В московских переулках восьмидесятых годов позапрошлого века зимой наметало такие сугробы, что розвальни тонули по самые оглобли.
Василий Суриков выходил на улицу и часами смотрел, как крестьянские сани оставляют борозды на свежем снегу. Потом просил проехать ещё раз, и ещё. Ему нужны были не просто колеи, а колеи с правильным светом, с лиловыми и розовыми рефлексами. Так начиналась охота за оттенками, которая продлится четыре года.
Признаюсь, читатель, я и сам удивился, когда узнал, с чего началась эта картина. Не с книг, не с архивов, и не с раздумий о судьбах Отечества.
Все началось с вороны
«Однажды ворону на снегу увидел, - делился позже Василий Иванович с поэтом Максимилианом Волошиным. - Сидит она, одно крыло в сторону отставила, черным пятном на белом. Это пятно я много лет забыть не мог. Из него потом и выросла „Боярыня Морозова“».
Игра контрастов - черное на белом. В этом и заключалась искра замысла. Одинокая птица с отставленным крылом на сугробе со временем обрела человеческие черты, превратившись в несломленную женщину в темных одеждах, которую везут в санях сквозь зимнюю московскую толпу.
История о боярыне-беглянке была знакома художнику с детства, потому что о ней ему рассказывала крестная, Ольга Дурандина.
Феодосия Морозова, отказавшаяся принять церковные новшества и погубленная за это в земляной тюрьме, стала для Сурикова мощным символом.
Чего именно? Упрямства? Истинной веры?
Скорее всего, художнику было не так важно, за что именно боролась боярыня. Важнее было другое: человек, идущий на верную гибель и не отступающий ни на шаг.
Охота за снегом
Первый набросок появился в 1881 году, сразу после завершения «Утра стрелецкой казни». Но работа откладывалась: сначала Суриков переключился на «Меншикова в Березове», и только потом вернулся к замыслу о раскольнице.
Вернувшись из Европы в мае 1884 года, живописец поселился в доме купца Збука на Долгоруковской. Локация оказалась идеальной для наблюдений: местные переулки зимой заносило так, что сани буквально тонули в сугробах.
«Там всегда были глубокие ухабы и много розвальней, - вспоминал мастер. - Я постоянно ходил за ними, следил, как полозья режут снег, особенно на поворотах».
Суриков осознал, что придумать колею в мастерской невозможно, её нужно писать с натуры. Он буквально ловил проезжающих крестьян, зазывал к себе во двор и просил проехать по чистому снегу. А затем, словно страж, охранял свежий след от прохожих, пока писал этюд.
Кстати, читатель, снег на полотнах Сурикова никогда не бывает просто белым. Художник чувствовал это тоньше других.
«Писать на снегу - совсем иная задача, - пояснял он. - Обычно пишут силуэтами, а здесь всё пронизано светом. Сплошные рефлексы: розовые, лиловые... Посмотрите на одежду боярыни или на рубаху в толпе».
Именно эти цветные отсветы, не мертвенно-белые, а впитавшие краски неба и одежды, создают на картине тот самый морозный воздух, от которого, кажется, перехватывает дыхание. Но пейзаж был лишь частью задачи. Оставались люди.
Цена искусства
Чтобы понять, как холод меняет цвет кожи, Суриков ставил натурщиков прямо в сугроб. Лица на морозе менялись, и сымитировать это в теплой студии было нельзя.
Натурщика для образа Юродивого, сидящего на снегу, художник отыскал на знаменитом Хитровском рынке. Торговец огурцами согласился позировать за три рубля.
«Еле уговорил, - признавался Суриков. - Дело было в начале зимы, снег рыхлый, талый. Я его прямо так и писал. Пришлось дать водки для растирания, чтобы не замерз. Он сидел в одной холщовой рубахе, босой. Ноги от холода совсем посинели».
Три рубля по тем временам было суммой серьезной, месячное жалование городового. Казалось бы, огромные деньги за час работы, пусть и на морозе. Но финал этой сделки оказался неожиданным.
«Дал я ему три рубля, - вспоминал художник. - А он первым делом нанял лихача за рубль семьдесят пять. Вот такая широкая душа».
Большую часть гонорара мужичок тут же потратил на дорогую поездку. Зато Юродивый на картине получился настоящим: с детским блаженным лицом и посиневшими от стужи пальцами. Он единственный из толпы отвечает боярыне тем же двуперстным жестом.
Не скрою от читателя: сани на картине тоже не сразу «поехали». Суриков бился над динамикой месяцами. Решение нашлось неожиданно: он начал по сантиметру надставлять холст снизу, увеличивая расстояние перед полозьями. И вдруг сани визуально сдвинулись с места, тяжело переваливаясь на ухабах.
Финальный штрих
Образ самой Морозовой давался мучительно. Толпа на холсте уже жила своей жизнью, а лица главной героини всё не было. Пробы с родственников и знакомых не давали нужного эффекта: Суриков искал взгляд фанатика, изможденную бледность, печать страдания на губах.
Удача улыбнулась на Преображенском кладбище, в общине старообрядцев, куда приехала с Урала начетчица Анастасия Михайловна. Едва увидев её, художник понял, что это она.
«Как только вписал её в картину - она сразу всех победила», - говорил мастер.
Этюд с головой боярыни Суриков берег до конца дней, отказавшись продать его даже великому князю, дерзко ответив: «Денег у вас, князь, не хватит».
В феврале 1887 года полотно представили на выставке передвижников. Публика и критики раскололись на два лагеря: одни корили автора за «ковровую» пестроту, другие превозносили колорит. Грозный критик Владимир Стасов, обычно не щадивший никого, был потрясен. Встретив Сурикова, он бросился его обнимать со словами:
«Гений! Это первая настоящая картина из русской истории!».
Павел Третьяков долго не раздумывал. Он приобрел гигантское полотно (3 на 6 метров) за пятнадцать тысяч рублей и решил выделить для работ Сурикова отдельный зал в своей галерее.
А о мужичке с Хитровки больше никто не слышал. Получил свои три рубля, прокатился с шиком на лихаче и растворился в истории.
Но его образ, босого, с двуперстием, на вечном снегу, теперь навсегда в Третьяковке. Снег на ней до сих пор выглядит так, будто вот-вот заскрипит под полозьями.