— Ты можешь ключом в замке тише ворочать? Скрежещешь, как гвоздем по стеклу, сбиваешь с мысли, — недовольный, тягучий голос Олега выплыл из глубины квартиры, едва Марина приоткрыла входную дверь.
Она замерла на пороге, чувствуя, как тяжелые пакеты с продуктами оттягивают руки, врезаясь пластиковыми ручками в онемевшие пальцы. В нос ударил спертый, тяжелый запах непроветренного помещения — смесь разогретой пыли, несвежего мужского пота и чего-то кислого, похожего на прокисший суп. Марина медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в ногах после двенадцатичасовой смены на ногах, и аккуратно, стараясь не издавать лишних звуков, поставила пакеты на грязный коврик.
— Я тоже рада тебя видеть, Олег, — тихо произнесла она, стягивая с гудящих стоп дешевые балетки.
— Не бубни, — отозвался муж. — Я на важном моменте.
Марина прошла в комнату. Единственным источником света здесь был огромный экран телевизора, мерцающий синими и серыми всполохами. В этом мертвенном свете Олег казался гигантской, бесформенной горой, сросшейся с диваном. Он лежал на спине, закинув ногу на ногу, а на животе, как на пьедестале, покоилась миска с остатками чипсов. Вокруг, на полу, валялись пустые банки из-под энергетика, скомканные салфетки и какая-то одежда, которую он, видимо, сбросил с себя днем, когда ему стало жарко.
— Свет можно включить? — спросила Марина, останавливаясь в дверном проеме. Ей нужно было найти домашние штаны, а в этой пещере, которую он устроил из их общей гостиной, было темно, как в подвале.
— Не включай, бликует, — не поворачивая головы, бросил Олег. Он почесал бок и засунул в рот горсть чипсов, громко хрустнув. — Иди на ощупь, не маленькая. У меня глаза болят от люстры, я весь день над проектом думал, зрительный нерв напряжен.
Марина почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает сворачиваться тугой, горячий комок. "Проект". Это слово звучало в этом доме последние полгода чаще, чем "здравствуйте" или "спасибо". С тех пор как Олега "попросили" с должности менеджера за хамство клиентам, он погрузился в перманентное состояние поиска себя. Этот поиск заключался в горизонтальном положении, просмотре сериалов и генерации мусора в промышленных масштабах.
Она молча прошла к шкафу, стараясь не наступить на разбросанные носки. В темноте она все же задела ногой пустую жестяную банку. Та с веселым звоном покатилась по ламинату, ударившись о ножку стола.
Олег резко дернулся, поставил видео на паузу и с шумом выдохнул, всем своим видом демонстрируя невероятное страдание.
— Марина, ну ты издеваешься? — он приподнялся на локте, и его лицо, освещенное стоп-кадром, выражало крайнюю степень раздражения. — Я просил тишины. Ти-ши-ны. Это что, так сложно? Я тут пытаюсь сосредоточиться, выстроить логические цепочки для будущего бизнеса, а ты грохочешь, как стадо слонов.
— Я задела банку, Олег, — голос Марины звучал ровно, но в нем уже не было привычной усталой мягкости. Она смотрела на мужа и видела не уставшего гения, а просто обленившееся тело, которое захватило её жилплощадь. — Если бы ты доносил мусор до ведра, я бы её не задела.
— О, началось, — он закатил глаза и снова плюхнулся на подушки. — Бытовуха. Мещанство. Я мыслю масштабно, а ты мне про банки. Убери сама, если тебе мешает. У тебя руки есть, ты же женщина, уют — это твоя прерогатива. А я занят интеллектуальным трудом.
Марина ничего не ответила. Она нашла свои вещи, переоделась, чувствуя на себе его тяжелый, оценивающий взгляд. Не тот взгляд, которым мужчина смотрит на женщину, а взгляд надзирателя, проверяющего, не нарушает ли заключенный режим.
Она вышла на кухню, надеясь хотя бы там найти островок спокойствия. Но кухня встретила её настоящей катастрофой. Раковина была забита посудой с горкой — тарелки с засохшим кетчупом, жирные сковородки, чашки с плесенью на дне. На столешнице красовались липкие круги от кружек и рассыпанные крошки хлеба, которые уже начали привлекать внимание мелких мушек.
Марина стояла и смотрела на этот натюрморт семейной жизни. Она ушла из дома в семь утра. Тогда раковина была пустой. Она оставила ему приготовленный обед в контейнерах. Контейнеры валялись тут же, пустые и грязные, крышки от них валялись на полу.
— Ты даже тарелку за собой не сполоснул, — сказала она громче, чем планировала. Эхо разнеслось по квартире.
Из комнаты донесся раздраженный рык:
— Закрой дверь на кухню! Ты мне мешаешь! И не греми там водой, у меня мигрень начинается от твоей возни!
Марина подошла к раковине, включила воду. Шум струи, ударившей в гору грязного фаянса, показался ей самой прекрасной музыкой. Но через секунду в дверях кухни нарисовался Олег. Он стоял, опершись плечом о косяк, недовольно щурясь от света вытяжки.
— Ты глухая? — спросил он, и в его голосе зазвенели металлические нотки угрозы. — Я сказал: у меня болит голова. Я сказал: мне нужна тишина. Ты приходишь и начинаешь наводить суету. Почему ты не можешь просто сесть и посидеть тихо? Почитай книгу, полежи. Зачем обязательно нужно включать воду, шуршать пакетами, топать пятками?
Марина медленно закрыла кран. Она повернулась к мужу, вытирая руки о кухонное полотенце. В её голове что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, который годами отвечал за терпение, за сглаживание углов, за желание "быть мудрой". Она смотрела на его щетину, на растянутую горловину футболки, на пятно от соуса на его домашних штанах.
— Я хочу есть, Олег, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — И я хочу есть из чистой тарелки. А чтобы она стала чистой, её нужно помыть. Потому что тот, кто сидел дома весь день, не удосужился поднять свой зад и взять губку с моющим средством.
— Не надо меня попрекать куском хлеба и чистой тарелкой, — Олег скривился, словно съел лимон. — Я, между прочим, не бездельничаю, а аккумулирую энергию для рывка. А ты своим приземленным нытьем сбиваешь мне настрой. Ладно, мой свою посуду. Но тихо. Чтобы я не слышал ни звяканья.
Он развернулся и ушел обратно в свой полумрак, к своему синему экрану. Марина осталась стоять посреди грязной кухни. Взгляд её упал на пол в коридоре, где на ковре отчетливо виднелись следы уличной грязи — видимо, он выходил курить или в магазин за чипсами и даже не подумал разуться у порога, прошагав в ботинках до самой комнаты. Песок, сухая грязь, мелкие камешки.
Она перевела взгляд на угол, где стоял пылесос. Старый, мощный, шумный зверь, которого Олег ненавидел больше всего на свете.
"Тихо", — прошептала Марина. — "Ни звяканья".
Она поняла, что больше не может находиться в этой грязи. Физически не может. Грязь была не только на полу и в раковине, она была в самом воздухе, в отношении Олега, в его словах. И если она сейчас не вычистит этот ковер, она просто задохнется. Марина решительно шагнула к пылесосу, чувствуя, как усталость сменяется холодной, злой энергией. Она взялась за ручку прибора, и пластик приятно холодил ладонь. Это было не просто желание убраться. Это было объявление войны.
Щелчок кнопки включения на корпусе старого пылесоса прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета. Двигатель, не смазываемый годами, натужно кашлянул и тут же взвыл на высоких оборотах, наполняя пространство вибрирующим, всепоглощающим гулом. Для Марины этот звук стал гимном освобождения. Она с остервенением возила щеткой по ковру, вгрызаясь в ворс, всасывая песок, засохшую грязь и, казалось, саму атмосферу затхлого уныния, царившую здесь месяцами.
Реакция из «берлоги» последовала незамедлительно. Сквозь рев мотора Марина услышала нечленораздельный вопль, полный ярости. Олег не просто встал — он подскочил, словно его ударило током. В полумраке комнаты его фигура метнулась с дивана, заслоняя собой мерцающий экран телевизора.
— Выключи! — его рот открывался, лицо исказилось, но слов за шумом почти не было слышно. — Выключи, тварь!
Марина не остановилась. Наоборот, она с вызовом толкнула щетку вперед, прямо к его ногам, туда, где на полу валялись крошки от его бесконечных трапез. Она смотрела ему в глаза и не видела там мужа. Она видела препятствие. Большое, ленивое, агрессивное препятствие на пути к чистой квартире.
Олег, не привыкший к сопротивлению, потерял остатки самообладания. Его лицо налилось багровой краской. Он схватил со столика первое, что попалось под руку. Это был массивный пульт от телевизора — тяжелый, черный брусок пластика с батарейками внутри.
Размах был коротким и резким. Марина даже не успела среагировать, чтобы увернуться.
Черный снаряд просвистел в воздухе и с глухим, костяным звуком врезался ей в голень, чуть ниже колена. Боль была такой острой и мгновенной, что в глазах на секунду потемнело. Нога подогнулась. Марина охнула, инстинктивно дернулась и выронила шланг пылесоса. Пульт с грохотом отскочил на ламинат, развалившись на части; батарейки раскатились в разные стороны, как гильзы после перестрелки.
Марина нажала ногой на кнопку выключения. Рев двигателя стих, переходя в затухающий свист. В наступившей тишине было слышно только тяжелое, сиплое дыхание Олега и то, как Марина судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.
Она посмотрела на свою ногу. На голени уже начинал наливаться темный, уродливый синяк, кожа была содрана до крови краем пластика. Боль пульсировала, отдаваясь в висок, но странное дело — вместо слез или страха эта боль принесла с собой невероятную, кристальную ясность. Словно этот удар выбил из её головы последние иллюзии, последние крохи жалости и надежды на то, что "всё наладится".
Олег стоял напротив, тяжело дыша, его грудь вздымалась. В его глазах на долю секунды промелькнул испуг — он понял, что перегнул палку, — но он тут же задавил его привычной наглостью.
— Я же говорил тебе, — прошипел он, чувствуя, что лучшая защита — это нападение. — Я предупреждал. Не надо меня провоцировать. Я просил тишины, а ты специально...
Марина медленно выпрямилась. Она больше не чувствовала усталости после двух работ. Адреналин затопил вены горячей волной.
— Заткнись, — тихо сказала она.
— Что? — Олег опешил. — Ты как со мной разговариваешь? Сама виновата, довела мужика, а теперь строишь из себя...
— Заткнись! — заорала Марина так, что голос сорвался на визг. Она шагнула к нему, хромая, но с такой бешеной энергией, что Олег невольно отступил назад, уперевшись икрами в диван.
— Я должна ходить на цыпочках в собственной квартире, чтобы, не дай бог, не помешать тебе отдыхать после лежания на диване?! Я пашу как проклятая на двух работах, прихожу домой и боюсь включить фен, потому что у тебя, видите ли, голова болит от шума! Ты берега не попутал, «хозяин»? Собирай свои вещи и вали в тишину, на улицу!
Она наступала на него, и в её глазах горел такой страшный огонь, что Олегу стало по-настоящему жутко. Он никогда не видел её такой. Обычно она молчала, глотала обиды, плакала в ванной. Сейчас перед ним стояла фурия.
— Ты здесь кто такой? Ты полгода пальцем о палец не ударил! Ты не муж, ты плесень на этом диване! Ты жируешь на мои деньги, жрешь мою еду, живешь в моей квартире и еще смеешь кидаться в меня вещами?!
— Марина, успокойся, — пробормотал Олег, выставляя руки вперед в примирительном жесте, но в его голосе слышалась паника. — Ну сорвался, с кем не бывает. Ты же сама начала жужжать над ухом... Нога пройдет, давай льда приложим...
— К черту лед! — она пнула обломок пульта, отшвырнув его к стене. — Собирай свои вещи. Сейчас же.
— В смысле? — он криво усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, хотя понимал, что шутки кончились. — Куда я пойду на ночь глядя? Не дури. Поорала и хватит. Давай я даже пропылесошу, раз тебе так приспичило.
— Вали в тишину! — её голос звенел сталью. — На улицу! Там тихо, там свежо, там никто не будет мешать тебе искать себя! Ты хотел покоя? Ты его получишь. Под мостом очень спокойно!
— Ты не посмеешь, — его лицо снова стало злым. — Это и мой дом тоже. Мы в браке, если ты забыла. У меня есть права.
— У тебя есть право хранить молчание, пока летишь с лестницы, — отрезала Марина. Боль в ноге только подстегивала её решимость. Она вдруг отчетливо поняла: если он останется здесь сегодня ночью, она проиграла. Если она сейчас отступит, этот синяк станет первым в череде многих. Он переступил черту. Он поднял на неё руку, пусть и через предмет. И дороги назад не было.
Она смотрела на него и видела не мужчину, с которым когда-то мечтала состариться, а чужого, опасного человека, паразита, присосавшегося к её жизни и высасывающего из неё все соки. И этого паразита нужно было вырвать. С корнем. Прямо сейчас.
— Я считаю до трех, — сказала Марина совершенно спокойным, ледяным тоном, который был страшнее любого крика. — Если ты не начнешь собираться, я тебе помогу. И поверь, тебе это не понравится.
— Да пошла ты, истеричка, — фыркнул Олег и демонстративно плюхнулся обратно на диван, скрестив руки на груди. — Никуда я не пойду. Вызовешь ментов — я скажу, что ты на меня с пылесосом напала. Посмотрим, кому поверят.
Это была его ошибка. Он думал, что перед ним всё та же Марина, которая боится скандалов и общественного мнения. Он не понял, что удар пультом убил ту Марину.
Она молча нагнулась, выдернула шнур пылесоса из розетки, отшвырнула технику в сторону и медленно, как танк, двинулась к дивану. Её руки сжались в кулаки. В голове было кристально чисто. План созрел мгновенно. Если он не хочет уходить ногами, он улетит отсюда кулем.
Марина подошла к дивану не как жена, которая хочет помириться, а как грузчик, которому предстоит тащить неподъемный, неудобный рояль. В её движениях исчезла женственность, плавность, суетливость. Осталась только механика тела, настроенного на тяжелый физический труд. Олег, вальяжно развалившийся на подушках, даже не успел понять, что произошло. Он ожидал очередного витка словесной перепалки, женских слез, может быть, хлопанья дверью ванной. Но он никак не ожидал, что его личное пространство будет нарушено так грубо.
Резким, хищным движением Марина схватила его за ворот засаленной футболки. Ткань натянулась, врезаясь ему в горло, перекрывая доступ кислороду.
— Э! Ты чё?! — захрипел Олег, инстинктивно хватаясь руками за её запястья, пытаясь разжать стальные пальцы. — Руки убрала!
— Встал! — рявкнула Марина ему в лицо. В её голосе не было истерики, только глухая, звериная угроза.
Она рванула его на себя с такой силой, которую сама от себя не ожидала. Годы таскания тяжелых сумок, коробок с товаром на складе и бесконечного мытья полов закалили её руки лучше любого спортзала. Олег, обмякший от многомесячного лежания, оказался не готов к такому напору. Его тяжелое тело потеряло равновесие. Он неловко дрыгнул ногами, пытаясь зацепиться пятками за диван, но инерция была неумолима.
С глухим стуком его задница съехала с мягких подушек и ударилась об пол. Столик, стоявший рядом, пошатнулся от его неловкого взмаха руки. Миска с чипсами полетела вниз, осыпая Олега золотистыми жирными крошками, пустая банка из-под газировки со звоном отскочила к стене.
— Ты больная?! — заорал он, барахтаясь на ламинате, как перевернутый жук. Его лицо побелело от шока, сменившегося яростью. — Ты совсем с катушек слетела? Я тебе сейчас руки переломаю!
Олег попытался подняться, замахиваясь на неё, но Марина не дала ему опомниться. Она не отпустила воротник. Наоборот, перехватила его удобнее, скрутив ткань в жгут на его загривке, и потащила вверх и вперед, к выходу из комнаты.
— Пошел вон! — выдыхала она с каждым шагом.
Олег упирался. Он цеплялся носками за ковер, который она так и не дочистила, хватался руками за угол дивана, за дверной косяк. Футболка трещала по швам.
— Отпусти, сука! — ревел он, пытаясь ударить её по руке, но попадая лишь скользящими ударами по предплечью. — Я полицию вызову! Я тебя в психушку сдам!
— Вызывай! — Марина дернула его так, что он споткнулся и чуть снова не упал, на этот раз лицом вперед. — Пусть все видят, какое ты ничтожество! Пусть видят, как здоровый мужик не может справиться с женой, которую он довел!
Они двигались по коридору странным, уродливым танцем. Марина тащила его, как мешок с гнилой картошкой, не обращая внимания на боль в ушибленной ноге. Адреналин действовал лучше любого обезболивающего. Ей было плевать, что он тяжелее её на тридцать килограммов. Ей было плевать, что он сильнее. Сейчас в ней была сила тысячи обманутых ожиданий, сила всех тех вечеров, когда она приходила домой и видела его спину.
Олег был в панике. Он привык, что Марина — это удобная функция. Тихая, покорная, приносящая еду и деньги. Он не знал этого существа, которое сейчас волокло его к выходу. В его глазах читался животный страх. Он понял, что физическое превосходство сейчас ничего не значит, потому что она готова идти до конца, а он — нет. Он боялся её бешенства.
— Марин, стой! Поговорим! — заскулил он, когда понял, что сопротивление бесполезно и они приближаются к прихожей. Тон резко сменился с угрожающего на просящий. — Ну перегнул я, ну прости! Больно же, душишь! Давай я уйду, сам уйду, только отпусти!
— Раньше надо было говорить, — сквозь зубы процедила она, не ослабляя хватки.
Она дотащила его до вешалки. Олег попытался ухватиться за пальто, висевшее на крючке, но вешалка пошатнулась и с грохотом рухнула на пол вместе с одеждой, добавив хаоса в эту сцену. Они топтались по курткам, по шапкам. Марина буквально впечатала мужа в входную дверь.
— Открывай, — приказала она, тяжело дыша. Её волосы растрепались, лицо горело, на лбу выступил пот.
— Я без ключей не могу, — соврал Олег, бегая глазами по коридору в поисках спасения. Он надеялся потянуть время, надеялся, что она сейчас выдохнется, остынет, заплачет.
Марина не стала спорить. Она свободной рукой крутанула замок. Щелчок механизма прозвучал как приговор. Она пинком распахнула дверь настежь. В квартиру ворвался прохладный воздух подъезда, пахнущий сыростью и чужим табаком.
— Марина, не дури, — Олег уперся руками в косяки, растопырившись в проеме, как морская звезда. — Куда я пойду? Я в тапочках! На улице осень! Ты человека на улицу выгоняешь, опомнись!
— Ты не человек, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько презрения, что Олег невольно съежился. — Ты паразит. А паразитов травят.
Она сделала шаг назад, размахнулась и со всей силы толкнула его в грудь обеими руками. Это был не толчок слабой женщины. Это был удар отчаяния. Олег, не ожидавший этого финта — он думал, она будет тянуть, а не толкать, — потерял равновесие. Его руки соскользнули с косяков, тапочки проскользили по линолеуму, и он вывалился на лестничную площадку, едва не пересчитав носом бетонные ступени.
Он устоял на ногах, но его отбросило к перилам. Он стоял там — в растянутой, порванной у ворота футболке, в грязных домашних штанах с пятном от соуса, растрепанный, униженный и жалкий.
— Ты пожалеешь! — взвизгнул он, чувствуя себя в безопасности за порогом, но тут же осознав весь ужас своего положения. — Ты на коленях приползешь просить, чтобы я вернулся! Кому ты нужна, старая вешалка!
Марина его уже не слушала. Она развернулась к куче одежды, валявшейся на полу прихожей. Ей нужно было закончить начатое. Полная зачистка.
Марина сгребла с пола всё, что попалось под руку. Это была не аккуратная сборка вещей в дорогу, а утилизация мусора. В охапку полетели его зимняя куртка, пахнущая затхлостью антресолей, один ботинок, шарф, который она сама вязала ему три года назад, когда ещё верила в его «поиск себя». Вторым заходом она подхватила с тумбочки ключи от машины — старенькой «девятки», которая уже год гнила во дворе, потому что «нет вдохновения чинить карбюратор».
Она шагнула на порог. Олег всё ещё стоял там, прижавшись спиной к перилам, потирая ушибленный локоть. Вид у него был жалкий и одновременно злобный, как у побитой дворняги, которая всё ещё пытается скалить зубы.
— На, — коротко бросила Марина и швырнула куртку ему в лицо.
Ткань глухо хлопнула его по щекам, закрыв обзор. Следом полетел тяжелый зимний ботинок, с грохотом ударившийся о бетонный пол подъезда и отскочивший к мусоропроводу. Шарф змеей повис на перилах. Ключи со звоном упали к его босым ногам.
— Ты совсем больная?! — взвизгнул Олег, выпутываясь из куртки. — Ты мне ключи от квартиры отдай! Я здесь прописан! Я сейчас полицию вызову, они тебе эту дверь болгаркой спилят!
— Вызывай, — спокойно ответила Марина. — И расскажи им, как ты кидался в меня пультом. И про синяк расскажи. А я заявление напишу. Прямо сейчас.
Она увидела, как дернулся его кадык. Он знал, что она не шутит. Он видел её глаза — холодные, пустые, страшные. В них больше не было ни любви, ни жалости, ни даже ненависти. Там была брезгливость. Такое лицо бывает у хирурга, который удаляет гангренозную ткань: неприятно, но необходимо для выживания организма.
— Марин... — он снова попытался сменить тон на жалобный, поняв, что угрозы не действуют. — Ну куда я пойду? Ночь на дворе. Давай я на коврике посижу, остынем, поговорим...
— У тебя машина во дворе. Посиди там. Подумай над проектом, — отрезала она.
Марина потянула тяжелую металлическую дверь на себя. Петли, смазанные ею же полгода назад, сработали бесшумно. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся, фальшивой симфонии их брака. Она не просто повернула вертушок — она закрыла верхний замок, нижний и для верности накинула цепочку, которой они никогда не пользовались.
За дверью наступила тишина. Потом послышался глухой удар — видимо, Олег пнул дверь ногой.
— Стерва! — донеслось приглушенно. — Ты мне ещё за всё ответишь! Я тебя по судам затаскаю! Я половину квартиры отсужу!
Марина прижалась лбом к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали — адреналиновый откат накрывал её с головой. Ноги стали ватными, и она медленно сползла по стене вниз, сидя на корточках в пустой прихожей, среди разбросанной обуви и упавшей вешалки.
Она слушала. Слушала, как он возится на площадке, как шуршит курткой, одеваясь. Как бубнит проклятия. Потом послышался звук вызываемого лифта. Лязг дверей. Гудение мотора. И, наконец, тишина.
Настоящая тишина.
Не та, которую требовал Олег, чтобы лежать на диване. Не та напряженная, вибрирующая от страха тишина, когда боишься лишний раз скрипнуть половицей. Это была тишина пустоты. Тишина покоя. Тишина, которая принадлежит только ей.
Марина сидела так минут десять, просто дышала. Воздух в квартире всё ещё был спертым, но ей казалось, что дышать стало легче, словно с груди сняли бетонную плиту. Нога нещадно ныла, синяк наливался свинцовой тяжестью, но эта боль была её личной, понятной и честной.
Наконец, она оперлась рукой о пол и тяжело поднялась. Взгляд упал на валяющийся в углу пылесос. Марина подошла к нему, вставила вилку в розетку. Аппарат снова взревел, но теперь этот звук не раздражал. Он был звуком очищения.
Она пропылесосила коридор, убрав песок с того места, где только что стоял её муж. Потом прошла в комнату. Подняла с пола осколки пульта, собрала рассыпавшиеся батарейки. Каждое движение было медленным, но уверенным. Она выкинула в мусорное ведро остатки его чипсов, пустые банки, скомканные салфетки. Сняла с дивана наволочку, пропитанную его запахом, и швырнула её в стиральную машину.
Квартира преображалась. Она не становилась богаче или новее, но она снова становилась её домом.
Закончив с уборкой в комнате, Марина пошла на кухню. Гора посуды в раковине никуда не делась. Она стояла там, как памятник её прошлой жизни. Марина включила горячую воду. Пар поднялся от струи, окутывая лицо влажным теплом. Она взяла губку, щедро налила моющее средство с запахом лимона и принялась тереть первую тарелку.
Это было медитативное занятие. Смывать жир, смывать грязь, смывать воспоминания. Тарелка за тарелкой, чашка за чашкой. Пена стекала по её рукам, унося в канализацию следы чужого безделья. Когда последняя сковорода была отмыта и водружена на сушилку, Марина вытерла руки и огляделась.
Кухня сияла. Стол был чист. На плите ничего не шкворчало и не пригорало.
Она открыла холодильник. Там стояла кастрюля с супом, которую она варила вчера, и кусок сыра. Марина достала сыр, отрезала себе тонкий ломтик и положила на кусок черного хлеба.
Она села за стол, не включая верхний свет, довольствуясь лишь мягким свечением вытяжки. Укусила бутерброд. Это была самая простая еда на свете, но сейчас она казалась вкуснее любого ресторанного блюда. Потому что никто не смотрел ей в рот. Никто не комментировал, как она жует. Никто не просил принести чаю, пока она ест.
Марина посмотрела на часы. Половина десятого. У неё было ещё целых полчаса до сна. Полчаса для себя. Она могла почитать. Могла просто смотреть в окно на огни ночного города. Могла включить музыку — любую, какую захочет, и на любой громкости.
Она сделала глоток воды и улыбнулась. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. За стеной, в подъезде, было тихо. Телефон, лежавший на столе, мигнул сообщением от Олега — наверняка очередной поток угроз или жалоб. Марина, не читая, перевернула его экраном вниз.
Завтра будет новый день. Будет работа, будет боль в ноге, будет, возможно, неприятный разговор про развод. Но это будет завтра. А сегодня у неё была чистая тарелка, тишина и вся ночь впереди, в которой она, наконец-то, сможет вытянуть ноги на своей половине кровати, зная, что никто не спихнет её на край.
— Приятного аппетита, Марина, — тихо сказала она сама себе в пустоту кухни.
И впервые за долгое время эхо квартиры ответило ей не раздраженным рыком, а уютным, понимающим молчанием…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ