Часть 10. Глава 118
Длинный больничный коридор был залит ядовито-белым, пронизывающим светом люминесцентных ламп. Он не лечил, а словно препарировал, выставляя напоказ каждую трещинку на линолеуме, каждую потёртость на стенах, пятнышко на халатах медработников. Он был безжалостно контрастным, уничтожающим полутона, и Светлана шла сквозь его поток, словно слепая. Отражённый от глянцевого пола, свет бил снизу, делая знакомые черты лиц коллег странными, почти гротескными.
Она не видела их, не слышала привычного гула отделения – перешептываний медсестёр, звона металлических лотков, приглушенных голосов и стонов из-за полуоткрытых дверей. В ушах стоял глухой, нарастающий гул, будто голову погрузили под воду, а внутри пульсировало, как набат, эхо слов Володарского. Его лицо – теперь скорее не начальника, а давнего коллеги, – уставшее, размытое внутренним конфликтом, вставало перед её внутренним взором с пугающей чёткостью. Она видела каждую морщинку вокруг глаз, обычно прищуренных в сосредоточенности, а сейчас широко раскрытых от беспомощности.
«Я откинулся на спинку стула, чувствуя страшную, всепоглощающую беспомощность. Вот он, момент истины. Я – врач, могу поставить диагноз, прописать лечение, прооперировать. Но здесь, в этой трясине криминальных отношений и первобытного страха, абсолютно бессилен. У меня нет связей в криминальных кругах. Отсутствуют рычаги давления и человека, который мог бы от лица Берёзки просто позвонить и сказать: «Шпон, отпусти мальчика, а то будет плохо». Это чужой, опасный мир, законы которого мне неведомы».
Он не произносил этого вслух, не смел. Но она, Светлана, которая за долгие годы научилась читать в глазах пациентов невысказанную боль, прочла это в его взгляде с первого мгновения. Почувствовала во время их беседы. Борис блестящий врач, талантливый хирург, честный, правильный человек. Его вселенная выстроена из логики, доказательств, протоколов и спасённых жизней, подчинена строгой иерархии медицинских протоколов.
Вселенная Шпона – это хаос, управляемый лишь тупой, животной силой, пьяным зудом и писаными в грязных подворотнях законами силы и унижения. Борис не мог ему пригрозить, «решить вопрос» или «поговорить по-мужски». Его арсенал был бессилен против первобытной грязи. Он мог лишь предлагать жалкие, пустые анальгетики словесного утешения, в правдивость которых Светлана поверить не могла при всем желании.
«Как бы там ни было, Семён вряд ли станет намеренно причинять ему вред. Может, он просто… решил таким образом на тебя давить. Показать, кто главный», – вспомнились слова Володарского. «Нет, – прошептала она себе под нос, настолько тихо, что это был лишь выдох, заточившийся между стиснутых зубов. – Он не «давит», а ломает. Всегда крушил то, что не мог понять, присвоить или потребить. А понять не способен ничего, кроме объёма своей собственной, кислой, как перегар, злобы».
Светлана вновь переключилась на Бориса. Вспомнила, как он физически отпрянул, откинулся на спинку своего врачебного кресла, сражённый не истерикой – её не было, – а ледяным, бездонным отчаянием, которое исходило от медсестры волнами. Видела, как его рука, привыкшая уверенно держать скальпель, с дрогнувшими пальцами потянулась к кувшину, как он налил ей стакан обыкновенной воды – этот универсальный, бессильный, жест стороннего наблюдателя, который констатирует, но не вмешивается.
В тот самый миг, когда он вышел, извинившись, по поводу срочного вызова, оставив её наедине с этим полным стаканом и гулкой, зияющей пустотой в груди, что-то внутри Светланы надломилось с тихим, окончательным щелчком. Оборвалось навсегда. Та женщина, что пришла сюда за советом, поддержкой, мужским словом, испарилась, как спирт с кожи. Её место заняло нечто иное, древнее и неумолимое. Мать-волчица, загнанная в самый дальний угол логова, почуявшая смертельную опасность для своего потомства. Животное, у которого отняли детёныша, и в котором теперь не осталось ничего, кроме инстинкта спасения и готовности разорвать глотку.
Она встала. Движения были резкими, но лишёнными всякой суеты. Не оглядываясь, быстро, тихо и решительно покинула кабинет заведующим отделением. Прошла мимо администратора Федора Ивановича, который поднял на неё удивлённый взгляд и что-то начал говорить. Звук его голоса не долетел до сознания медсестры, разбиваясь о непроницаемый колокол тишины, в который она была заключена. Берёзка просто шла, вырвавшись наконец из этой стерильной, бесполезной для неё теперь крепости под названием «клиника», и вдохнула полной грудью сырой, промозглый, отравленный выхлопами воздух свободы и неопределённости.
Пройдя около полусотни метров и остановившись посреди заснеженного сквера, она поняла разницу. Володарский был беспомощен, потому что искал инструменты, рычаги, связи в чужих, недоступных ему мирах. А у неё имелся только маленький набор инструментов: ярость и память, а ещё решимость женщины, готовой на что угодно ради своего ребёнка.
Светлана сделала несколько шагов к воротам, и вдруг почти у выхода с территории клиники её пронзило. Не мысль, а физическое ощущение – резкое, ясное, пронзительное, как электрический разряд дефибриллятора. Тело вспомнило раньше разума. Бумажка. Тот невзрачный клочок, вырванный из школьной тетради в клетку, смятый, с жирным коричневым пятном от чашки по краю и небрежными заломами. Ей было глубоко всё равно тогда, куда его девать.
Семён, в редкий момент почти трезвого здравомыслия – или, что более вероятно, в порыве желания поскорее отвязаться и свалить ответственность, – сунул его ей в руку через несколько дней после своего возвращения в Питер.
– На, держи. Мало ли что. Чтобы дите не потерялось, если что, а то будешь визжать.
Кривой, пляшущий почерк. Адрес, где он снял квартиру. Она почти выбросила его тогда, в порыве отвращения ко всему, что связано с бывшим мужем, но в последний момент, машинально, сунула куда-то, лишь бы бумажка не мозолила глаза, напоминая о существовании этого отвратительного человека. Запихнула и забыла начисто, умышленно вычеркнула из памяти вместе со всем, что связано с Семёном, как вырезают некротическую ткань.
Теперь эта забытая бумажка стала единственной тонкой нитью Ариадны в кромешном лабиринте её кошмара. Светлана резко выхватила из кармана куртки смартфон, включила приложение и вызвала такси. Добираться домой на общественном транспорте в этих обстоятельствах ей показалось непростительно долгим.
Весь мир сжался, сузился до одной микроскопической цели: домой. Немедленно. Дорога в такси слилась в одно сплошное, тоскливое пятно: белые хлопья снега на лобовом стекле, заснеженные улицы и дома, мелькающие и ослепляющие огни фонарей и фар. Медсестра молчала, сжимая и разжимая замёрзшие даже в перчатках пальцы, глядя в окно, но не вникая ни во что вокруг. Город плыл за стеклом, огромный, чуждый, безразличный, как живой организм, которому нет дела до мучительной боли одной его клетки.
Их с Артуром квартира встретила гробовой тишиной и безупречным порядком, который в этот раз показался Берёзке зловещим, неестественным. Слишком чисто и пусто. Без привычного хаоса, вносимого сынишкой: брошенного на диване рюкзака, разбросанных кроссовок, бубнежа переговоров с приятелями по интернету, доносящейся из-за его двери. Эта тишина была иной – она не успокаивала, а давила на уши, на виски, наполняла пространство незримой угрозой. Знакомые стены, милые безделушки, фотографии – всё это вдруг стало набором декораций, за которыми скрывалась пустота.
Берёзка, едва успев снять ботинки, чтобы не оставлять на полу грязные мокрые следы, кинулась к комоду в прихожей. Ящики, один за другим, с грохотом раскрывались, их содержимое – ворох счетов за коммуналку, зарядки от телефона, щётки для чистки обуви и одежды, катушки ниток, пуговицы, брелки – вываливалось на пол бесполезным, жалким хламом, символом упорядоченной жизни, которой вдруг не стало. Ничего. Затем – шкаф в комнате. Стёганое одеяло, постельное бельё, аккуратные стопки вещей… Берёзка перерывала всё, сметая предметы, обыскивая каждый карман.
Дыхание сбилось, становилось прерывистым, хриплым. Сухие глаза кололо. Отчаяние, холодное, липкое и неумолимое, как смола, уже начало заползать в душу, обволакивая последний островок надежды. Медсестра опустилась на колени перед грудой вещей из последнего, самого дальнего ящика, ощущая, как твёрдая опора мира уходит у неё из-под ног, и она словно падает в бездну.
«Господи, где же она? – прошептала Светлана пересохшими губами. – Куда я её засунула?!» Молодой женщине показалось, что в тот миг небрежности, в порыве отвращения она совершила роковую ошибку. И в этот миг полного краха, когда разум уже готов был сдаться, память тела, та самая, что отозвалась в клинике, снова подала тихий, но отчётливый сигнал. Не образ, а ощущение. Шероховатость старой клеёнки под подушечками пальцев. Утро. Спешка.
Тут, словно кто-то щёлкнул выключателем в темной, заваленной хламом комнате памяти, вспыхнул яркий, чёткий образ. Не мысль, а картинка, полная ощущений: утренний косой луч из окна, падающий на кухонный стол, резкий запах яичницы с колбасой, которую Артур так любит по утрам перед школой. Берёзка тогда стояла, опершись одной рукой о столешницу, жуя наспех бутерброд. Другая рука машинально потянулась в карман, нащупала там бумажку. Светлана достала её, развернула и сморщилась. Подвела ладонь к клеёнке – жёлтой, в мелкий сиреневый цветочек, недавно купленной на распродаже. Под её скользкий край, чтобы бумажка не потерялась, но и не попадалась на глаза, Берёзка и сунула смятый, ненавистный листок, мысленно отмахнувшись: «Разберусь потом».
«Потом» наступило сейчас. Медсестра вскочила с колен так резко, что в глазах потемнело. Она зацепилась за ножку стула, выдвинутого из-под стола во время беспорядочных поисков, чуть не грохнулась на пол, но, не обращая внимания на боль в голени, бросилась вон из комнаты, в сторону кухни, громко шлёпая обутыми в короткие носки ступнями. Клеёнка. Она лежала на месте, чисто вымытая и ровная, как всегда: Берёзка терпеть не могла, когда после еды что-то оставалось на кухонном столе: тараканы и муравьи ей были ненавистны. Руки Светланы слегка дрожали, когда она приподняла её край у самого бортика стола.
Листок был там. Всё тот же, с полустёртыми, пляшущими синими буквами шариковой ручки. Адрес, выведенный корявым, нервным почерком Шпона: Малая Балканская улица, дом 55 корпус 3. Юго-восточная окраина Санкт-Петербурга. Спальный район. Светлана достала смартфон и сделала снимок листка, чтобы больше никогда не потерять. Потом вызвала такси: пальцы, казалось, жили своей жизнью, когда вбивали адрес места назначения. «Машина будет через 7 минут». Семь минут. Вечность и миг одновременно. Берёзка не стала ничего брать с собой, кроме ключей, телефона и этой бумажки, которую на всякий случай сунула во внутренний карман куртки.
Дорога на Малую Балканскую, казалось, растягивалась, подчиняясь иным, искажённым законам времени. Город за окном постепенно сбрасывал с себя даже видимость благополучия. Панельные многоэтажки, эти гигантские заснеженные человейники, поставленные вплотную друг к другу, вырастали за окном одна за другой, сливаясь в унылый, серый монолит. Дом 55 корпус 3 оказался самым обшарпанным в этом безрадостном ряду: краска осыпалась, обнажая бетонную поверхность, в нескольких окнах вместо стеклопакетов по-прежнему виднелись деревянные рамы, оставшиеся с незапамятных времён. Подъездная дверь, когда-то чёрная, а теперь со ржавыми пятнами и облупившейся краской, была прикрыта. Светлана собралась сначала позвонить в квартиру по домофону, чтобы ей открыли, но потом решила этого не делать, а прислушаться.
Она остановилась, делая вид, что ищет что-то в недрах своей сумки. Через пару мучительно долгих минут дверь с скрежетом открылась, и из подъезда вышла худая, сгорбленная женщина. Бросив равнодушный взгляд на незнакомку, отправилась по своим делам. Дверь начала медленно захлопываться. Берёзка рванулась вперёд, просунула руку в сужающуюся щель и успела поймать её, прежде чем язычок замка с громким щелчком сошёлся бы с ответной частью. Сердце колотилось, перекрывая дыхание. Медсестра, словно тень, проскользнула внутрь.
В подъезде её обволок тяжёлый, сложный запах: сырость подвальных помещений, въевшийся в стены дух варёной капусты и тушёной рыбы, и едкий, химический шлейф дешёвого освежителя воздуха, смешанный с хлоркой. На стенах, как слои геологических пород, намечались годами клеившиеся объявления («Услуги экстрасенса», «Сниму угол», «Пропала кошка») и матерщина, выведенная жирным маркером. Криво висящая табличка «Лифт не работает» была лишь формальным подтверждением очевидного. Медсестра, подавив рвотный спазм, начала подниматься на седьмой этаж.
Каждый пролёт был испытанием. Ноги, не привыкшие к такой нагрузке после долгой смены, наливались свинцом, в груди кололо, дыхание рвалось хриплыми, короткими рывками. Она хваталась за обшарпанные перила, останавливалась на площадках, но не позволяла себе сдаться. Мысль о том, что Артур находится здесь, в этой вонючей, грязной многоэтажке, вдавливала в её жилы уколы адреналина, заставляя двигаться дальше.
Седьмой этаж. Грязный бетонный пол, испещрённый пятнами и царапинами, три одинаковые, облупленные двери. Квартира 53 – та, что в самом углу, вплотную к смердящему люку мусоропровода. Светлана несколько секунд просто стояла, прислонившись к стене напротив, пытаясь отдышаться, чтобы голос не дрожал и не выдал всю бурю страха и ярости, клокотавшую внутри. Потом, собрав волю в кулак, постучала, не обнаружив кнопки звонка. Стук вышел сухим, негромким, почти вежливым, но в гробовой тишине грязного подъезда прозвучал оглушительно.
Из-за двери донёсся невнятный шорох, потом – тяжёлые, шаркающие шаги, будто кто-то волочил ноги. Щёлкнули один за другим два тугих замка – верхний и нижний. Дверь отворилась нешироко, упираясь в туго натянутую цепь, и в щели мелькнул мутный глаз. Затем цепь с лязгом сбросили, и железная преграда со скрипом ржавых петель распахнулась полностью.
На пороге, заполняя собой весь проем, стоял Шпон. Он казался ещё массивнее и бесформеннее, чем в её памяти. Лицо одутловатое, землистое, с сеткой лопнувших капилляров на щеках и бугристом носу. Глаза – мутные, с желтоватыми, нездоровыми белками, в которых не читалось ничего, кроме скучающей злобы. На нём была застиранная до дыр серая майка и мятые тренировочные штаны. От него, как из помойного ведра, пахло перегаром, потом, немытыми носками и чем-то кислым, забродившим.
Уголовник тяжело, с присвистом дыхнул на Светлану, обдавая тошнотворной вонью, и усмехнулся одной стороной рта, обнажив потемневшие зубы.
– О, явилась, не запылилась. Чё припёрлась? Чё те надо? – его голос был хриплым, глухим, прокуренным.
Светлана не отступила ни на шаг, не сморщилась. Она вглядывалась в полутьму коридора за его спиной, пытаясь разглядеть хоть какой-то признак присутствия сына.
– Где Артур? – спросила она, и её голос, вопреки ожиданиям, прозвучал резко.
Шпон фыркнул, и его живот заколыхался под тонкой тканью майки.
– Тихо ты, чё орёшь? Заходи внутрь, истеричка, – проворчал он, отступая вглубь прихожей и жестом, широким и небрежным, приглашая её войти. Жест был не просто небрежным, а ещё оскорбительно-покровительственным, словно впускал в свои владения надоедливого щенка. Граница его территории обозначалась этим взмахом руки.
Светлана протиснулась мимо Шпона, прижимаясь к стене, чтобы не коснуться его пропахшего потом тела. И сразу же, как погружение в стоячую, гнилую воду, её накрыл тяжёлый, густой и сложный запах: немытого тела, прокуренной одежды, прокисших объедков на тарелках в раковине, сладковатой вони забродившего пива и едкого, въедливого перегара. В квартире воняло, как в самом дурном бомжатнике. При этом царила гнетущая, настороженная тишина.
Берёзка окинула взглядом крошечную комнату, которую можно было охватить одним взглядом: заваленный пустыми бутылками из-под пива, банками от консервов; диван, застеленный какой-то грязной тряпкой вместо простыни; в углу, у балконной двери, гора какого-то барахла. На кухонном подоконнике, валялась пустая, смятая пачка дешёвых сигарет. Ни звука, ни движения, никаких признаков присутствия мальчика.
– Куда ты дел моего сына? – повторила Светлана, поворачиваясь к бывшему мужу всем телом. Внутри всё, до последней жилки, сжалось в один ледяной, тяжёлый ком, готовый сорваться в бездну паники. Шпон медленно, с явным удовольствием от производимого эффекта, прикрыл входную дверь. Раздался отчётливый, громкий щелчок замка – звук, отрезающий путь к отступлению. Потом он обернулся к ней, и на его одутловатом лице расплылась самодовольная, пьяная усмешка, полная глумливого превосходства и ожидания страха.
– Да всё с ним в порядке, не ори ты, – он мотнул лохматой головой в сторону дальней двери, ведущей в спальню. – Я ему немного пивка налил. Пусть пацан привыкает ко взрослой жизни. Мужиком растёт, а не маменьки сынком.
В ответ Светлана только скрипнула зубами. Глаза её потемнели, стали почти черными. Она понимала каждым нервом, инстинктом матери, закалённым в борьбе за Артура, что спорить, кричать, устраивать сцену с Семёном сейчас не просто бесполезно, но и смертельно опасно. Он пребывал в том самом состоянии, когда логика, стыд и остатки человечности окончательно отключаются, а на их место приходит тупая, агрессивная упертость пьяного мужлана. Нужно было увидеть Артура своими глазами, оценить его состояние – только тогда можно принимать решение.
Не говоря больше ни слова, Светлана прошла в дальнюю комнату и раскрыла дверь. На узком продавленном диване, застеленном рваным покрывалом, лежал Артур. Он был в той же школьной форме, только рубашка вылезла из брюк, а свитер скомкан и задрался, открыв бледную кожу. Одна рука беспомощно свесилась на пол, вторая была закинута под щеку. Мальчик спал. Но это был не здоровый сон уставшего ребёнка, а тяжёлое, беспробудное, алкогольное забытьё. Рот чуть приоткрыт, дыхание тяжёлое. Лицо, обычно такое живое, озорное, с ясными глазами, теперь казалось чужим, размякшим, со сглаженными чертами, будто его вылепили из воска и оставили на солнце.
Светлана замерла на пороге комнаты. «Я ему немного пивка налил…» – звучало в ушах ядовитым эхом. Она медленно, почти не дыша, сделала шаг внутрь, превозмогая тошноту от вони, и принюхалась сознательно, профессионально, как это делала у постели больного. Запах был сложный, сладковато-тошнотворный. Сразу стало понятно, что Шпон соврал: мальчик отравился коктейлем из алкогольных напитков. Её сына не просто «угостили» или «дали попробовать». Его умышленно напоили.
По телу Светланы прошёл не жар, а холодный, беззвучный, всепроникающий гнев, сковывающий мускулы и заостряющий восприятие. Она наклонилась, чтобы разбудить сына, осторожно, но настойчиво коснулась горячей ладони.
– Артур, – прошептала Берёзка, вкладывая в шёпот всю силу своего спокойствия. – Артур, вставай, сынок. Мы уходим. Сейчас же.
Он пробормотал что-то невнятное заплетающимся языком, слабо дёрнулся и отвернулся лицом к стене, ещё глубже погружаясь в алкогольное забытьё, в ту зону, откуда его сейчас было не вытащить без медицинских препаратов. В этот самый момент, когда медсестра поняла, что быстро и тихо вывести ребёнка из такого состояния не получится, раздался стук в дверь – глухой, тяжёлый, мерный грохот. Стучали не костяшками, а чем-то твёрдым, наверное, кулаком или носком ботинка.
Светлана застыла в неловкой, полусогнутой позе над телом сына, превратившись в слух. Из главной комнаты донеслось знакомое шарканье стоптанных тапочек Шпона по линолеуму, его хриплое, что-то себе под нос бормочущее «Щас, щас открою!». Потом – металлический скрежет раскрываемых замков, и, наконец, протяжный, жалобный скрип открывающейся двери.
– А, пришли, – раздался голос Шпона, и Светлану пронзило: в нем не было ни капли прежней пьяной наглости. Он звучал подобострастно, подобранно, даже как-то деловито. – Заходите, проходите.
Ледяное, почти клиническое любопытство на секунду пересилило животную осторожность. Кто? Зачем? Что значит «пришли»? Берёзка выпрямилась, ощущая, как спина заныла от напряжения, и бесшумно, ступая на цыпочках, подошла к приоткрытой двери. Ей открылся вид на основное пространство большой комнаты.
В квартиру вошли двое мужчин. Первый был широкий, почти квадратный в плечах, казался вытесанным из каменной глыбы. На нем был дешёвый, но кричаще новый спортивный костюм темно-синего цвета, натянутый на массивное, неповоротливое тело так, что казалось, вот-вот лопнут швы на плечах. Лицо напоминало грубую работу плохого плотника: вырубленное топором из сырого, узловатого дерева. Плоское, с тяжёлыми, широкими скулами, оно почти не имело рельефа. Глазки – маленькие, глубоко посаженные черные щёлочки, будто просверленные дрелью и ничего не выражающие. Шеи как таковой не было – мощная голова сидела прямо на туловище. Волосы – короткая, колючая, неравномерно подстриженная щетина цвета грязного асфальта после дождя. Он стоял, расставив ноги, и молча, медленно оглядывал обстановку. Руки, толстые, как окорока, с короткими, словно обрубленными пальцами, висели неподвижно вдоль тела. На мизинце левой руки тускло, грязным жёлтым огоньком, блеснул дешёвый, потёртый перстень-печатка.
Второй был его полной противоположностью. Ниже почти на голову, тоньше в кости, он двигался с ленивой, почти кошачьей грацией большого хищника, которому в данную секунду скучно, но инстинкты начеку. Его лицо было длинным, с острым, словно выточенным из старой, пожелтевшей слоновой кости подбородком. Тонкие, бескровные губы были плотно сжаты в узкую ниточку. Нос – с большой горбинкой, будто когда-то сломанный и сросшийся кое-как, придавал лицу хищный, горбоносый профиль. Но главное – глаза. Светлые, почти прозрачные, серо-стальные. Они не выражали ровным счетам ничего: ни злобы, ни любопытства, ни усталости, ни даже обычного человеческого презрения к окружающей грязи. Просто смотрели и фиксировали, запоминали.
На нем была поношенная кожаная куртка, наброшенная поверх тёмного свитера, и простые тёмные джинсы. Он не стал проходить вглубь, а засунул руки в карманы куртки и прислонился к проёму, полностью контролируя единственный выход. Никакой фальшивой бравады, никаких показных угроз от них не исходило. Их молчание, абсолютная собранность и манера занимать пространство казались страшнее любых криков и размахиваний руками. Это была тихая, уверенная в себе опасность.
– Ну что, Шпон, – произнёс тот, что в куртке. Голос его был неожиданно тихим, сипловатым, похожим на скрип ржавой петли. Он даже не повернул голову в сторону Семёна, его стальные глаза продолжали методично скользить по стенам, углам, окну, будто выискивая опасность. – Готов?
– Да я… в общем, почти, – проговорил Шпон, и Светлана с острой, физической тошнотой уловила в его сиплом голосе знакомые, рабские нотки заискивания. Те самые, что звучали, когда он выпрашивал у неё деньги на «крайне важное дело». – Только вот… – он кивнул в сторону спальни, и его мутный взгляд на мгновение поймал Светланин, мелькнувший в щели. Он не удивился, не испугался. Его лицо лишь злорадно сморщилось, как у ребёнка, который подстроил пакость. – Мамаша припёрлась. Не вовремя, блин.
Квадратный мужик, тот, что в спортивном костюме, медленно, как башня танка, повернул свою тяжёлую голову. Его щёлочки-глаза, казалось, даже не сфокусировались, а просто остановились на дверном проёме.
– Мамаша? – переспросил тот, что в куртке, не меняя своей небрежной позы у двери. Однако в его сиплом, ровном голосе появилась едва уловимая, леденящая душу нотка заинтересованности. – Это проблемы, Шпон. Ты говорил – всё сделаем тихо, чисто. Без свидетелей.
– Муха, братан, она сама! Я её не звал, честно! – затараторил Шпон, и его голос заметно задрожал, выдавая животный, низменный страх перед этими двумя. – Припелась, скандалит. Я её выгоню щас!
Стальные глаза медленно, неспешно, словно нехотя, перевели свой бесстрастный взгляд со Шпона на то самое место, где стояла Берёзка.
– Выходи-ка, мамаша, – приказал он всё тем же тихим, скрипучим голосом. – Познакомимся. А то неудобно как-то… дела обсуждать, когда ты там уши греешь. Не по-людски.
Светлана почувствовала, как каждый мускул в теле натянулся до предела. Позади, в душном закутке, тяжело, с хрипом дышал её опоенный, беспомощный сын. Впереди, в нескольких шагах – трое. Один – жалкий, трусливый мутант, а потому вдвойне непредсказуемый и опасный в своей желании выслужиться. Двое других – сама воплощённая бандитская угроза. Мир Бориса Володарского с его стаканами воды, профессиональными советами и надеждой на систему остался где-то в другой, параллельной, наивной вселенной. Здесь правила диктовали они.
Медсестра сделала глубокий, шипящий вдох, наполняя лёгкие вонючим воздухом, сжала кулаки и шагнула из комнаты. Не робко, не крадучись, а твёрдым, чётким шагом выдвинулась на середину большой комнаты, остановилась и подняла голову, встречая бездушный, стальной взгляд. Муха принялся неспешно её рассматривать.
– Ну что, Шпон? Объяснишь, кто гостья?
– Да это… бывшая моя, Светлана, – затараторил Семён, топчась семеня на месте. – Мать Артура. Сама припелась, я не звал, гадом буду!
Муха не отводил глаз со Светланы. Его внимание было абсолютным и унизительным.
– Кем работает твоя бывшая жёнушка? – спросил он с той же каменной неторопливостью.
Шпон, почуяв в вопросе не простое любопытство, а некий практический интерес, оживился, как шакал, унюхавший добычу.
– Медсестра она. В больнице, в неотложке».
Муха медленно, будто обдумывая сложную формулу, кивнул. В его бесцветных, водянистых глазах что-то щёлкнуло, метнулась быстрая искорка расчёта. Не эмоции – а холодная оценка полезности.
– Это хорошо. Значит, с нами поедет.
Ледяная волна, тонкая и острая, как лезвие, прокатилась по спине Светланы от самого основания черепа до поясницы. «Медсестра». Она поняла мгновенно. Её профессия, навыки кому-то понадобились. Это была не просьба, а механическое включение её в их грязный план на правах расходного инструмента.
– Я с вами никуда не поеду, – сказала она, глядя прямо в эти стальные, ничего не отражающие глаза. – Куда бы вы ни собирались.
Муха не изменился в лице. Ни одна мышца не дрогнула. Он, казалось, даже не услышал отказа, как не слышишь писка мыши под колесом грузовика.
– А ты про пацана своего не забыла? – спросил хмуро, почти буднично, делая небольшую паузу для осмысления. – А то смотри… как бы чего не случилось. Пока нас не будет. Он ведь… не в форме.
– Ты мне не угрожай, – скрипнув зубами, выдохнула Светлана. Внутри всё горело ярким пламенем, но страх перед этими двумя уродами был теперь меньше животного, всепоглощающего ужаса за сына, оставленного с спальне. – Я тебя не боюсь.
Муха наконец-то изменил выражение лица. Уголки его тонких, бескровных губ поползли вверх, но улыбки, даже самой кривой, не получилось. Вместо неё нарисовалась грязная, циничная, откровенно презрительная усмешка, обнажившая ряд жёлтых, неровных зубов.
– Мне не надо, чтобы боялись. Я добрый, белый, пушистый. Короче, слышь сюда, – его голос снова стал тяжёлым, глухим и не терпящим возражений. – Поедешь с нами. Пацан твой побудет тут. Вернёмся – заберёшь и чеши отсюда на все четыре стороны. Понятно?
Светлана не ответила. Муха воспринял её молчание как должное – не согласие, а смирение с неизбежным. Мотнул головой в сторону кухни – тёмного, заваленного грязной посудой и пустыми банками пространства, откуда тянуло запахом плесени.
– Шпон, пошли, об кашляем кое-чего, – бросил он, уже поворачиваясь. – Бурый, присмотри за лепилой.
Шпон, как прижавший уши щенок, кивнул и засеменил за ним, стараясь не отставать. Бурый остался в комнате, прислонившись к косяку, загораживая выход. Его маленькие, невероятно подвижные глазки, похожие на бусинки, бегали по Светлане, по комнате, по ширме, будто он мысленно просчитывал углы, расстояния и варианты развития событий, готовый в любой момент превратиться из наблюдателя в исполнителя.
Берёзка, сделав вид, что полностью игнорирует его, повернулась и снова прошла в спальню. Там опустилась на колени рядом с диваном, где в неестественной позе спал Артур. Сердце разрывалось на части от бессилия и боли. Его лицо, освещённое тусклым светом из грязного пыльного окна, казалось таким детским, хрупким и беззащитным. Светлана осторожно, ладонью, привыкшей измерять температуру, положила руку ему на лоб – кожа пылала сухим жаром. Потом стала нежно проводить по спутанным, темным волосам, мягко, как водила ладонью по его головке, когда он был маленьким и болел корью.
Мальчик что-то пробормотал во сне, губы дрогнули, словно пытаясь сложиться в слово «мама», но сознание не вернулось, – его удерживал тяжёлый наркоз дешёвого алкоголя. Слёзы были готовы пролиться, но Берёзка с трудом их сдержала. Плакать сейчас нельзя. Не при тех упырях. Не перед сыном.
Она сидела так, не ощущая времени – может, минуту, а может, десять, – слушая сдавленный, неразборчивый гул мужских голосов из кухни. Голос Мухи звучал ровно, без интонаций, голос Шпона – прерывисто, заискивающе. Потом шаги. Семён вернулся один. Он был бледен, как больничная простыня, и вся его нагловато-пьяная уверенность, напускная наглость -то испарились, оставив лишь скорлупу страха. В его бегающих глазах читалась глубокая встревоженность, даже паника, но Светлана с первого взгляда поняла – боялся он не за неё и не за Артура. Он трясся за свою шкуру.
Светлана подняла на него взгляд.
– И куда вы собрались? – спросила тихо.
Шпон мотнул головой в сторону двери, старательно избегая взгляда бывшей жены.
– На месте все узнаешь. Там… разберёшься. Пошли, короче, – голос его звучал глухо, придушенно, почти покорно. Это был уже не хозяин положения, а мелкая, перепуганная сошка, получившая чёткий приказ и боявшаяся его нарушить.
Он отвернулся и засуетился, натягивая поверх грязной майки потрёпанную, выцветшую ветровку. Светлана перевела взгляд на сына. Увезти его сейчас, вынести на руках в этом состоянии под пристальным, тупым взглядом Бурого и острым Мухи было абсолютно невозможно. Дикое, неконкретное предложение главного бандита, его «условие» оставляло лишь призрачную, зыбкую надежду. Соломинку, брошенную утопающему. Она должна была сделать выбор между немедленной катастрофой – попыткой сопротивления здесь и сейчас, – и отсроченной катастрофой с крошечным, призрачным шансом выиграть время, понять, что происходит, и, может быть, спасти сына.
Медсестра наклонилась к самому уху Артура.
– Я скоро вернусь, сынок, – прошептала она так тихо, что это был лишь тёплый выдох. – Держись. Ты сильный. Мамочка за тобой обязательно придёт.
Потом встала. Ноги были ватными, предательски подкашивались, но держали. Она вышла из спальни. Бурда тут же оторвался от косяка, выпрямился во весь свой невысокий рост, насторожившись, как сторожевой пёс. Муха стоял уже в дверном проёме кухни, докуривая сигарету. Он посмотрел на медсестру через струйку дыма, выпустив её в сторону закопчённого потолка и коротко кивнул, бросив окурок на пол и раздавив его каблуком.
– Валим.
Светлана ничего не сказала. Она наклонилась, подняла свою простую сумку с пола и сделала первый, самый тяжёлый шаг к выходу. Шаг в неизвестность, в кромешную тьму, оставляя здесь самое дорогое, что у неё есть.