Марина стояла в холле санатория «Ясная поляна», разглядывая мраморные колонны и хрустальные люстры, отражающиеся в отполированном до зеркального блеска полу.
Пахло дорогими духами, свежими цветами и чем-то ещё — деньгами, вероятно, если у них вообще есть запах.
В руке она сжимала глянцевую брошюру с золотым тиснением: «Программа реабилитации премиум-класса. Ваше здоровье — наша забота».
Её отец, Виктор Семёнович, сидел в инвалидной коляске рядом, молчаливо разглядывая свои руки. После инсульта прошло три месяца, левая сторона тела всё ещё слушалась плохо, речь возвращалась медленно, словами-обрывками.
— Мам, ну что? — нетерпеливо спросил её муж, Игорь, поправляя на плече ремень дорожной сумки. — Оформляемся?
— Конечно, — голос Марины прозвучал глуше, чем она хотела. — Раз уж приехали.
Всё началось две недели назад, когда её брат, Константин, прилетел из Москвы. Успешный, в костюме от хорошего портного, с часами, которые стоили как квартира в спальном районе.
Он вошёл в скромную двухкомнатную квартиру родителей, где Марина, взяв отпуск за свой счёт, выхаживала отца — кормила с ложки, делала упражнения, меняла бельё, читала вслух.
Мама, не выдержав напряжения, слегла с сердцем. Марина разрывалась между двумя больными, недосыпала, теряла вес.
— Маришка, — Константин обнял её крепко, по-братски. — Ты героиня. Но так нельзя. Ты сама загнёшься.
Он присел на корточки перед отцом.
— Пап, привет. Как ты?
— Норм... ально, — с усилием выговорил Виктор Семёнович, и Марина увидела, как дрогнули губы брата.
— Я всё решил, — Константин выпрямился, снова деловой и уверенный. — Я оплачиваю папе лучший санаторий в области. Три месяца полной реабилитации. Бассейн, массажи, физиотерапия, логопед, психолог — всё, что нужно. «Ясная поляна», слышала? Туда депутаты ездят.
Марина онемела.
— Костя, это… это же безумные деньги.
— У меня есть, — он пожал плечами. — Папе нужна помощь. Профессиональная, круглосуточная. Ты уже три месяца не живёшь, а существуешь. Игорь, как ты вообще это терпишь?
Игорь, стоявший в дверях кухни, неловко кашлянул.
— Я понимаю Марину. Но, конечно, если есть возможность…
— Есть, — твёрдо сказал Константин. — Я завтра же созваниваюсь, бронирую место. Вы только довезёте папу, оформите. Я оплачу всё заранее.
Это был подарок. Спасение. Марина должна была радоваться, но внутри что-то сжалось в тугой узел.
Она смотрела на брата — такого взрослого, успешного, решающего проблемы одним звонком — и чувствовала себя маленькой, беспомощной, зависимой.
Виктор Семёнович молчал. Только глаза его, всё ещё ясные, внимательные, скользнули от сына к дочери и обратно.
Неделю спустя они ехали в санаторий. Константин должен был приехать позже, «как только освобожусь, дела, понимаете».
Марина везла отца сама, с Игорем. По дороге Виктор Семёнович несколько раз пытался что-то сказать, но слова не складывались. Он сердился, стучал здоровой рукой по подлокотнику коляски.
— Пап, не нервничай, — просила Марина. — Сейчас приедем, там всё будет хорошо.
Но когда они въехали на территорию санатория — ухоженные аллеи, фонтаны, здание в стиле дворянской усадьбы — Виктор Семёнович съёжился в кресле. Он не смотрел по сторонам, не реагировал на восторги Игоря («Смотри, какая красота!»). Он смотрел в пол.
Оформление заняло двадцать минут. Улыбчивая администратор в безупречном костюме пробежалась по документам, подтвердила оплату.
— Номер «Люкс», корпус А, третий этаж. Вам покажут. Врач подойдёт через час, составит индивидуальную программу. Желаем скорейшего выздоровления!
Номер был похож на гостиничный — широкая кровать с ортопедическим матрасом, телевизор с плоским экраном, отдельный санузел с поручнями и кнопкой вызова, балкон с видом на парк.
Всё стерильно, красиво, правильно. И совершенно чужое.
Марина помогла отцу перебраться на кровать. Он лёг, отвернулся к стене.
— Пап, тебе что-нибудь нужно?
Молчание.
— Может, телевизор включить?
— Нет.
Слово прозвучало чётко, зло. Марина вздрогнула.
— Ты устал с дороги. Отдохни. Мы… мы скоро уедем, но завтра приедем проведать.
— Уез... жайте, — Виктор Семёнович не повернулся.
Игорь взял Марину за руку.
— Пойдём. Ему нужно привыкнуть.
Они ушли. В коридоре Марина остановилась, прислонилась к стене.
— Он не хотел сюда.
— Маришка, он просто растерян, — Игорь обнял её за плечи. — Новое место, незнакомые люди. Это нормально. Через пару дней освоится. Зато какие условия! Твой брат действительно постарался.
Постарался. Да. Константин решил проблему. Купил лучшее. Избавил сестру от тяжести ухода.
Так почему же Марине было так тошно?
Вечером позвонил Константин.
— Ну что, как папа? Устроился?
— Да, всё… всё хорошо. Номер отличный.
— Я же говорил! Слушай, я, к сожалению, не смогу на этой неделе вырваться. Аврал на работе. Но ты передай папе, что я думаю о нём. И что он молодец. Скоро будет как новенький!
— Передам.
Марина положила трубку и заплакала. Тихо, чтобы Игорь, моющий посуду на кухне, не услышал.
Она плакала, потому что поняла: её отца купили. Упаковали в золотую обёртку и отправили подальше от греха. Константин избавился от чувства вины, она — от непосильной ноши, все довольны.
Только сам Виктор Семёнович никого не спрашивал, чего он хочет.
На следующий день Марина приехала одна. Игорь остался дома — «дай папе с тобой наедине поговорить, так спокойнее будет».
Она поднялась на третий этаж с пакетом яблок и свежей выпечки, которую отец любил. В коридоре пахло антисептиком и кофе из автомата.
Постучав, она вошла в номер.
Виктор Семёнович сидел в кресле у окна, всё в той же позе — отвернувшись, глядя в парк. На тумбочке стоял нетронутый завтрак под пластиковой крышкой.
— Пап, привет. Я тебе булочки принесла, с маком, помнишь, как ты любишь?
Он не ответил. Марина села на край кровати, положила пакет рядом.
— Как спалось? Врач приходил?
— Приходил, — глухо произнёс отец.
— И что он сказал?
— Программу... составил. Бассейн, массаж... — он махнул рукой, и в этом жесте была такая безысходность, что Марина похолодела.
— Пап, это же хорошо. Тебе нужна реабилитация.
— Нужна, — он наконец повернулся к ней. Лицо его было серым, глаза потухшими. — Только... не здесь.
— Почему?
Он долго молчал, подбирая слова. Марина видела, как напрягаются мышцы его лица, как он борется с непослушным языком.
— Я... не хочу... быть обузой. Дорогой обузой.
— Пап, ты не обуза!
— Я знаю... сколько это стоит, — он кивнул на роскошный номер. — Костя... заплатил целое состояние. Чтобы... избавиться от меня.
— Что? Нет! Он хотел тебе помочь!
— Помочь? — в голосе отца впервые прорезалась злость. — Помочь — это быть рядом. Приехать. Поговорить. А это... откуп. Я ему... неудобен. Больной отец... не вписывается в его жизнь. Вот он и купил... себе спокойствие.
Марина открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри она думала то же самое.
— А ты, Маришка, — продолжал отец тише, — ты три месяца... со мной возилась. Не спала. Свою жизнь... на паузу поставила. И я видел... как ты устаёшь. Как плачешь... в ванной, когда думаешь... что не слышу. Мне было... страшно. Я боялся... что ты не выдержишь. Или возненавидишь меня.
— Никогда, — прошептала Марина, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.
— А теперь... я здесь. В золотой клетке. Красиво, дорого... и пусто. Медсёстры улыбаются... по инструкции. Врачи говорят... правильные слова. Но никому... не нужен я. Нужен клиент. Пациент номер... сорок три. Понимаешь?
Марина поняла. Она вспомнила, как сама кормила его с ложки, вытирая подбородок, когда он давился. Как делала упражнения, сгибая и разгибая его непослушную руку, подбадривая: «Ещё раз, пап, ещё разочек, молодец!»
Как читала ему вслух по вечерам — смешные рассказы Зощенко, которые он любил, и он пытался смеяться, и получалось криво, но это был его смех.
Как мама, превозмогая боль в сердце, приходила к нему, садилась рядом, брала за руку и молчала. Просто молчала, и этого было достаточно.
Здесь не было этого. Здесь были услуги. Профессиональные, качественные, безупречные. Но без любви.
— Я хочу... домой, — сказал отец. — Даже если это... будет дольше. Труднее. Я хочу... быть с вами.
Марина встала, подошла к отцу, опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои.
— Хорошо, пап. Хорошо. Я заберу тебя.
— Но Костя... он обидится.
— Я поговорю с Костей.
Она позвонила брату прямо из номера. Константин ответил не сразу — видимо, был на совещании.
— Марина? Что-то случилось?
— Костя, папа хочет домой.
Пауза.
— Как это «домой»? Он же только приехал. Ему нужно пройти курс.
— Ему нужно быть с семьёй.
— Маришка, я не понимаю. Я же всё оплатил! Лучшие условия, лучшие специалисты! Ты представляешь, каких трудов стоило туда пробиться? У них очередь на месяцы!
— Я понимаю. И я благодарна. Но папе там плохо.
— Плохо? — голос брата повысился. — Там бассейн олимпийских размеров! Массажисты с международными сертификатами! Меню составлено диетологом! Что ещё нужно?
— Нужно, чтобы его любили, а не обслуживали.
Константин замолчал. Потом вздохнул — тяжело, устало.
— Я думал... я думал, что делаю правильно. Что помогаю.
— Ты помогал. Просто... мы не то спасали.
— Значит, что? Всё зря? Деньги на ветер?
— Костя, — Марина посмотрела на отца, который следил за разговором напряжённо, — ты давно папу обнимал?
— Что?
— Когда ты в последний раз просто сидел рядом с ним? Не решал проблемы, не давал советов, не покупал что-то. Просто был рядом?
Тишина в трубке была красноречивее любых слов.
— Приезжай, — попросила Марина мягко. — Не через неделю, не когда освободишься. Сегодня. Сейчас. Это папе нужно. Не санаторий. Ты.
Константин приехал через четыре часа. Влетел в номер запыхавшийся, растрёпанный, совсем не похожий на успешного бизнесмена в дорогом костюме.
Он остановился на пороге, глядя на отца.
— Пап, прости.
Виктор Семёнович молчал.
Константин подошёл ближе, опустился на колени — так же, как недавно Марина — и уткнулся лбом в колени отца.
— Прости меня. Я думал... если куплю лучшее, то это и будет любовь. Я не умею... не умею иначе. Я привык решать всё деньгами. Думал, раз у меня получается зарабатывать, значит, это и есть моя помощь. А оказалось... я просто трус. Боялся увидеть тебя... таким. Слабым. Больным. Боялся не справиться. Вот и решил откупиться.
Рука отца, дрожащая, легла на голову сына.
— Дур... рак, — с трудом выговорил Виктор Семёнович, и в голосе его была такая нежность, что Марина отвернулась, вытирая слёзы.
Они забрали отца из санатория на следующий день. Администратор была удивлена («Но курс не пройден!»), врачи — озадачены («Это нерационально с медицинской точки зрения»). Константин молча подписал отказ и вывез отца в кресле к машине.
Дома Виктор Семёнович вздохнул с облегчением, увидев знакомый порог, потёртый диван, фотографии на стене. Мама заплакала от счастья.
Константин остался на неделю. Взял отпуск — впервые за пять лет. Он делал с отцом упражнения, неловко, но старательно. Возил его на процедуры в районную поликлинику. Читал вслух газеты. Просто сидел рядом, держа за руку.
Однажды вечером, когда отец уснул, Константин и Марина пили чай на кухне.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я всю жизнь думал, что главное — обеспечить семью. Дать всё самое лучшее. Но я понял... самое лучшее — это не вещи. Это время. Присутствие. Я столько потерял... Столько лет не был рядом. С папой, с мамой. С тобой.
— Не поздно исправить, — Марина коснулась его руки.
— Я буду приезжать. Каждую неделю. Обещаю.
И он сдержал обещание.
Виктор Семёнович шёл на поправку медленно, но верно. Не в роскошном санатории, а в обычной квартире, окружённый обычными, но любящими людьми. И это оказалось лучшим лекарством.
Вопросы для размышления:
- Как вы думаете, почему Константину было легче потратить огромные деньги на санаторий, чем просто приехать и быть рядом с отцом? Что мешает людям проявлять заботу напрямую, заставляя их "покупать" решение проблемы?
- Виктор Семёнович сказал, что чувствует себя "дорогой обузой" в санатории. Может ли забота, оказанная без личного участия и эмоциональной связи, причинить больше вреда, чем её отсутствие? Где проходит граница между помощью и откупом от ответственности?
Советую к прочтению: