лена! — крикнул я.
Елена вышла на крыльцо, руки в боки.
— Чего надо, Семёнов? Кто меня похитил? Я сама кого хочешь похищу.
Участковый смутился под её тяжёлым взглядом.
— Ну, я так и понял, Петровна. Но бумаги‑то есть… — Он понизил голос, подошёл вплотную к забору. — Андрюха, уходи. Завтра утром они приедут. Кортеж: два «Гелендвагена», микроавтобус с охраной и скорая психиатрическая. У них ордер на принудительную госпитализацию. И ещё бумага на снос дома — якобы аварийная угроза обрушения.
— Сносить будут? — голос Кузьмича прозвучал из темноты так неожиданно, что мент вздрогнул.
— Вместе с жильцами?
— Да не знаю я! — рявкнул Семёнов, но тут же сдулся. — Мне приказано не вмешиваться. Сказали: «Сиди в отделе, майор, если пенсию хочешь получить». Там деньги огромные, Николаич. Землю твою под базу отдыха уже расписали. Уходи лесом.
— Не уйду, — сказал я тихо. — Это мой дом, моя земля. И я не овощ, чтобы меня в дурку сдавать.
Семёнов посмотрел на меня. В его мутных глазах на секунду мелькнуло что‑то человеческое — жалость или стыд?
— Дело твоё. Я тебя не видел. Рапорт напишу, что дома никого нет. Но это вам час‑два форы даст, не больше. Они к рассвету будут. Стволы у охраны боевые, имей в виду. ЧОП. «Циндурио», отморозки.
Он махнул рукой, сел в свой УАЗик и, ревя мотором, уехал в темноту.
Мы остались одни.
— ЧОП „Циндурио“, — задумчиво произнёс я. — Знаю их. Стас их нанимал для рейдерских захватов складов.
Бывшие менты, которых выгнали за жестокость. Серьёзные ребята.
— Против лома нет приёма, — пробурчал Кузьмич. — А против «Кировца» — тем более.
Мы вошли в дом. Ночь перед боем — это особое время. Время, когда лишние слова умирают, а чувства обостряются до предела.
Мы сидели за столом при свете керосиновой лампы. Электричество я вырубил на щитке сам — чтобы не дать им преимущества.
На столе лежала разобранная двустволка, которую я чистил уже в третий раз. Рядом — патроны. Кузьмич точил топор. «Вжик‑вжик». Звук камня о сталь успокаивал. Елена перебирала аптечку: бинты, йод, жгут, который она сделала из куска резинового шланга.
— Страшно? — спросила она, не поднимая головы.
— Нет, — ответил я честно. — Мне действительно не было страшно. Страх остался там, в городе. В кабинете с запахом лаванды. Там я был жертвой. Здесь я — на своей территории. Я знал каждую половицу в этом доме, каждое дерево в саду.
— Они думают, что едут за стариком, — сказал я, глядя на пламя лампы. — Они думают, что я буду прятаться под кроватью или плакать. Они не знают, что едут к волку в логово.
— Главное — не убить никого, — тихо напомнила Елена. — Андрюш, я серьёзно. Если будет труп, тебя посадят, и никакие связи не помогут. Стас этого и ждёт. Ему нужно, чтобы ты сорвался.
— Я знаю, Лена. Я — инженер, я строю, а не разрушаю. Мы их просто демонтируем… жёстко.
Я взял патрон с крупной солью. «Отец учил: на медведя — пуля, на вора — соль». Но у меня была не просто соль. Я высыпал часть заряда и добавил туда мелкой металлической стружки. Не смертельно, но шкуру попортит — так, что на всю жизнь запомнят.
— План такой, — я обвёл взглядом своих бойцов. — Кузьмич, ты — засада. Твоя задача — отрезать им путь к отступлению. Как только они въедут во двор, блокируешь ворота. «Гелики» не трогай, пока я не дам сигнал. Пусть сначала испугаются.
— Понял, — кивнул Механик.
— А если они стрелять начнут?
— Тогда дави вместе с железом.
Я накрыл ладонью руку Елены. Её ладонь была горячей и сухой.
— Ты — в доме. Окна зашторены. Если прорвутся внутрь — уходи через подпол в огород и в лес. Не геройствуй. Ты мне живая нужна.
— Ещё чего? — фыркнула она. — У меня кипяток на плите и кочерга есть. Я свой пост не сдам.
Мы замолчали. За окном выл ветер — метель усиливалась. Природа была за нас. Свежий снег скроет следы подготовки.
Я вышел на крыльцо покурить. Темнота была густой — хоть ножом режь. Я вдохнул ледяной воздух.
«Почему я это делаю? Ради дома? Ради денег?»
Нет. Я посмотрел на свои руки — на мозоли, на въевшееся под ногти масло. Это — ради достоинства.
Всю жизнь я бежал за успехом, строил империю, думал, что счастье — это власть и контроль. А оказалось, что счастье — это когда ты можешь защитить то, что любишь; когда рядом есть друг, который прикроет спину с монтировкой в руках. И женщина, которая пойдёт за тобой в ад.
Я вернулся в дом.
— Ложимся! — скомандовал я. — Спать по очереди. Кузьмич, ты первый. Я — на фишке. Через три часа — смена.
Я сел у окна, положив ружьё на колени. Сквозь щель в ставнях я смотрел на дорогу.
Прошло три часа. Потом ещё три. Небо начало сереть. Предрассветная мгла — самая холодная и самая тихая. Время, когда чаще всего умирают и рождаются.
И тогда я услышал их.
Далёкий, низкий гул. Рокот мощных моторов. Он приближался, нарастая, как лавина. Свет ксеноновых фар прорезал верхушки елей, разрезая деревенскую тьму наглыми лучами.
Они ехали. Хозяева жизни. Моя дочь, мой зять… Мои палачи.
Я толкнул Кузьмича в бок.
— Подъём, десантура. Гости на пороге.
Кузьмич мгновенно открыл глаза. Никакой сонливости — взгляд ясный, злой.
— Пора.
Он надел ватник и исчез в дверях чёрного хода.
Я подошёл к Елене. Она уже стояла, сжимая в руках икону — маленькую деревянную, которую нашла в красном углу.
— С Богом, Андрюша.
— С Богом! — Я поцеловал её в лоб.
Я взял «Урал», дёрнул стартер. Мотор отозвался с первого раза — заурчал, прогреваясь.
Я надел защитные очки.
Гул моторов стал оглушительным. Свет фар ударил в окна, пробиваясь сквозь щели ставен. Скрип тормозов, хлопанье дверей…
— Эй, хозяева! — раздался усиленный мегафоном голос Стаса. Он звучал искажённо, механически — как голос робота‑убийцы. — Выходите по‑хорошему, у нас ордер. Считаю до трёх, потом ломаем дверь.
Я усмехнулся.
— Раз. — Я снял ружьё с предохранителя.
— Два. — Я нажал на курок газа бензопилы. Цепь взвизгнула, пробуя воздух на вкус.
— Три.
Я ногой вышиб входную дверь. Она распахнулась, ударившись о стену.
Я вышел на крыльцо — в клубах морозного пара, с ревущей бензопилой в руках и двустволкой за спиной.
Передо мною во дворе стояли два чёрных «Гелендвагена». Между ними, брезгливо морщась от снега, стояли Алина в белой шубе и Стас в кашемировом пальто. Вокруг них — пятеро амбалов в чёрном камуфляже с резиновыми дубинками и помповыми ружьями.
Они ждали увидеть сломленного старика. Они увидели волка.
— Ну, здравствуйте, родня! — крикнул я, перекрикивая рёв мотопилы. — Чай пить будете? Или сразу вату?
Тишина, повисшая во дворе, была плотной, как вата. Слышно было только, как урчит на холостых оборотах моя бензопила «Урал», выплёвывая сизые облачка дыма в морозный воздух, да как скрипит снег под лакированными ботинками Стаса.
Они стояли внизу у своих чёрных машин и смотрели на меня. Я видел их лица. Они ждали дряхлого старика в памперсе, которого нужно просто погрузить в санитарную машину. А увидели мужика в отцовском тулупе нараспашку, с безумными глазами и рычащим монстром в руках.
Алина сделала шаг назад, прижав руку в белой варежке ко рту. Её идеальные брови поползли вверх.
— Папа… — пискнула она. — Ты что делаешь?
— Дрова пилю, доча, — рявкнул я. — И мусор убираю. А вы, я смотрю, сами приехали.
Стас оправился первым. Он был трусом, но трусом жадным и самоуверенным. Он поправил воротник пальто, стараясь выглядеть хозяином положения.
— Андрей Николаевич, прекратите этот цирк! — крикнул он, но голос его дрогнул. — У нас постановление суда, вы признаны недееспособным. Немедленно бросьте эту штуку и пройдите в машину, иначе мы применим силу!
Он кивнул начальнику охраны. Тот — здоровенный бугай с квадратной челюстью, одетый в чёрный тактический комбинезон — шагнул вперёд. В руках у него была телескопическая дубинка.
— Дед, по‑хорошему прошу, — прогудел амбал. — Заглуши мотор. Не дури. Кости старые, ломаются легко.
Я посмотрел на него. В его глазах я не видел человека. Я видел функцию. Ему заплатили, чтобы он сломал мне жизнь.
— А ты подойди, сынок, — сказал я тихо, но так, что он услышал. — Попробуй сломать.
Я нажал на курок газа. Цепь взвыла, превращаясь в размытую стальную ленту.