ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРИБАЛТИКА
ПЕРЕДИСЛОКАЦИЯ
Нам дороги эти Позабыть нельзя!
Л.Ошанин
В июне полосу обороны заняли, сменив нас, УРы (ук репленные районы), а наша дивизия получила приказ перебазироваться на другой участок фронта. Куда - нам, естественно, не сказали.
На марш батальон выступил из Заборовье поутру 9-го июля и, пройдя 28 км через Загривье, Радовели, достиг Гостицы. 10-го июля мы проходили через город Сланцы. На окраине этого совершенно разрушенного города мы стали свидетелями драматического события. На большой поляне между домами и лесом была сооружена виселица, возле которой сгрудилась толпа человек в триста.
Брат вешал брата. Командир партизанского отряда казнил родного брата, который служил полицаем у немцев. Зрелище угнетало. Почему-то сосало под ложечкой. Стоявший неподалеку старик со сморщенным печеночного цвета лицом раздумчиво вполголоса произнес:
- А ить это безморально.
Удивительно простое определение "безморально" прояснило мне происходящее: справедливо, что предатель наказан, но зачем это было делать брату.
Марш на Кингисепп был изнурительным. Солдаты засыпали- на ходу. После привалов их приходилось пересчитывать: некоторые забирались в канавы и спали мертвецким сном.
11-го июля к вечеру батальон прибыл на станцию Кингисепп. В сумерках без суеты по-деловому загрузились в вагоны, в те самые красные теплушки, что были ещё при царе и которые вмешали 40 человек или восемь лошадей.
В наступившей темноте поезд тронулся к Ленинграду. 12-го мы были в городе, смотрели на развалины. Особенно расходиться было нельзя. С минуты на минуту ждали отправления.
На рассвете 13-го миновали Дно и прибыли на станцию Порхов. Бодрил утренний холодок, вставало из-за леса в ясном небе солнце. Выгружались быстро, опасаясь бомбежки.
Наш саперный батальон разместился на окраине города в частных домах. Политработники провели построение части с вручением наград за бои на Нарве. Мы с Баталовым получили ордена "Красной звезды". Ефрейтор Рутковский получил орден "Славы 3-й степени". Награды получили многие из оставшихся в строю после боев на Нарве. Отмечали награждение кто как мог. Некоторые успели перезнакомиться с местными жительницами и праздновали в домашней обстановке.
В течение двух дней готовились к длительному походу с уже возможным отрывом от обоза и возможным быстрым вводом в бой. Теперь 377-я СД была в резерве 3-го Прибалтийского фронта.
16-го июля совершили первый после железной дороги большой переход - 36 км до селения Броды. Дальше прошли Сады, Озеро и другие селения. Двигались преимущественно большаками - широкими грунтовыми дорогами, местами укрепленными песчано-глинистой смесью или гравием, щебнем. Местность здесь ровная. Обширные луга с духовитым разнотравьем перемежались с массивами смешанного леса, где ель и сосна соперничали в росте с осиной и березой. Во множестве встречались болота и болотца, через которые на большаках были насыпаны дамбы. Часто встречались реки, речушки, ручьи и озера, доставлявшие нам немало хлопот. То и дело какой-то из саперных взводов спешно направлялся ремонтировать очередной мост или наводить переправу.
Вне дорог - это лесисто-болотистая и луговая местность, весьма трудно проходима, а местами и вовсе непроходима.
Однажды наш взвод ремонтировал старый ещё довоенной постройки деревянный МОСТ АЛИНОЙ “примерно метров шесть. У моста были выбиты береговые опоры и частично разрушен настил. Ремонт не задерживал движения пехоты. Рядом был брод, и, кроме того, мы навели две пещеходные кладочки. Работа подходила к концу, когда подъехал дивизионный инженер подполковник Русанов, а ещё через несколько минут у моста остановился "Виллис", из которого вышли два генерала. Один - седой с одутловатым сердитым лицом генерал-лейтенант, а второй - чернявый средних лет бравого вида генерал-майор. Кто они были по должно сти, я не знал. Подполковник Русанов отрапортовал. Генерал-лейтенант небрежно козырнул в ответ, немного прошелся и остановился у края моста. В это время в колонне образовался разрыв между частями. В разрыве к броду по дошли двое: молоденький лет двадцати старшина и такая же, если не моложе, девушка-связистка в звании старший сержант. Я невольно загляделся на эту пару. Они шли по кладочке гуськом, держась за руки. Девушка шла впереди. Лица их излучали счастье, губы непроизвольно улыбались, глаза сияли. Такая любовь светилась и в ней и в нем, что даже становилось не по себе. - Это ещё что? - загремел вдруг генерал-лейтенант, взглянув на пару. - Вам что здесь, бульвар. Нашли место хаханьки разводить. Ах, ты...
И он очень грязно обозвал девушку, а затем обложил тяжелым матом старшину.
Не могу забыть изумленное, искривленное в отчаянии пылающее лицо связистки и дико выпученные глаза старшины. Девушка вырвала руку из руки спутника и побежала, неестественно размахивая руками. Старшина застыл в неудобной позе, стараясь стать смирно.
Подошедшие следом солдаты новой части увлекли с собой старшину, заполнили брод, кладочки, дорогу, закрыв бегущую девушку.
Стыд и гнев охватили меня. Наверное, вид у меня был нехороший. Подполковник Русанов сделал шаг, закрыв меня, и, не повернув головы, вполголоса приказал:
- Лейтенант, проверьте крепление прогонов к опорам.
И я спустился под мост.
Вскоре по своей небрежности я сам стал участником неприятной истории. Во время одного из утренних привалов я встретился с Савой Салуном, и мы с ним решили пройти немного вместе. Шли мы в колонне его 1249-го полка. Моросил дождик, и на мне была плашпалатка. Погово рив с Салуном, я ускорил шаг, обгоняя полк. Впереди полка в легкой пролетке ехал его командир - гвардии полковник. Рядом с ним сидела белокурая девушка, попавшая в полк из недавнего пополнения. Неприятно было видеть, что старший офицер на высоком посту так откровенно демонстрирует свою наложницу. Считая, что едущий ко мне спиной подполковник меня не замечает, я в нескольких шагах слева обогнал пролетку и...
- Стой! - раздался сзади неистовый крик.
Я остановился и обернулся. Ко мне бежал подполковник, размахивая кулаками.
- Почему не приветствуешь?! - рявкнул он и с силой размахнулся кулаком мне в лицо. Я успел перехватить его руку у самой щеки. Если б такой удар достиг цели, то я бы долго ходил меченным.
- Вы на офицера замахнулись, - выдавил я, вспомнив, что на мне плашпалатка и не видно погон.
Я держал его руки, прижав их к себе, и чувствовал, что более не могу. Подполковник был сильнее меня. Ниже ростом, он упирался головой мне в подбородок. С него капал пот, едко разило водкой и табаком. Он вырывался и, матерясь, крикнул командиру взвода автоматчиков, следовавшему за пролеткой:
- Взять его, взять его!
Лейтенант, хорошо знавший меня, не спеша подошел к нам с двумя автоматчиками, явно чувствуя себя неловко.
В этот момент с нами поравнялась обходившая колонну слева видавшая виды фронтовая полуторка. Машина при тормозила, и молодой водитель-ефрейтор, перегнувшись через своего пассажира, крикнул мне:
- Прыгай, земляк!
Я резко оттолкнул подполковника и вскочил на под ножку полуторки, уцепившись за рамку открытого стекла дверцы. Машина рывком двинулась с места, так что у меня слетела пилотка. Теперь я разглядел, с кем ехал. Пасса жиром был пожилой майор, которому эта история явно не нравилась, и он морщился.
- Москвича сразу видно, - удовлетворенно сказал ефрейтор. - Ты откуда? С Трехпрудного, - понял я его вопрос.
В Трехпрудном переулке в центральной части Москвы жил мой институтский товарищ Виктор Дженеев, и я часто бывал у него.
- Товарищ майор! - радостно закричал шофер. - Да Вы знаете, что такое Трехпрудный? Это же Глазная, ТЮЗ, Маяковка, "Аквариум”, улица Горького, да все там рядом. Это же самая-самая Москва.
- Чего он бросился на тебя? - обратился он ко мне и сам ответил: - Да он же пьян, за километр видно.
- Тормозни, - попросил я, когда машина обходила саперный батальон. - Спасибо, друг!
- Держись, земляк, - крикнул шофер. - Москвич нигде не пропадет!
Старшина выдал мне новую пилотку, не расспрашивая о пропавшей.
На другое утро перед маршем я проходил возле штаба дивизии, где стояли в "кружок" все три командира полка. Видимо, комдив вызвал. Я четко поприветствовал их, на что двое ответили, а подполковник, участник вчерашнего происшествия, сделал вид, что не заметил меня. Продолжения у этого эпизода не было.
26-го июля мы прошли Пушкинские Горы. Здесь все свидетельствовало о недавнем бое. Идшее на запад шоссе между стеной Святогорского монастыря и оврагом было взорвано. Зияла огромная воронка диаметром порядка 12 м и глубиной 6-8 м. На уцелевших деревьях страшными гирляндами висели внутренности разорванных взрывом лошадей. Могила Пушкина была завалена грубыми досками, вокруг валялись груды камней. Мы не задерживались здесь и в этот же день достигли пункта Карманово.
С 21-го по 24-е июля батальон совершал ежедневно большие переходы, не зная пункта назначения. Люди устали. Донимала нехарактерная для этих мест жара. Все напряженно ждали привала, воды. В долине реки Синей, которую мы пересекли, стоял удушливый трупный смрад, тягостно действующий на весь личный состав. Особенно тяжело было солдатам, которые шли в полном походном снаряжении. Каждый нес карабин с 30 патронами в подсумках или автомат с двумя запасными дисками. На ремне, а иногда в вещмешке имелись две ручные и одна противотанковая гранаты. В парусиновой сумке, одетой через плечо, находился противогаз. В вещмешки хранились личные вещи, смена портянок, индивидуальный пакет и двухдневный сухой паек "НЗ" (неприкосновенный запас). Некоторые ещё несли инструмент - большую лопату или топор. Много хлопот доставляла шинель. Она служила солдату как пальто, плащ, ковер, постель, даже скатерть, так что без нее ни шагу. В обозе шинель не оставляли, так как обозы отставали. Шинель носили в виде скатки, которая делалась так: шинель расстилалась как ковер, а затем скатывалась по длинной стороне в тугой рулон, концы которого перевязывались вместе. Внешне скатка похожа на хомут. Одевалась она через плечо, существенно увеличивая нагрузку солдату. Непросто было устраивать ночлег. Обычно спали в канавах, кюветах. Дело в том, что немецкие легкие самолеты бросали ночью кассетные бомбы вдоль дорог и обстреливали их из пулеметов. Саперы немедленно придумали надежный способ ночлега, копали щели сантиметров 80 глубиной, на дно клали сено или лапник, накрывали эту подстилку плашпалаткой, ложились по двое, укрываясь шинелями. Ночи, несмотря на жаркие дни, были холодными. Как ни следили младшие командиры, старшины, командиры взводов, у солдат исчезали гранаты, запасные патроны, диски, противогазы. Таял и НЗ. Появились отстающие: кто ногу натер, у кого кровь носом пошла, кто-то распорол руку о сук. Но по незыблемому воинскому правилу после каждого привала место стоянки тщательно проверялось, чтобы не оставалось никаких следов пребывания людей. Съестных продуктов, естественно, не оставалось. Остальное - консервные банки и прочее - закапывалось в укромном месте и маскировалось. Этот порядок соблюдался свято. После ухода подразделения не оставалось никаких явных улик о роде войск и количестве людей.
26-го июля 377-ая СД вошла в состав 118-го стрелкового корпуса 1-ой Ударной армии. В ожидании приказа на вступление в бой дивизия вела соответствующую подготовку. Саперный батальон дислоцировался у селения Манухнава. Командиры проверяли экипировку личного состава, обращая внимание на главное: состояние оружия и шанцевого инструмента. К отсутствию гранат и НЗ не придирались. В противогазные сумки старались не заглядывать (обычно противогаз был выброшен, и в сумке лежали нехитрые солдатские пожитки).
30-го июля сделали переход к населенному пункту Крамково, имея задачу достичь 1-го августа Мисо. Однако 1-го августа сумели выйти к селению Ароти, что в 15 км восточнее Мисо. Здесь был передний край.
С 9-го июля по 1-е августа 1944 года, то есть на протяжении 24 дней 440-й отдельный саперный батальон в составе 377-ой СД совершил передислокацию от Заборовье на р. Нарве до Ароти у юго-восточной границы Эстонии, преодолев 722 км, в том числе 392 км походным порядком и 330 км по железной дороге. Пешие переходы заняли 11 дней (без дневок), составляя по 27-55 км, в среднем 36 км в день. По прямой же линии перемещение с севера на юг составило всего лишь 180 км. Коэффициент полезного действия нашей передислокации был невысок, но в это время части дивизии приняли пополнение прямо на ходу, провели некоторую подготовку личного состава, особенно новичков, к предстоящим боям.
В период передислокации изменилось мое служебное положение: к Ароти я пришел уже командиром роты. Подробности повторного вступления в эту должность я не припоминаю.
НА СТЫКЕ ТРЕХ РЕСПУБЛИК
Кто хоть однажды видел это, Тот не забудет никогда.
М.Матусовекий
17-го июля 1944 года 3-й Прибалтийский фронт под командованием генерал-полковника И.И.Масленникова начал разгром Псковско-Островской группировки немецко-фашистских войск и, продвинувшись к западу на 40-150 км, вышел к исходу 31-го июля к новому оборонительному рубежу противника, известному под кодовым названием "Линия Ма-риенбург" или просто "Мариенбург".
Эта линия протягивалась на 126 км от Псковского озера на юго-запад вдоль реки Обтехи и вдоль построенной оккупантами в 1943 году железной дороги Лийвамяэ Купрово через Изборск, Паниковичи, Лауру (Лавры), Алуксне, Ситу (20 км восточнее Гулбене). Южнее Лауры рубеж проходил по западному берегу долины р. Педедзе. Глубина этой оборонительной полосы составляла 1,5-2 км, местами вдоль шоссейных дорог 3-4 км. В систему обороны входили четыре ряда траншей, 1-2 ряда колючей проволоки, местами противотанковые рвы и минные заграждения. Перед защитными сооружениями было создано сплошное голое пространство, также начиненное минами. На удобных господствующих высотах немцы построили оборонительные узлы с хорошо налаженной системой огня.
Оборону занимала 18-я армия немецкой группы войск "Север", задачей которой было задержать, чего бы это ни стоило, советские войска, не допустив их вхождения в Прибалтийские республики. Гитлер усилил командование группы "Север", поставив 23-го июля во главе ее генерал-полковника Ф.Шернера, известного своей твердостью, жестокостью и умением организовать сильное сопротивление, избегать "котлов".
Измотанные в кровопролитных наступательных боях войска 3-го Прибалтийского фронта не смогли с ходу преодолеть рубеж "Мариенбург". По решению Ставки фронт прекратил наступление и начал десятидневную подготовку для прорыва немецкой обороны и дальнейшего продвижения в Прибалтике. Готовясь к наступлению, командование фронтом решило одновременно провести частную операцию по преодолению линии "Мариенбург". 1-я Ударная армия получила задачу прорвать оборонительную полосу немцев на отрезке Лаура - Печоры. К этой задаче была привлечена взятая из подвижного отряда армии наша 377-я СД.
В 10 км к юго-западу от деревушки Ароти, где 1-го августа сосредоточились передовые части дивизии, у селения Бабино соединялись границы трех республик: России, Латвии и Эстонии. На северо-северо-восток, несколько восточнее Изборска, проходила граница Эстонии и РСФСР (до 16 января 1945 г.), на запад в субширотном направлении протягивалась граница между Эстонией и Латвией, и к югу от Бабино почти меридионально располагалась граница между Латвией и Россией.
Штаб, спецслужбы, тылы дивизии разместились километрах в 15-20 к юго-востоку от Ароти в районе селений Лоси, Канки, Высокий Мост.
Обе роты саперного батальона достигли Ароти в середине дня. Стояла неимоверная жара. Воздух был пропитан вонью разлагавшихся трупов, которые похоронные команды не успевали убирать, назревала опасность заражения местности. Роте Баталова с ходу дано было задание собирать и хоронить наших погибших солдат, а трупы немцев закапывать прямо в траншеях. Солдаты были неприспособлены к такому делу. Тут впору было одевать противо газы, но тогда было трудно дышать, глаза заливал пот. Саперы выполняли, главным образом, земляную работу: копали и засыпали групповые могилы.
Наша рота расположилась за позициями пехоты в растерзанном снарядами лесу, и солдаты стали спешно окапываться, оборудовать временные укрытия в один накат.
Шедший рядом бой вызывал напряженность. Особенно нервничали новички, некоторых тошнило. Наиболее хладнокровные бойцы пытались писать письма. Это была непростая задача: бумагу доставали у командиров, особенно у политработников, а вот с письменными столами возникала загвоздка. Благо рядом был хутор, откуда приносили ка кие-то дощечки, табурет, приспосабливая эти предметы под письмо. Иногда умудрялись писать, положив бумагу на котелок. Младшие командиры обучали бойцов пополнения приемам разминирования. К концу дня прошли волной вражеские самолеты, обстреляв и отбомбив наше расположение. Потери были небольшие - несколько раненых - так как мы хорошо окопались, а прямых попаданий не было. Опытные бойцы образно передавали к удовольствию слушателей, как соревнуются бомбардировщики и зенитки:
- Зенитки тявкают: дай, дай, дай, а "Юнкерсы" огрызаются: нна!
И рассказчик артистически демонстрировал, как заливаются скороговоркой татакаюшие зенитки и как тяжело увесисто ложатся и рвутся бомбы.
Заметно было, что местность, окружавшая нас, выг лядит веселее, чем на Волхове и Нарве, и представлена слабовсхолмленной равниной, покрытой перемежающимися рощами и полями, среди которых струятся многочисленные речушки - Кудель, Вруба, Лидва и другие. Открытые места пересекаются прямыми линиями дренажных канав. Населенные пункты расположены здесь гораздо чаше, чем на пройденной Псковщине. Это преимущественно хутора, которые местами сливаются в крупные деревни.
Против одной из таких меридионально вытянутой на протяжении более 5 км деревни Лапково с восточной стороны шоссе Печоры - Лаура 2-го августа заняла исходную для наступления позицию наша 377-я дивизия. Против южной окраины Лапково между хуторами Шумки на юге и Курниеки на севере расположился 1247-ой СП, севернее его против хутора Подниеки - 1249-ый СП. Восточнее позиций этих полков в районе хуторов Нов.Печоры, Мангули, Синкери сосредоточился 1251-ый СП. Дивизия сменила здесь 608-ой полк 146-ой СД, которая явилась нашим соседом справа, а слева соседом стала 85-ая СД.
Немцы занимали Лапково, включая шоссейную и пересекающую ее под острым углом железную дорогу. Открытое пространство между нашими и немецкими позициями было занято посевами ржи, посадками картофеля. Разумеется, все это было минировано.
Наступление началось утром 3-го августа мошной артиллерийской подготовкой, длившейся 30 минут. Немецкая оборона представляла собой зону сплошного дыма, пыли и града обломков. Все звуки потонули в оглушительном громе сплошных разрывов. В это же время на позиции немцев обрушились штурмовики ИЛ-2. Прошуршали заключительные залпы "Катюш".
Дивизия наступала двумя полками - 1247-ым и 1249- ым, имея в резерве третий - 1251-ый СП. Главная задача саперов состояла в проводке танков, сопровождавших пехоту. Для действия приданных дивизии танков 33-го ОГТП (отдельный гвардейский танковый полк) не было простора в условиях здешней пересеченной заболоченной и залесенной местности, нельзя было осуществить желаемый маневр.
Наша рота сопровождала 5 танков типа "ИС", приданных 1249-му СП. С этими танками находился командир ОГТП - энергичный представительный майор. Он пригласил меня в свой танк, на что я по неопытности согласился. Саперы двух взводов расположились на броне танков. Стрелковый полк наступал на входивший состав Лапково хутор Подниеки. С исходной позиции у полуразрушенного каменного строения со скошенной на бок железной крышей танки пошли сзади первого батальона полка, которым командовал капитан Запорохец. Пройдя 1,5 км, оставив позади Лапково, батальон напоролся в лесу на минное поле. Комбат Запорожец был ранен прыгающей шариковой миной, его заместитель по строевой части В.И.Скворцов - убит. Танки обошли пехоту по лесной дороге и вырвались на открытое пространство. Здесь их встретил шквал огня, но главное, что поляна оказалась минированной. Один из танков подорвался, остальные отошли в лес. Тут-то я понял свою ошибку - ведь я, сидя в танке, потерял связь с ротой. Да и чувствовал я себя в танке пленником. Я ничего не видел, не слышал, и болтало до рвоты. Без привычки в этой коробке было гораздо страшней, чем наверху. Казалось, что находишься в железном гробу, где и останешься, как только танк подобьют или он подорвется. Было душно, жарко, тяжело было дышать, и казалось, что танк ухе горит. Выпрыгнув через верхний люк и укрываясь за гусеницей, я оглядел поле боя. На танках саперов не было: естественно, когда они попали под автоматно-пулеметный ливень, их как ветром сдуло. Однако я тут же увидел, что саперы ползком и перебежками во главе со взводными командирами выходят на поляну. Я присоединился к ближайшему взводу. Мины в большинстве своем были видны, их не успели замаскировать. Мины были в деревянных корпусах с несколькими взрывателями. Разрядить их сложное устройство на открытой местности под сплошным прицельным огнем было невозможно. Саперы сдергивали мины "кошкой", и они взрывались. Здесь мы уже имели потери, но проход сделали.
Однако задержка при разминировании дала возможность немцам организовать огонь своих "скрипунов" - шестиствольных минометов - по нашим танкам. Один танк попытался выйти из зоны плотного огня, свернул в сторону и завяз в болоте. Второй загорелся. Танки не смогли прорваться глубже первой линии-немецких траншеи. Но это было достаточно, чтобы пехота, теперь уже шедшая за танками, начала выбивать противника из окопов. Вместе с пехотинцами дрались и саперы.
Ефрейтор Рутковский подобрал в воронке ручной пулемет убитого нашего пулеметчика и расстреливал немцев вдоль траншей. Сколько положил? Не считал, не до этого было. Однако силы были неравны, и 1249-ый СП, понеся тяжелые потери, отошел к Лайково и попытался закрепиться.
Такая же картина была и у 1247-го полка, который сопровождали на танках саперы роты Василия Баталова. Полк перебрался через железную дорогу и закрепился у хутора Курниеки.
Потери были в дивизии огромны, хотя по архивным данным указаны погибшими лишь 93 человека. Несколько наших танков были подбиты противотанковыми болванками, которые пробивали броню.
Продвижения почти не было. Полки отошли на исходные позиции, эвакуировали раненых, похоронные команды убрали, где смогли, убитых. Сменяясь по очереди, пехотинцы немного отдохнули. За ночь батальоны уплотнились, собрав вместо трех по две неполные роты.
Поутру 4-го августа все три полка двинулись на Ланково. 1247-й СП прилагал все усилия, чтобы, обойдя Лапково, взять Шумки. В этой живописной деревне, где находился высокий железнодорожный мост, противник оборудовал опорный узел, отсекая огнем с фланга нашу пехоту, пытавшуюся ворваться в Лапково. 1249-й СП с танками 33- го ОГТП пробился через Лапково и занял восточную опушку леса, по которой можно выйти к находящейся впереди деревушке Пишево. Однако противник жестко контратаковал и заставил полк снова отступить к Лапково. Как сообщили пленные, немцы имели приказ держать оборону любой ценой.
На участке действий полка находилась большая каменная дамба, ведущая через болота прямо в оборонительную зону немцев. По верху дамба имела отличную дорогу. Длина ее - не менее километра, но главная часть, пересекающая заболоченное, непроходимое для танков место, составляла 400-500 метров. Высота над болотом примерно 1,5 метра. Танкисты приняли дерзкое решение прорваться по дамбе прямо в глубь немецкой обороны. Командир танкового полка собрал в лесу на подходе к дамбе группу машин - пробивной кулак. Полковые разведчики пробежали, пригнувшись, по откосу дамбы, не обнаружив каких-либо препятствий. Посмотрели дамбу и саперы. Дамба была давняя, между камнями пробилась трава. Нигде не было следов минирования. И вот передовой танк - тяжелый "ИС" - на высокой скорости понесся по дамбе. Все наблюдавшие замерли. Танк уже достиг середины дамбы, когда взрыв, подобный взрыву тяжелой авиабомбы. Танк исчез клубах дыма. Когда дым рассеялся, я со своим связными бросился по откосу дамбы к танку, чтобы сразу определить возможность сделать объезд. Корпус танка остался на месте, только по всем углам треснул, и танк как бы присел, стал ниже. Башня была сорвана и улетела вперед по дамбе примерно на 75 метров. Немцы открыли по танку огонь, не подпуская к нему. Мы попытались запрятаться внутрь оставшейся коробки, но оттуда пахнуло страшной смесью паленого мяса и раскаленного металла. Гусеницы рассыпались. Обползая танк, я увидел на камнях дамбы красный предмет - это был партийный билет одного из танкистов. Он был совершенно цел, и лишь не большое масляное пятно застыло на его поверхности. Я положил билет вместе со своим в нагрудный карман гимнастерки и по возвращении с дамбы отдал его командиру танкового полка. Объезд мы сделать не смогли: мешал корпус разбитого танка, висящий над ямой взрыва, да и место это и вся дамба находилась под сплошным огнем противника. Лишь позже, когда я узнал удивительную предусмотрительность немцев, стало ясно и происшествие на дамбе. Такое минирование дамбы я встретил в Курляндии в первые послевоенные дни. Немцы закладывали заряды по всей Прибалтике ещё в 1943 году. Взрывное устройство передавалось по водонепроницаемому кабелю, проложенному под водой и выведенному в надежно замаскированное сохранное место достаточно далеко от заряда - десятки метров. На конце кабеля был выведен внутренний шнур, заложенный в патрон из цветного металла и заканчивающийся таким же металлическим кольцом. Достаточно было дернуть за кольцо, и происходил взрыв.
За этот день дивизия продвинулась на 2 км, потеряв ранеными 799 человек и убитыми 57 человек. Это официальные данные. Из 11 танков уцелели лишь два: 6 требовали ремонта, три - были подбиты, взорваны и сгорели, в том числе танк на дамбе. Ночью немцы вели непрерывный огонь, стараясь вызвать панику случайными попаданиями, лишить наших людей сна, затруднять передвижение. Очень трудно было с подвозом продуктов, а еще труднее было доставлять пишу в раскинутые по всем частям саперные взвода. Главным продуктом была овсянка (овсяная крупа): овсяный суп, овсяная каша. Поутру, а нередко когда придется, каждый получал пайку хлеба 800 г - и 100 граммов водки. Водку, конечно, уничтожали сразу, а с хлебом каждый поступал по-своему: одни съедали немедленно, другие прятали в вещмешки "на потом". Кашевары разнообразили еду сушеным картофелем и сушеным луком. Иногда бывала мясная тушенка.
Под Пишево попались трофейные продукты: в разбитых немецких бричках находили хлеб в целофане и консервы. Разбитные наши старшины доставали свежее мясо, забивая в бесхозных дворах (жители укрывались в лесах) и по улицам свиней, коз, птицу и другую живность. Был, правда, приказ, запрещавший трогать домашних животных за исключением раненных. Но во фронтовой обстановке трудно установить состояние животного. Обычно старшина подзывал кого-нибудь из бойцов хозвзвода и говорил:
- Смотри, Гасилов, там у зеленого заборчика свинья лежит. Она раненная, понял?! Бери с собой Алексеенко, добейте свинью и везите ее прямо на кухню.
Такие приказы исполнялись быстро и с удовольствием.
Походная кухня на колесах ставилась где-нибудь по ближе к воде и в укрытии: под склоном, за каменной стеной, в роще. С готовой пищей старшина бесстрашно приезжал как можно ближе к месту боя и звал на обед, с трудом разыскивая своих подопечных. Порой обед длился долго - прибегали есть поодиночке.
Когда удавалось, то подкармливались сами. Основатели дивизии - уральцы, особенно башкиры и татары - бы ли мастерами готовить "махан" - вареную конину. Прист реливали раненных или бегавших с хомутами и оглоблями немецких упитанных лошадей, вырезали куски мяса, обычно из крупа, и варили в котелках *на костре. Мясо было столь жирным, что трижды-приходилось менять закипевшую воду, чтобы можно было это мясо есть. Конечно же никакого обеденного времени не было. В какие-то моменты возникали перерывы в бою. Ели и днем, ели и ночью. Главным столовым прибором была ложка, которая порой ценилась выше автомата. Ложку хранили обычно за голенищем. Потерявший ложку был беспомощным и изрядно страдал, пока не обзаводился новой. В большом почете были мастера, вырезавшие ложки из дерева. Спали когда удавалось, в любом месте и в любое время.
В субботу 5 августа 377-ая СД, напрягая остатки своих сил, пробилась на шоссе Печоры - Лаура. Этот успех был начисто перечеркнут немецкой атакой с воздуха и наземной атакой со стороны Пишево. Понеся новые потери, полки отступили на вчерашние позиции.
В этот день был ранен ординарец Василия Баталова. У него осталась сумка с письмами, фотографиями, записями, собранными Василием за время походной жизни, а это ни много, ни мало около трех лет войны. Ординарец не возвратился в батальон. Его судьба и судьба Баталовской сумки остались неизвестными.
В ночь на 6-е августа было предпринято общее наступление наших войск на данном участке фронта. Части 377-ой, 282-ой и 56-ой дивизий окружили противника в районе Лауры, и он вынужден был отступить. Лауру заняли автоматчики 282-ой СД. Наша дивизия заняла наконец деревню Шумки и несколько близлежащих деревень - Барсучьи Ямы, Ольха, Ручьи. 1249-й СП, с которым шла наша саперная рота, вновь вел бой за Пишево, несколько раз переходившее из рук в руки. Бой продолжался весь день 6-го августа. В 14 часов полк ворвался в Пишево, но овладеть этим пунктом так и не смог. В полку осталось около 200 человек. Казалось, что израсходованы все ресурсы, что силам людей наступил предел. Однако 7 августа бой раз горелся вновь. Еще более упорный, ещё более кровопролитный. И вновь с переменным успехом. Перед боем дивизия переукомплектовалась, уменьшив количество батальонов до одного на полк.
Саперы, как и прежде, вели совместную операцию с танкистами. В этот день взвод нашей роты под командованием лейтенанта Уграицкого сопровождал три танка. Два были повреждены, но третий с саперами на броне достиг вражеских траншей. Саперы вели бой около 1,5 часа, переходя в рукопашную, и убили 25 гитлеровцев. Среди отличившихся в этом бою был рядовой Капитонов, лично застреливший четырех немцев. Капитонов был невысок, но плотного сложения и отличался недюжинной силой. Еще до войны попал он на флот и в 1941 сражался в составе гарнизона мыса Ханко (Финляндия), где был ранен и попал в плен. Из концлагеря, что располагался в Латвии, бежал. Под гимнастеркой носил он традиционную матросскую тель няшку. Был исключительно дружелюбен, но немцев ненавидел до зубовного скрежета. Когда после боя саперы собрались вместе, тяжелодышавший с горящими глазами Капитонов, отплевываясь, прохрипел:
- Я их буду бить до последнего вздоха.
Лейтенант Иван Уграицкий появился в батальоне сов сем недавно, уже после событий на Нарве. В армии он служил еще до войны. На кителе у него красовался единс твенный в дивизии знак "За участие в боях на озере Ха сан. 1938 г.". Бывший детдомовец из города Бийска Алтайского края, он прошел сложными жизненными дорогами. Одно время даже в шпану попал. Но нашел свое призвание в рядах Красной Армии и стал отличным офицером. Была у него замечательная способность легко приспосабливаться к любым условиям жизни. Фронтовая обстановка его не тяготила. Он отшучивался от неудобств, любил вставить крепкое словцо. Хорошо ладил с солдатами, а в бою становился веселым. Поругается-поругается и засмеется в самый трудный момент, поднимет у солдат дух и выполнит задачу. Любил песню: запоет, солдаты подхватят, и слыш но далеко в округе.
С невиданным ожесточением продолжался бой за Пишево, и противник вынужден был отступить. В этом бою отличились наши девушки-снайперы, перебившие десятки нем цев. Дорвавшись до окопов, девчата прикладами и даже лопатками лупили по головам ошеломленных немцев. Именно так вспоминает об этих днях Тоня Федорова. Здесь погибла ее подруга Лида Вихрова.
Но далее Пишево продвинуться не удалось. Дивизия застряла перед сильно укрепленным узлом обороны немцев на высоте 193.7, что у села Детятино. Этот узел не смогли взять даже усилиями трех дивизий - 56-ой, 85-ой и 377-ой, вернее, теми силами, что остались от этих дивизий. Наша дивизия понесла такие потери, что П.А.Дятлов пишет: "У 377-ой это были в буквальном смысле последние силы". Достаточно сказать, что в 1249-ом СП осталось в строю 160 человек.
Во второй половине дня я проходил под Пишево через медпункт 1247-го полка, где раненые подвергались, по выражению медиков, первичной обработке и сортировке. На небольшой поляне, по окраине которой были поставлены санитарные палатки, раненых принимал полковой врач капитан медслужбы Лев Галеркин - дорогой наш друг из ”Кильдыма". Я застал его на перекуре, опирающегося спиной о ствол толстой березы. Руки его в перчатках были раз ведены по сторонам. Одна из сестер раскурила ему самок рутку и вставила в зубы. Он был весь с ног до головы заляпан кровью. Черты лица заострились, был он небрит. Видна была страшная усталость.
- Трое суток не отдыхает, - шепнула мне сестричка. Лев улыбался. Выплюнув цигарку, он встретил меня обычными шутками. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия.
- Вот, дожил: штаны не могу расстегнуть самостоятельно, - притворно сокрушался Галеркин. - И кормят с ложечки.
Вокруг сидели и лежали десятки раненых. Сновали санитары с носилками, подъезжали санитарные повозки.
Время от времени рядом рвались снаряды, свистели осколки, вздрагивала земля. Пели над головой залетавшие сюда пули. Проходили через медпункт до 600 и даже более человек в сутки. Трудно сказать, кому было тяжелее всех в эти такие погожие солнечные августовские дни.
8-го августа наступил перелом: 377-ая СД совместно с 85-ой СД окружили Детятино и ликвидировали опорный узел на высоте 193.7. При этом было убито более 100 немцев. Дивизия овладела деревнями Фролкино, Самойлове и вышла к деревне Соколово. В этот день воины дивизии истребили 540 немцев и взяли в плен 28. Именно здесь, в полосе наступления 377-ой и 85-ой дивизий 8 августа происходили главные события на 3-м Прибалтийском фронте. Дивизии упорно пробивались сквозь оборону неистово упиравшегося противника. Линия "Мариенбург" была прорвана.
Наша рота получила задание выручить застрявший в болоте тяжелый танк "ИС". Расположив оба взвода на опушке леса, где можно было укрыться от обстрела, я подошел к танку. Вокруг было спокойно, бой бушевал где-то в полукилометре от нас. Я постучал по броне. Открылся башенный люк, и старшина-танкист жестом пригласил меня внутрь. Я принял приглашение. Танкисты просили подвести под гусеницы настил на длину танка, так, чтоб машина могла, зацепившись за бревна, выйти всей длиной гусениц на этот настил. По броне зацокали пули. Старшина приоткрыл крышку люка, и в нее сейчас же чмокнула пуля. Но из танка нужно было выбираться. Я поднялся к самому ободу люка и подбросил планшетку, что была у меня на длинном крепком шнурке. В нее тотчас впилась пуля, и в этот миг я ринулся через край люка вниз головой за гусеницу. Приземлился благополучно на все четыре конечности. Перебежками добрался до опушки. Отправил двух надежных ребят в обход, чтоб они сняли немецкого снайпера - "кукушку" - стрелявшего по танку с дерева. Через несколько минут снайпер рухнул на землю. Бойцы начали бегом подносить к танку бревна из спиленных здесь же деревьев. На переднем крае усилился шум и затем резко спал. Наша пехота пошла вперед. Мы не успели сделать настил, как вдруг заработал мотор, и танк без усилий самостоятельно вышел из болота и удалился. Я чуть не плакал от обиды. Выходит, танкисты явно симулировали, что застряли. Такого я ещё не встречал. Меня утешило только то, что рота не имела потерь при этой операции.
Во второй половине дня мы получили приказ влиться в состав стрелковых полков, где пехоты почти не осталось. Роту Баталова объединили с дивизионной разведротой. Этот объединенный отряд пошел в наступление и штурмом взял один из хуторов. Немцы пытались выбить отряд, накрыв хутор огнем шестиствольных минометов. Но такой сплав, как саперы и разведчики, выбить трудно. Отряд не только удержал хутор, но сумел взять пленного, которого бегом под конвоем одного из разведчиков отправили в штаб дивизии.
В моей роте осталось всего 20 человек, в том числе 3 офицера, включая меня. Мы получили приказ закрепиться на одном из участков и держаться до прихода смены. За данный участок выглядел мирно, вокруг было тихо. Но при выходе на позицию рота попала под сильный пулеметный огонь. Шедший в 2-3 шагах позади своего командира ординарец младшего лейтенанта Спектора Петр Ляхов был убит наповал пулей, попавшей ему в горло. Мы расположились на склоне возвышенности и стали окапываться. К нам при соединились четыре бойца, оставшиеся от стрелковой роты. Состояние у них было подавленное. В противоположность саперам пехотинцы окапывались неохотно. Я не пытался заставить их. Побеседовал с ними, объяснил, что саперы больше сохранились, потому что не стесняются лопаты. Постепенно бойцы вошли в наш коллектив. Успокоились. Перезнакомились. Окопались.
Противник занимал позицию на другой стороне довольно широкой ложбины метрах в 300 от нас. Оттуда звуча ли отдельные неприцельные выстрелы. Ночь прошла спокой но. Поочередно через одного спали. Поутру 9-го августа немцы начали обстрел. Какие-то странные снаряды падали вокруг нас и шипя извивались по траве, не взрываясь. Оказалось, что это были бронебойные противотанковые болванки. Похоже, что противник выдохся с боеприпасами.
Около 10 часов нас сменила часть 52-ой гвардейской дивизии, и рота направилась к пункту сосредоточения саперного батальона в Лауру. Уходили быстро. Уже отошли метров 300, когда я увидел, что боец Брейляну идет без оружия. Не привлекая внимания роты, я отозвал его и спросил, где карабин. Боец побледнел.
- Я оставил его в окопе, товарищ лейтенант.
Предупредив командира первого взвода, что отлучаюсь, я пошел с Брейляну назад. Ох, как не хотелось идти опять под пули. Да и карабин в этих условиях можно было достать без особого труда. Но солдат должен знать, что оружие воина священно. Мы нашли карабин Брейляну и благополучно догнали роту.
Похуже вышло происшествие у комвзвода младшего лейтенанта Спектора. При уходе с позиции он неудачно прошел прямо перед только что установленным минометом в момент его выстрела, после чего 2 недели не слышал пра вым ухом. С горя ему и выпить не пришлось. Когда пришли в расположение, то выяснилось, что его водку выпил капитан Колотилин, посчитавший лейтенанта убитым. Пришлось Давиду утешаться тем, что он жив.
Отдельную задачу выполнял взвод инженерной разведки во главе с лейтенантом Рыдзиковским. Взвод, действуя как стрелковое подразделение, участвовал во взятии хутора Фролкино. Немцев там было немного, но здорово мешала пулеметная точка, которую, однако, немцы бросили, увидев, что наши разведчики обходят Фролкино. В хуторе освободили из погреба наших раненных бойцов и гражданских лиц - человек 20. В их числе были псковичи, от которых Рутковский узнал, что его мать, сестра и брат находятся на ближнем хуторе - в 3-х км от Фролкино. Обстановка не позволила ефрейтору навестить родных. Но он знал теперь, что они живы и где находятся.
10-го августа в 5 ч. 30 м. началась мощная артил лерийская подготовка, длившаяся 45 минут. 3-й Прибал тийский фронт перешел в наступление, нанося удар в направлении г. Валга. В этот день полки 377-ой СД сосредоточились юго-восточнее Лауры. Саперный батальон собрался в самой Лауре. Победа была одержана, но радости не было. Слишком велики были утраты. По данным П.А.Дятлова, если взять их в округленных числах, дивизия потеряла убитыми около 500 человек и ранеными более 2000 человек. В строю осталось примерно 2000 человек. Дивизия уничтожила 2560 солдат и офицеров противника. Потери в саперном батальоне относительно меньшие, чем в пехоте. Наверное, главная причина этому в умении саперов быстро находить и оборудовать укрытия, окапываться.
В нашей среде осуждали действия командования дивизии, которое допустило такие потери. Ведь у нас было прекрасное пополнение из солдат, служивших на Дальнем Востоке. Все они перемололись в этой страшной мясорубке на линии "Мариенбург". Наше мнение подтверждалось быстрой сменой начальствующего состава дивизии: начальника штаба подполковника М.М.Ганелиса сменил полковник Г.И.Щепкин. Был отозван, как официально значилось в приказе, в штаб фронта командир дивизии полковник С.С.Софронов. Мы считали, что эти командиры были сняты, как неоправдавшие себя.
С 3-го по 9-е августа дивизия продвинулась на 2 км, потеряв больше половины своего состава. Медленно, тяжело, с невероятным напряжением продвигались полки дивизии в течение этих дней. За Лапково и Пишево не салютовала нам Москва. Настолько велики были боль и горечь за гибель товарищей, за неудачное, как мы считали, сражение, что мы даже не обращали внимание на то, что такие же потери были ещё в 12 дивизиях, сражавшихся бок о бок с нами. Лишь теперь, спустя много лет, ясно видится, что не будь решена наша частная задача по прорыву линии "Мариенбург", не было бы и столь успешного общего наступления всего фронта, начатого 10 августа 1944 го да. Наступательный порыв был бы погашен при прорыве мощного оборонительного рубежа, и кто знает, как бы сложились дальнейшие события. Образно говоря, группа прорыва, в которую входила наша дивизия, сыграла роль наконечника, помогающего бронебойному снаряду проникнуть, в цель - в данном случае обеспечила фронту возможность проникнуть в глубь немецкой обороны.
Многие бойцы и командиры дивизии, и нашего отдельного саперного батальона в частности, были награждены за участие в августовских боях. Оба командира рот - Баталов и я - были награждены орденами Отечественной войны 2-й степени.
ВЯИКЕ ЭМАЙЫГИ
Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега.
А.А.Блок
Обескровленная в боях на линии "Мариенбург" 377-ая СД продолжала путь на запад, двигаясь во втором эшелоне 1-ой Ударной армии. Наш отдельный саперный батальон прошел населенные пункты Пяльстры, Пустури, Кодка, Мярди, Петрикюла. Суточный переход составил 15-20 км. Этот марш не утомлял людей, которые отходили от страшной напряженности многодневных беспрерывных боев. Спереди до носился шум войны, а мы шли по холмам среди мирных приветливых сосен и берез. Когда пересекали возвышенность Ханья, то в открывшемся на юго-запад просвете между деревьями увидели в обширной котловине голубую гладь озера, вправленную в зелень залесенных холмов. Несколько минут любовались мы с Баталовым сказочным видом. Это было одно из озер, протянувшихся цепочкой с севера на юг от озерного истока реки Педедзе через Мисо, Хино и до Алуксненского озера с островом, на котором высится замок Мариенбург, построенный Ливонским орденом в 1341 году. Вот откуда немцы взяли название для своего оборонительного рубежа на подступах к Прибалтике - "Линия Мариенбург". Но недолгой была наша передышка на ходу. 16 августа дивизия вновь вступила в бой, выручая начавшую отходить под контратакующим натиском противника 52- ую гвардейскую стрелковую дивизию. Нашей дивизии совместно с приданным ей 384-ым отдельным истребительным противотанковым дивизионом удалось остановить продвижениє противника. Дивизионные саперы разминировали подступы к селению Вана-Антсла, что в шести километрах от Антсла, и участвовали в овладении этим пунктом. Однако противник продолжал контратаковать. 18 августа 4 немецких танка в сопровождении пехоты ворвались на кладбище, расположенное на высоком бугре у Вана-Антсла. Наш взвод инженерной разведки, как вспоминает ефрейтор Рутковский, остановил спешно отступавшую батарею 76-мм орудий и с ее помошью отбил вражескую атаку. Все четыре танка были подбиты. В течение четырех дней дивизия вела бой с переменным успехом, наши силы таяли, но 20 августа немцы резко оторвались от нас и в районе селения Рагули мы получили небольшую передышку.
В эти дни в батальоне была собрана группа поиска за "языком". Чье это было решение, можно только предполагать. Приказ был от командира батальона майора Исаева. Группа состояла из пяти человек, в числе которых были старший сержант Мозокин - командир группы - рядовые Капитонов, Гасилов и еще двое, фамилии которых ни я, ни Мозокин не можем вспомнить. Все пятеро шли на поиск добровольно. Капитонов, тот самый, что так славно отличился при прорыве линии "Мариенбург", свято выполнял свою клятву бить немцев до последнего вздоха. Своеобразным солдатом был Гасилов. Лет ему было около 25. По виду он напоминал цыгана: смуглый, с густым черным волосом и черными глазами, таившими хитринку. Некоторое время был он в хозвзводе в качестве сапожника, а затем - ординарцем у Баталова. В дальнейшем он проявил незаурядную храбрость и солдатскую смекалку, был хорошо награжден. Поскольку в большинстве своем эти люди были из моей роты, то мне довелось заняться проведением этой операции. Времени для необходимого наблюдения не было, и на поиск пошли вечером, после недолгого осмотра в бинокль немецких позиций. Некоторые сведения нам сообщили артиллерийские наблюдатели из дивизиона пушек калибра 122-мм. У немцев был промежуточный рубеж - по сути одна линия траншей, но достаточно укрепленная и обеспеченная огнем. Наша пехота успела окопаться.
С артиллеристами мы договорились, что по нашему ракетному сигналу они накроют немецкую позицию своим огнем. Пушки эти - 122-мм - стреляли очень точно, часто снаряды ложились прямо в окопы.
Когда разведчики подползли совсем близко к немецкой траншее, оттуда полетели гранаты, одна из которых попала ползшему впереди Капитонову прямо под грудь и взорвалась, что ясно видел находившийся вблизи Гасилов. Обнаруженные разведчики начали отходить. Мозокин дал ракету, и артиллеристы открыли огонь. Немцы не отвечали. Разведчики спрыгнули в свою траншею, и Гасилов сообщил, что Капитонов убит наповал. В это время из нейтралки послышался совершенно внятный крик:
- Помогите! Колька, Мозокин!
Это кричал Капитонов. Мозокин мгновенно оказался на бруствере и побежал на зов. За ним и остальные. Немцы молчали. Капитонов медленно шел навстречу, поддерживая вываливающиеся внутренности. Через несколько минут его принесли. Наш фельдшер стал перевязывать Капитонова и попросил зачем-то фуфайку. Раненый не стонал, но просил пить.
- Ни в коем случае, - строго сказал фельдшер.
Вскоре пришла подвода, и Капитонова отправили в санчасть.
- Как его состояние? Есть надежда? - спросил я у фельдшера.
- У него ничего не осталось, весь живот вырван до позвоночника. Чтоб перевязать, пришлось наложить фуфайку.
Могучая натура Капитонова ещё держала жизнь двое суток, причем, как сообщили из полевого госпиталя, он был при памяти. Ну, как здесь не вспомнить: "Да, были люди в наше время...". Такие люди делали победу.
21 августа в командование дивизией вступил полковник Тимофей Дмитриевич Дудоров. Прибыло и долгожданное пополнение дивизии в количестве 1700 человек, что не восполняло наши потери, но все же мы вновь становились боевым соединением. Несколько дней шло интенсивное обучение новичков, пополнение частей оружием, боеприпасами и снаряжением.
Время от времени нас навешали немецкие самолеты, подвергая боевому крещению прибывших воинов.
Нашей роте не пришлось заниматься подготовкой. По утру меня вызвал комбат Исаев. Он был изрядно пьян.
- Бери роту и отправляйся в штаб дивизии. Если спросят обо мне, скажи, что болею.
Из этого я понял, что в штадив вызывали именно его - командира части. Так оно и было. Штадив я нашел в трех километрах от расположения нашего батальона на опушке густого лесочка. Начальника штаба полковника Щепкина я застал у передвижной радиостанции. Сначала выглянула радистка, осведомившаяся, кто пришел, затем вышел сам полковник. Он выглядел очень усталым, лицо было желтым, и я подумал, что у него больная печень. Он ни чего не спросил о комбате и велел мне строить КП. Я попросил указать место. Полковник повел нас через поляну в небольшую круглую рощу и показал место вблизи опушки.
- Через два часа доложите о готовности, - приказал полковник.
Я робко осведомился о размерах укрытия и его отделке.
- Это Вы сами обязаны начштаба.
С младшим лейтенантом нашли место под блиндаж и ход сообщения, взвода расставили так, чтоб они часто сменялись и работа шла безостановочно в напряженном ритме. Второй взвод занялся заготовкой бревен и жердей для перекрытия. Сразу возникли трудности. Пришлось вырубать много численные корни. Это бы ещё полбеды. Но нас начали обстреливать немецкие автоматчики, и вблизи разорвались несколько мин. Пришлось послать взвод для отражения группы автоматчиков и подавления минометного расчета. Я начал волноваться. Работа все время прерывалась, и стало, сомнительно, что мы уложимся в отведенные нам часа.
В это время ко мне подошел связной и передал приказание немедленно явиться к командиру дивизии. Связной повел меня не к радиостанции, где я уже был, а к группе тесно растущих берез, в тени которых на краю небольшой свежевырытой щели стояли двое: полковник Шепкин и рядом с ним мужчина лет тридцати пяти в ладно облегавшей его крепкую фигуру фуфайке без погон. По командирской фуражке я догадался, что это новый комдив, и представился.
- Что Вы делаете? - спросил он.
- Строю Вам КП, товарищ полковник, метрах в ста отсюда. Но приходится отбиваться от автоматчиков, и мешает минометный обстрел. Уже есть раненые, и работа тормозится.
- Пойдемте, - сказал полковник, и мы быстро пошли в рощу. Бегло взглянув на наше деяние, он жестом пригласил меня следовать за собой, и мы вышли на опушку.
- Видите канаву? - спросил полковник, указывая на большую дренажную канаву, пересекающую поляну между рощами на протяжении метров трехсот. - Вот посредине поляны, используя канаву, сделайте блиндаж с амбразурой для наблюдения и перекрытием в один накат от осколков. Хорошо замаскируйте. Работайте так, чтоб вас не видно было.
- Как? - удивился я, - КП прямо на открытом месте?
- А как Вы думаете, лейтенант: придет противнику в голову искать наш командный пункт на совершенно голой поляне? Конечно, нет. Он станет искать КП именно в том месте, где вы сейчас роете.
- Но ведь к Вам будет приходить много людей и демаскировать КП. - Правильно. Вот вы построите блиндаж, и Ваши люди перекроют канаву с двух сторон и никого не пропустят. Кому нужно - будет звонить, и я укажу, кого пропустить. Только так и можно будет решать боевую задачу. Вы ведь имеете инженерное образование. Могли бы и сами догадаться, где нужно строить КП, - с мягким укором закончил полковник Дудоров.
Уши у меня горели. Было стыдно, и я стал ссылаться на указание начальника штаба, на что полковник ничего не ответил и ушел. Я проникся глубоким уважением к новому комдиву. Еще никто из командиров не разговаривал со мной так просто и логично. Полковник Дудоров добавил то, чего мне постоянно не хватало: смелости и самостоятельности решения.
С заданием рота справились в срок. Я поставил охрану по концам канавы - теперь уже хода сообщения. Вскоре на охране КП нас сменили автоматчики дивизионной роты, и мы возвратились в свое расположение.
Здесь меня ожидала очередная неприятность. Комбат запил крепко, но не успокаивался. Приказал мне взорвать водонапорную башню в полосе немецкой обороны. Видя мою нерешительность, добавил, что это приказ комдива, из чего я понял, что это его буйная фантазия.
В ночь я вышел с группой подрывников в указанное место. Ширина нейтралки здесь составляла около 100 мет ров. Водонапорная башня находилась прямо в линии немецких окопов. Она была глуха и нема и никакого значения для немецкой обороны не имела. Наблюдательный пункт на ней установить было нельзя, так как он был бы немедлен но уничтожен нашими артиллеристами. Я пошел на батарею 122-мм пушек. Командир батареи удивился и сказал, что достаточно одного снаряда, чтоб снести башню, но он не видит в этом смысла.
- Как бы немцы сами ее не взорвали при отходе, -добавил он.
Саперам подойти с зарядом к башне по открытой нейтралке, просматриваемой и простреливаемой немцами, было невозможно. Операция принесла бы только ничем неоправ данные потери. И я увел своих бойцов.
Поутру следующего дня немцы спешно оставили этот участок, опасаясь окружения, а башня так и осталась на своем месте. О ней никто не вспомнил.
Дивизия все еще была не укомплектована и не готова для серьезных операций. Но в ночь на 30 августа части получили приказ на боевой марш в тыл противника. Шли очень ходко, но скрытно: без разговоров, без курения. На рассвете, пройдя более 40 км, наша пехота в походной колонне вышла на шоссе, по которому спокойно катил немецкий обоз. Стрелковый батальон головного полка развернулся в обе стороны по шоссе, разоружив и пленив немецких обозников. Дивизия перешла шоссе и заняла ряд на селенных пунктов. Наш саперный батальон остановился на мызе Лотта.
Этот ночной рейд являлся смелой и талантливой операцией полковника Дудорова. Дивизия без потерь вышла в тыл противника, вызвав у него настоящую панику. Немцы не просто отступали, они бежали под угрозой окружения. Продвижение наших войск на этом участке фронта приобрело характер стремительного броска, по крайней мере, на 40 км. Однако дальнейшее наступление 1-ой УА, в которую входила наша дивизия, достигшей реки Вяйке Эмайыги вблизи города Валга, было приостановлено мощным заградительным огнем артиллерии и минометов противника. Здесь у немцев была оборудована очередная оборонительная полоса "Валга", с помощью которой они пытались остановить наступление наших войск в Прибалтике.
Директивой Ставки 3-й Прибалтийский фронт перешел к временной обороне и подготовке Рижской наступательной операции. Первым звеном в этой операции было преодоление рубежа "Валга", который состоял из двух траншей полного профиля, ДЗОТов, пулеметных гнезд. Каменные строения в полосе обороны были оборудованы под пулеметные и минометные точки. Дороги были перекрыты лесными завала ми. Перед оборонительной полосой простиралась естест венная преграда - долина реки Вяйке Эмайыги. Ширина ре ки 25-35 метров, глубина 1-5 метров. Правый берег, за нятый нашими войсками, обрывистый, высотой 3-5 метров, залесенный. Левый берег низменный, открытый на расстоя нии до 100 метров от воды, местами заболоченный, весь простреливаемый перекрестным огнем.
Вяйке Эмайыги берет начало с возвышенности Отепя (вытекает из озера Пюхаярв), что расположена в 40 км к северо-востоку от г. Валги, течет на юго-запад и, не доходя 10 км до Валги, делает полукольцо, меняя течение на северо-западное, и через 50 км впадает в озеро Выртсьярве. Вяйке - маленькая, Эма - мама, Йыги - река. Вяйке Эмайыги - это река Маленькая Мама. Спокойная, тихая, сонливо течет она среди высоких сосен, мохнатых елей, кудрявых берез и осин. На заболоченных полянах ее берегов растет вереск и калужница. Покоем дышит долина Маленькой Мамы. Именно здесь произошли бои, которые были "одними из самых напряженных и кровопролитных за всю историю армии" (Г.И.Бердников, "Первая Ударная", 1988).
В эти дни, когда мы вышли на берег Вяйке Эмайыги, северо-восточнее г. Валги, ко мне пришла большая радость. Нина Карасева сообщила, что ей удалось разыскать моих родных в освобожденной 10 апреля Одессе. В немедленном ответе я ей писал: "Наверное, сегодня самый счастливый день за период моей военной жизни. Из твоей открытки неясно мне, как ты узнала о моей семье. Думаю, что твое сообщение бесспорно. Я на радостях послал, в Одессу все, что можно: всякие справки, и перевод, и аттестат, и два письма... Готовлюсь к бою. Пишу письмо на веранде роскошного особняка, владелец которого бежал с немцами. Я здесь нашел редкую литературу на русском языке".
Писал я в селении Уникюла в доме, где расположилась наша рота. Литературу, которую я нашел, читать было некогда, удалось лишь посмотреть иллюстрации в журнале "Нива" за 1914-1916 годы "о той войне" - Первой мировой.
Саперному батальону была поставлена задача обеспечить переправу пехоты и средней артиллерии через Вяйке Эмайыги. Для решения задачи нужно было выбрать место переправы и определить вид самой переправы (мост, понтоны). Разведчики первого взвода помогли установить систему обороны противника на участке против позиции 377- ой СД и обследовали речную долину. Они установили, что против нас обороняется та же дивизия, что противостояла нам на линии "Мариенбург" и ещё ранее на Нарве. Немецкое командование старалось ставить против наших дивизий те свои дивизии, что уже знали нас. После детальной рекогносцировки выбрали место переправы - устье небольшого, длиной около ста метров, ложка. Ложок, глубиной до 4 м и шириной 15-20 метров поверху, круто изгибался в середине, что позволяло укрыться от ружейно-пулеметного огня. Устье закрывали кусты. Сам ложок - заросший, за лесенный, как и окружающая местность - был невидим для противника, и в нем можно было скрытно сосредоточить переправочную технику и разместить людей.
Чтобы решить, какими средствами организовать переправу, нужно было промерить реку поперек - составить ее профиль. За эту задачу взялся командир взвода младший лейтенант Спектор. Он придумал простое приспособление. Из ровных длинных жердей был связан прут длиной более 30 метров, на котором через каждые два метра были сделаны зарубки. К головной части прута прикрепили сухое бревнышко-поплавок, скобу и веревочную оттяжку для удержания прута от разворота течением. Через скобу пропустили канат с узлами через каждый метр и грузом на конце. Ночью это устройство саперы вынесли на берег к месту предполагаемой переправы. Младший лейтенант Спектор, выдвигая прут на два метра, подтягивал груз к скобе, затем спускал его на грунт, считая узлы на канате, определял на ощупь и записывал глубину, а его помощник сержант Покотило, находясь в нескольких метрах вверх по течению, удерживал за оттяжку прут на траверзе. Таким образом, в ночное время, не переправляясь через реку, быстро, точно и без потерь саперы установили профиль реки - линию поверхности дна - с. глубиной до 4 м и ширину реки в данном месте 28 м. Кроме Спектора поперечный профиль реки измерили наши разведчики Мозокин и Рутковский, так что данные о реке были достаточно надежными. Было принято решение осуществить переправу на понтонах.
Постройку понтонов начали с нуля: не было необходимых материалов и инструментов, а главное, у нас не было опыта постройки подобной переправы. Все собирали в окрестных хуторах. Часть досок изготовляли сами, распуская найденные бревна и столбы продольными пилами. Своими же силами стали ковать скобы для крепления. Проект понтонного моста, предложенный дивизионным инженером подполковником Русановым, уточняли и детализировали всем составом батальона от плотника Симонова до комбата. Главная нагрузка легла на командиров рот и взводов. За семь дней вдохновенного творческого труда была под готовлена переправа через Вяйке Эмайыги: сделаны понтоны, прогоны, настил и другие детали наплавного моста. Испытание и тренировку провели на близлежащем небольшом озере.
Как-то на перекуре Ефрем Иванович Русанов спросил нас - молодых офицеров:
- Знаете ли вы, какое памятное место находится во зле нас? - Мы не знали. - На берегу Вяйке Эмайыги находится мавзолей прославленного русского полководца Барклая-де-Толли.
Увы, увидеть мавзолей нам тогда не удалось. Трое - Баталов, Рутковский и я - посетили мавзолей 42 года спустя в сентябре 1986 года. Рядом с мавзолеем теперь стоит четырехугольный памятник из красного гранита шестистам нашим воинам, погибшим при взятии Валги.
Одновременно подготавливалась исходная позиция для наведения переправы в кривом ложке. На приустьевом перпендикулярном к реке отрезке ложка, на его склонах выкопали неглубокие гнезда для понтонов. В глубине ложка за его крутым поворотом оборудовали укрытия для людей: щели и небольшую землянку для офицеров. Справа от устья ложка на бровке обрыва к реке на высоте четырех метров от уреза воды взвод инженерной разведки отрыл окопы по лного профиля и устроил наблюдательный пункт. Метрах в 50 в тыл от офицерской землянки уже за пределами собст венно ложка слева от него оборудовали КП командиру батальона.
Чем ближе подходил срок наступления, тем больше наполнялись окрестные леса людьми и техникой.
В эти дни из моей роты исчезли два бойца. Бойцы эти попали в батальон ещё на Нарве и относились к надежному костяку роты. Оба в лучшем возрасте - около 30 лет. Не верилось, что они дезертировали, но никто их не видел убитыми или раненными. Однажды проходил я к месту заготовки деталей для понтонов по дороге, вдоль которой остановилось на привал какое-то подразделение. Люди кучно сидели вдоль кювета. Вдруг поднялись два бойца:
- Здравия желаем, товарищ лейтенант!
Это были мои пропавшие бойцы.
- Мучаемся, что ушли, - сказал один из них, - думаем, что Вам за нас досталось. Но мы не дезертиры. Записали нас в пехоту - мы сказали, что отбились от части. А от вас ушли, потому что невмоготу саперная жизнь, слишком уж тяжело.
- Что же теперь нас, под трибунал? - подавленно спросил второй боец.
- Где ваш командир взвода? - спросил я. - Ведите к нему.
Тут я познакомился с молоденьким младшим лейтенантом, и мы сразу поняли друг друга. "Дезертиров" своих я забрал, и они ещё долго и успешно служили в саперах. Этот случай - яркий пример того, как горек хлеб сапера.
Каждую ночь разведчики ходили за "языком", переправляясь через Вяйке Эмайыги. В ночь на 14 сентября перед самым наступлением на Валгу с дивизионной разведкой на поиск отправился ефрейтор Рутковский, делавший проходы в минных полях и проволочных заграждениях противника. Этой ночью берега сковал первый заморозок. Обледенелая трава и схваченные ледком лужицы хрустели под ногами. Скрытно подойти к немецким окопам и взять "языка" не удалось. При возвращении оказалось, что лодка, в которой переправлялись разведчики, пробита и затонула. Пришлось Рутковскому переплывать студеную речку и посылать за разведчиками другую лодку. Растерли хлопца водкой, а утром он уже был готов к бою.
На рассвете 14 сентября батальон занял боевую позицию в кривом ложке. В офицерской землянке нас собралось четверо. Мы сидели по двое с двух сторон за грубо сколоченным столиком. Вход с тыльной стороны был просто проемом без дверей. Против входа в двух метрах стояла невысокая сосна. Ожидая артподготовку, мы играли в преферанс. Карты сдавал лейтенант Рыдзиковский, находившийся у дверного проема. В этот момент в сосну, что у входа, на высоте около метра над землей попала мина. От взрыва дерево переломилось, а осколки веером прошли над нами, впиваясь в бревна наката. Осколком срезало клок волос с пышной шевелюры Рыдзиковского. Но лейтенант продолжал сдавать карты, как будто ничего не произошло. Самообладание его было поразительно до неправдоподобия. На происшествие никто внешне не реагировал.
В 9 часов на участке прорыва нашей 1-ой Ударной армии и соседней 67-ой армии длиной 21 километр на немецкие позиции обрушился мощный удар. Огневой вал крушил и выжигал оборону противника в течение часа. В 10 часов на мгновение наступила оглушительная тишина, и сразу же началась атака. Саперы во главе с офицерами бегом ("понтонным шагом" по-саперному) вынесли первые два понтона к берегу. Но с левой стороны реки ударил длинной очередью пулемет. От первого понтона полетели щепки, один сержант был ранен в голову и в живот, у бойца отрубило палец. Ранен был ефрейтор Рутковский. Он вспоминает:
- Я боли не почувствовал, только сильный удар, как бревном ударило. Вторая очередь меня не задела, и я вскочил в ближайший окоп. Сам добрался до землянки санинструктора и там потерял сознание. Очнулся, когда перевязывали. Пуля прошла через предплечье правой руки, другая - через левое бедро, а разрывная - в грудь.
Выше и ниже по течению пехота начала переправляться на лодках, плотиках и по штурмовым мостикам. Стрелять наша артиллерия уже не могла, чтоб не задеть своих. Несколько раз мы пытались вынести понтоны, но пулемет на той стороне оживал и точно бил по цели. От комбата прибежал связной:
Приказ командира дивизии подавить точку своими силами, - выпалил он.
Я бросился к первому взводу и передал приказ Рыдзиковскому.
- За мной, - властно скомандовал лейтенант, первым выскочил на бруствер и прыгнул с четырехметровой кручи в воду. Все девять саперов его взвода последовали за ним. Некоторые из них были ранены, не достигнув противоположного берега. Рыдзиковский и трое с ним бросились правее, где ближе к берегу подходил лес. В обход по лесу подбежали к пулеметной точке с тыла. Только двое Рыдзиковский и его помощник старший сержант Мозокин достигли цели. За пулеметом, скованные цепью, лежали два штрафника-австрийца. Пулемет замолк, и ожила речная долина. В считанные минуты был наведен понтонный мост, по которому устремилась пехота, покатила полковая артиллерия. В некоторых понтонах через пробоины начала проникать вода. Но голь на выдумки хитра. Мы стали жечь дымовые шашки и их горячей смолоподобной начинкой зама зывать отверстия. Получилось весьма приемлемо.
Рыдзиковский и Мозокин привели пленных. На мост выбежала медсестра - пухленькая миловидная блондинка.
- За что погубили ребят?! - кричала она и, матерясь, била пленных своей туго набитой сумкой. По лицу ее катились слезы. Пленные уклонялись от ударов, стараясь скорее пройти.
К переправе подъехали два всадника: командир и начальник штаба дивизии. Я отрапортовал.
- Кто подавил пулемет? - спросил комдив.
- Лейтенант Рыдзиковский со своим взводом, товарищ полковник, - ответил я.
- Немедленно напишите реляцию на награждение лейтенанта Рыдзиковского орденом Отечественной войны 1-ой степени, - приказал комдив.
Продвижение наших войск в первый день прорыва было небольшим. Пожалуй, 377-я СД выглядела предпочтительней, чем другие соединения. Она продвинулась на 2,5-3 км.
На переправе в качестве ее коменданта остался комроты Василий Баталов. Он следил за исправностью моста и порядком передвижения по нему. В течение дня Баталов изучил и хорошо запомнил окружающую местность. Примерно в полукилометре от наведенного нами моста ниже по течению виднелись остатки взорванного немцами каменного моста. Это был мост на дороге, ведущей от имения Барклая- де-Толли Йыгевесте к Валге.
Хорошо запомнившаяся ситуация помогла Баталову через много лет отыскать место форсирования Вяйке Эмайыги нашей дивизией.
Два взвода моей роты получили задания на сопровождение стрелковых полков. Лейтенанта Рыдзиковского с единственным оставшимся в его взводе невредимым старшим сержантом Мозокиным забрал в свое распоряжение комбат Исаев.
Вместе с замкомбатом капитаном Мелентьевым мы отправились в селение, куда должен был переместиться штаб саперного батальона. Вечерело, когда мы добрались к месту и заняли выбранную нашими ординарцами чистую землянку, где, судя по лекарственному запаху, была аптека или перевязочный пункт. Малая по площади землянка имела высоту не менее трех метров и была врыта в склон холма наподобие встроенного шкафа. В ней размешались одноместные нары в три яруса. Верхняя полка уже терялась в полутьме сумерек. Мы сели за стол у небольшого окна, из которого проникал достаточный для ужина свет. Казалось, что после тяжелого дня появилась возможность спокойнопоесть. Мы молча выпили свои стограммовки и кончали за кусывать, когда вдруг что-то зашуршало и какой-то боль шой предмет с грохотом упал между нами, закрыв весь стол. Это был человек. Когда мы выбрались из-за стола, то увидели, что на нем лежал рослый немецкий солдат. Он был мертв, но ещё не остыл. Видимо, последним судорожным движением он скатился с верхних нар. Ушли мы из этого пристанища буквально не солоно хлебавши. И вновь наука. Мы слепо доверились своим ординарцам и не удосужились осмотреть землянку. Ведь могло быть много хуже.
В ночь подъехал капитан Пясковский со своей штабной кибиткой, и мы узнали, что погиб лейтенант Рыдзиковский. Об обстоятельствах его гибели я помню из рассказа Исаева, и много позже об этом происшествии поведал мне Николай Никонович Мозокин. Их сообщения несколько различаются, но факты совпадают. Втроем - Исаев, Рыдзиковский и Мозокин - отправились за "трофеями". Комбату зачем-то понадобился велосипед. Шли они по оставленным немецким позициям и на одной из полян наткнулись на окопы, занятые немцами. Наверное, это была группа, не получившая приказ на отход.
- Рус, сдавайся, ком герр, давай, давай, - кричали немцы и призывно махали руками.
Рыдзиковский был выше своих спутников, на плечах у него висела широкая плащпалатка.
- Я сейчас поговорю с ними, - вполголоса сказал он, не поворачивая головы, - а вы броском назад в лес, иначе нам не уйти.
Рыдзиковский зычным голосом что-то закричал на немецком языке, которым он неплохо владел, и при этом распахнул плашпалатку. Под этим прикрытием Исаев и Мозокин сумели скрыться в лесу, а сам Рыдзиковский не успел. Он был сражен пулеметной очередью наповал.
Жертва эта была глубоко обидной. Выйти невредимым из труднейшего боя и так неожиданно нарваться на смерть. Прошло много лет, но это событие не тускнеет, не дает покоя.
Оставив оборону на Вяйке Эмайыги, противник ожесточенно сопротивлялся на подступах к городу Валге, где соединяются железные дороги на Ригу, Тарту и Псков. С 14 по 19 сентября части дивизии шаг за шагом по 3-5 километров в день теснили немцев, обходя Валгу с северо- запада. 19 сентября после сильной артподготовки была взята станция Валга, затем форсирована небольшая речка Педелэ и занята западная часть города, уже относящаяся к Латвии и называемая Валка. Вечером Москва салютовала освободителям Валги. Наша дивизия в числе других полу чила наименование Валгинской. Каждому из участников боев за Валгу была вручена по приказу Верховного Главно командующего Маршала Советского Союза Сталина "Благодарность за отличные боевые действия при овладении городом и крупным железнодорожным узлом Валга - мощным опорным пунктом обороны в южной части Эстонии".
Вспоминая о боях за Валгу через 40 лет при встрече с Н.Н.Мозокиным в Ленинграде, я написал о самом впечатляющем, о подвиге 1-го взвода - взвода инженерной разведки:
Семь раз пыталась рота
Понтоны сбросить в воду.
Семь раз под пулеметом
Ложилась наземь рота.
И нужно вражьей точке
Поставить было точку.
Поднялся взвод. Бросок.
Из-под сапог - песок,
Не добежать до брода,
Все с кручи - в воду.
Перемахнули они мигом
За речку Вяйке Эмайыги.
И пулеметный лай зачах.
Два смертника в цепях
Лежали за щитом,
Подняли руки. И потом
Полки взметнулися в рывке,
А взвод... остался на песке.
В глазах у пленных страх.
Их била сумкой медсестра,
Давясь слезами, матом...
"За что погублены ребята?!"
Я помню подвиг ваш высокий,
И Рыдзиковский, и Мозокин,
И все ребята остальные,
Бойцы-разведчики лихие.
Да было жарко,
Но взята Валка.