РИЖСКИЙ ЗАЛИВ
Переправа, переправа!
Пушки бьют в кромешной мгле. Бой идет святой и правый, Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.
А.Твардовский
Оставив Валгу, немецкие войска упорно сопротивлялись, не допуская выхода наших войск к Риге. Но фронт продолжал наступление. 377-я СД непрерывно атаковала противника, продвигаясь по 3-7 км в сутки.
Дивизионные саперы по-прежнему сопровождали стрелковые полки, имея главной задачей разборку лесных завалов, сложность которой заключалась в том, что завалы были часто минированы, обстреливались снайперами. С 16 по 20 сентября мы прошли через населенные пункты Аусти, Доку, Саре. Саперам приходилось вместе со стрелками выбивать противника из селений, вступать в перестрелку.
20-23 сентября сопротивление немцев было сломлено во всей полосе действий 3-го Прибалтийского фронта, и они начали спешно отходить, опасаясь окружения.
377-я СД заняла 20 сентября после ожесточенного боя селение Омули и устремилась за буквально бежавшим врагом. В эти дни саперный батальон был на боевом марше и лишь в нескольких местах восстанавливал мосты. Переходы были суворовские: 22-го сентября от Омули до Чумпи - 33 км, 24-го от Чумпи до Рутте - 41 км, 25-го от Рут- те до Поциемс - 40 км.
Однажды на марше к нам подъехал полковник Тесля и приказал мне навести порядок в недалеко расположенном селении. Там была пивоварня, о чем мгновенно стало известно, и многие солдаты устремились туда. Я быстро, почти бегом, направился к селению с двумя бойцами. Но мы опоздали. Возле двух огромных - высотой более двух метров и такого же диаметра - открытых чанов дежурил лейтенант с отделением пехоты и с расчетом ПТР (проти вотанковое ружье). Они расстреляли чаны, и из пулевых отверстий фонтанировало пиво. Резкий пивной дух распространялся довольно далеко, на сотни метров.
- Понимаешь, - рассказал лейтенант, - славяне гребли пиво чем попало - котелками, флягами, пилотками, пригоршнями, а потом стали доставать пиво по трое: двое держат третьего, который перегнувшись через край чана черпал пиво. Одного уронили, и он захлебнулся.
Я с тоской подумал: ведь получит мать похоронку, что сын погиб смертью храбрых.
Наша рота следовала в авангарде в составе передового отряда дивизии, обеспечивая переправы и разминирование. 26 сентября отряд вошел в город Лимбажи. Сделан был ещё один мощный натиск, и части дивизии вышли на берег Рижского залива. 27 сентября 1249-ый СП занял приморское селение Скулте. Дальнейшее продвижение наших войск было задержано противником, который укрепился на очередном оборонительном рубеже "Сигулда".
Наш 440-ой отдельный саперный батальон обосновался в Скулте. Здесь, на побережье, пришла к нам прибалтийская осень. Все чаше стали пробегать серые, вызывающие дрожь дожди. Отсырели ночи. Кололись по утрам пронизывающие ветерки. В долинах туманило. Пошли в ход плащпалатки и шинели.
Дивизия по сути выполняла роль укрепрайона, удерживая побережье на протяжении 50 км от Салацгрива на севере до Скулте на юге. По морю ещё ходили довольно нагло, как у себя дома, немецкие тяжелые крейсера "Лютцов", "Принц Ойген" и "Адмирал Шеер". Они базировались на военно-морской базе, расположенной на полуострове Сырве (южная оконечность эстонского острова Саарема). Полуостров удалось освободить лишь 24 ноября, то есть почти полтора месяца спустя после освобождения крупных портов Риги и Клайпеды (Мемель). Немецкие пираты нередко делали огневые налеты из тяжелых орудий на наши позиции и пытались высаживать десанты.
Саперы действовали повзводно, главным образом, вблизи Скулте - в направлении к Риге. Разминировали немецкие заграждения, помогали разведчикам проникать в оборону противника. Операции велись в 4-5 км от Скулте у населенных пунктов Свинти, Калнис, Нейбеде.
Возвращаясь вечером из одного взвода, я попал в зону обстрела с моря, который вел крупнокалиберными снарядами немецкий корабль, видимо, тяжелый крейсер. Поняв, что попал в "вилку", я бросился ничком в какую- то ямку, наверное, окопчик - лежа. В это мгновенье кто- то навалился на меня, тяжело дыша и прижимаясь ко мне всем телом. Землю тяжело тряхнуло. От громового взрыва заложило уши. Вокруг и над головой остро визжали осколки, рассекая воздух и срезая ветки. Сыпались подобно крупному граду с гулким грохотом комки земли.
Крейсер перенес огонь далее от берега в глубь расположения дивизии. Я попробовал подняться. От лежащего сверху едко воняло. Обозленный, я с большим трудом выбрался из-под него. Все возмущение мое пропало, когда я увидел полулежащего скорчившегося на боку совсем молоденького бойца, испугавшегося так, что у него лицо с расширенными от ужаса глазами даже в вечерней полутьме казалось белой маской.
Давай отсюда побыстрей и не забудь привести себя в порядок. Бегом, бегом, - подстегнул я его и сам не задержался.
В роте в это время было три взвода, из которых каждый выполнял свое задание. Мне приходилось находиться в непрерывном движении между ними, и комбат выделил мне пролетку с мирной резвой кобылкой-монголкой. Возвращаясь от разведчиков из взвода лейтенанта Уграицкого, я заметил сворот в медсанбат и, не раздумывая, завернул туда. В глубине парка у крыльца большого здания, занятого дивизионной медициной, я увидел Шуру Вырину.
- Привет, Шура, - окликнул я ее. - Не забыла ли ты, что я твой подопечный, тебе доверенный, - намекнул я. на прощальный разговор с Леной.
- Я готова, - ответила она, улыбаясь.
- Экипаж подан, - указал я на пролетку.
- Подожди мгновение, о мой рыцарь, - церемонно по клонилась она и быстро пошла в здание.
Через несколько минут мы поехали ко мне в Скулте. Признаюсь, что я никак не рассчитывал на такой успех и напряженно думал, как организовать встречу.
Квартировал я в спальной комнате богатого дома, который мы называли помещичьим. Здесь осталось трюмо и огромная кровать - предметы, которые несподручно было вынести. Один из углов спальни был закрыт треугольным шкафом, опиравшимся на две смежные стены. Велико было мое удивление, когда я открыл "шкаф" - это была уборная. С комфортом жила помещица.
Стараниями Вани Брылева удалось собрать немудрый ужин и угостить Шуру.
Перед рассветом я был поднят по тревоге: объявили, что выступаем. Я отправился в штаб и узнал, что передвижение начнется через два часа. Испросив разрешения отлучиться, на что в батальоне, когда речь шла о женщине, не отказывали, я отвез Шуру в медсанбат, где также суетились со сборами. С этого свидания начались наши встречи с Шурой. Они были просты и безоблачны, без объяснений. Не вызывали волнений и тревог. Мы изучали друг друга, как первобытные люди, нашедшие друг друга в диком лесу. С Шурой я понял, что ничего еще не знаю о существе, именуемом женщиной. Свои отношения мы не афишировали, но и не скрывали их. Наверное, именно поэтому никто не обращал на нас никакого внимания. Никто не обсуждал и не осуждал. Так уж устроены люди.
В это время относительного спокойствия перед решительным наступлением на Ригу дивизия постепенно пополнялась. К нам прибыл новый командир взвода лейтенант Василии Акимович Бородинов. Был он исключительно скромен, спокоен, но не робок. Задания выполнял тихо, незаметно, но четко. Я считал вначале, что он только-только попал на фронт из училища, как я в свое время, чем и объяснял его сдержанность. Выяснилось, что Бородинов уже прошел суровую боевую школу в качестве солдата и младшего командира в саперных частях Волховского фронта и превосходно знает минное дело. В училище он пробыл всего два месяца, где не так учился, как передавал свой опыт курсантам, ещё не нюхавшим пороха. Молоденьким я его посчитал зря, он оказался на год старше меня.
Между командирами взводов младшим лейтенантом Спектором и лейтенантом Бородиновым завязалась дружба, что немало способствовало здоровому климату, единодушию и взаимопониманию офицеров и солдат в роте. Исключительный семьянин, Давид Спектор с трогательным доверием показывал Василию Бородинову фотографию жены и сына.
В последних числах сентября наша рота была временно выделена из состава отдельного саперного батальона в непосредственное подчинение штабу 111-го стрелкового корпуса. 377-я СД осталась во втором эшелоне войск, на ступавших на Ригу, а наша рота должна была обеспечивать продвижение впереди идущих частей. Нужны были дороги, проходимые для танков и артиллерии, и переправы через мелкие притоки реки Гауи. Нам казалось, что речушки в бассейне Гауи бесчисленны. Русла этих притоков в крутых берегах имели небольшую - 6-8 метров - ширину, но являлись преградой для танков и тем более для артиллерии. Местами встречались заболоченные поймы, что усложняло нашу задачу. На первой переправе мы изрядно намучились, буквально выстелились, чтобы построить мост. Но вскоре наловчились. Проявились способности наших офицеров и солдат. Младший лейтенант Спектор предложил ставить надежную для здешних речек промежуточную, то есть находящуюся в воде, рамную опору. Неистощимую изобретательность и находчивость проявляли саперы, собирая подручный строительный материал: разбирали сараи, заборы, приносили спиленные немцами столбы, использовали остатки разрушенных мостов. Транспортными средствами были телега, лошадь и сами солдаты. Пока один взвод оборудовал береговые опоры, другой - после промера реки - сколачивал раму. Чтоб рама не плавала, а садилась на грунт, ее перевязывали по верхней перекладине канатом с двумя концами, которые натягивались с обоих берегов. Поставленную таким образом раму быстро соединяли с береговыми опорами с помощью прогонов, положенных на опоры вразбежку - поочередно с каждого берега на промежуточную рамную опору. Все крепилось скобами.
Пункты наводимых переправ в большинстве случаев находились на открытых местах, что демаскировало их. Правда, немецкая авиация уже не господствовала и не бомбила так нахально, как раньше, но все же ее налетов мы не избежали. Перед началом работ на очередной переправе мы проверяли местность на присутствие мин и оборудовали укрытия от бомбежки и обстрела.
Часто встречались селения. Они были пусты - ни одного человека. В незакрытых домах было чисто, как будто после субботней уборки хозяева ушли в гости.
Поскольку задания из корпуса мы получали непрерыв но, то не было возможности дать людям отдых. С трудом удавалось поспать 2-3 часа, пока нас не находили с очередным приказом.
В одной деревушке после сооружения моста в середине дня рота расположилась на отдых в просторном деревянном сарае. Солдаты были готовы упасть и спать, но я велел вымести сарай, настелить свежее сено, что было рядом в копешке, и застелить его плащпалатками. Люди роптали. Но я был непреклонен - знал, что затраченные несколько минут на устройство "спальни" окупятся сторицей. Солдаты поспят на мягком и чистом ложе, что и будет настоящим отдыхом. И, конечно же, нужно было твердо держать порядок и дисциплину, чтобы рота была боеспособной.
Сам я спать не мог. Дневной сон действовал на меня удручающе: я просыпался разбитым в состоянии, сходном с тяжелым похмельем. Да и нельзя мне было отключаться в данный момент. Мы часто не знали: где свои, где враги. Нужно было быть начеку.
Мой ординарец Ваня Брылев облюбовал в соседнем дворе большую светлую застекленную веранду, в углу которой на застеленном узорной - черное с желтым - скатертью столике стоял граммофон с огромным блестящим медным раструбом. Рядом лежала стопка пластинок. На больших тяжелых прочных пластинках были записаны преимущественно марши и вальсы, в том числе вальсы Штрауса. Брылев стал их проигрывать.
На музыкальный привет подошли невесть откуда взявшиеся двое: стройная тоненькая девушка - младший лейтенант медслужбы - и пожилой солдат с автоматом.
- Здравствуйте, - совсем по-мирному поприветствовала нас девушка. Весело живете. А нам можно?
Я немедленно пригласил их.
- Если мы немного задержимся, ничего не случится? Как ты думаешь, дядя Ипат? - обратилась девушка к свое му спутнику.
"Дядя" хмыкнул и неопределенно повел плечами: дескать, действуй, как знаешь.
И мы танцевали. Самозабвенно, со страстью. Знакомиться девушка отказалась.
- Зачем? - возразила она. - Так загадочней. И потом, мы все равно больше не встретимся.
Я вспомнил родную Одессу, знаменитый американский фильм "Большой вальс", певицу Милицу Корьюз. Это было в 1938 году.
Я учился в 10 классе.
Сказку Венского леса
Я услышал в кино.
Это было в Одессе,
Это было давно.
Сколько прошло времени? Может быть, час. Но нас уже нашел офицер связи из корпуса с приказом на новое задание.
Девушка заторопилась.
- Как было хорошо. Спасибо Вам. Протайте.
И она в сопровождении хмурого спутника быстро ушла.
Я вспоминаю этот эпизод, когда слышу "Случайный вальс" Долматовского и Фрадкина, и думаю, что песня эта взята из жизни. И еще напеваю:
"В этом доме пустом
Мы танцуем вдвоем,
Так скажите хоть слово,
Сам не знаю, о чем"
Мы продолжали налаживать дорогу для частей корпуса вдоль побережья: прошли 7 октября Петерупе, восьмого - Инчи, десятого - Лилясте. Одиннадцатого были у озера Дуню-Эзерс. После стремительного марша на 25 км двенадцатого октября на рассвете рота вышла к северному пригороду Риги - Вецмилгравис.
Было тихо, пустынно. Добротные одноэтажные дома по обеим сторонам дороги с дворами, огороженными не менее добротными заборами, казались вымершими. Калитки, ворота, двери, окна, ставни - все было закрыто. Ни над одной крышей не вился дымок. Слева в просветах между домами проглядывала рябчатая поверхность озера Кишэзерс, так же пустынного. Мы двигались в составе двух взводов: младшего лейтенанта Спектора и лейтенанта Бородинова. Взвод инженерной разведки во главе с лейтенантом Уграицким ушел на самостоятельное задание к берегу Даугавы. Мне подумалось, что рота первой вступила в Ригу. Шли мы медленно, сторожко. Знали, что немец пунктуально все минировал, оставляя коварные сюрпризы: заминированные чайники, детские игрушки, поленницу дров, брошенное по средине улицы бревно, укромную скамеечку в парке, двери, даже трупы. Много людей поплатились за свою неосторожность.
Мгновенно тишина разорвалась. С юга донеслись звуки боя. Мы ещё навели переправу, кажется, через пролив Милгравис.
Немецкие войска уже не могли удержать город и спешно переправлялись на левый берег Даугавы. Сметая отдельные очаги прикрытия, оставленные противником, советские войска непрерывным потоком вливались в Ригу. Тринадцатого октября с севера в город вошла 377-я СД. Со второго октября дивизией командовал полковник И.Т.Тесля, сменивший полковника Т.Д.Дудорова, который стал ко мандиром 82-ой Ярцевской дивизии.
Полковник Тесля был вечным заместителем. Несмотря на исключительную личную храбрость, хладнокровие в тяжелой боевой обстановке, авторитет среди солдат и офицеров, он не получал права на самостоятельные действия. Возможно, играло роль то обстоятельство, что Тесля не имел необходимого образования. Под Ригой для Ивана Трофимовича Тесли наступил звездный час. Не знаю, как его оценило вышестоящее командование, но офицеры и солдаты дивизии были им довольны. Мы считали Теслю "стариком", а ему было примерно лет сорок пять. Среднего роста, крепкого сложения, Тесля ходил чуть-чуть вразвалочку: ноги у него несколько изогнуты, что указывало на его принадлежность к коннице. Тесля был буденовским конником и обожал лошадей. Часто появлялся в дивизии верхом. Среди многих наград он носил два ордена Боевого Красного Знамени, из которых один был получен ещё за подвиги в Гражданской войне. Пожизненный воин Тесля сохранил любовь к родной сельской Украине. На меня он обратил внимание из-за того, что несколько раз мы разговаривали с ним на украинском языке, пели с солдатами украинские песни. Я даже пытался как-то уговорить его станцевать козачка, но он не поддался. Умел Иван Трофимович иногда казаться простецким мужиком, но глаза его смотрели внимательно, зорко, а память была цепкой.
К вечеру тринадцатого октября саперный батальон сосредоточился в Вецмилгрависе. Устроив роту на отдых, я было забрался на забитый сеном чердак сарая, но уснуть не успел - вызвали в штаб.
Взвода моей роты получили самостоятельные задания, а мне было приказано явиться в штаб дивизии. В штадиве была деловая обстановка. Полковник Тесля оторвался от карты, которую он рассматривал с начштаба полковником Щепкиным.
Задание персональное, лейтенант. Нужно срочно отыскать расположение понтонного батальона и передать его командиру приказ, чтоб батальон был к пяти часам утра на месте намеченной переправы через Двину (Даугава).
Я нанес на свою карту место предполагаемого размещения понтонного батальона и намеченное место его сосредоточения на реке.
- Можешь взять с собой связного, - добавил комдив.
В Рижской операции участвовали все три Прибалтийских фронта, и найти отдельную часть среди огромной массы войск в незнакомой местности, в темноте, даже зная район ее нахождения, задача была не простая. И, главное, предельно было ограничено время. В пять часов должна начаться переправа, к месту которой уже двигались части дивизии: пехота, артиллерия, все службы.
Не могу назвать время своего выхода, но уже наступила ночь. И у меня, и у связного Вани Брылева имелись ручные фонарики механического действия: при частом сжатии корпуса фонарика с прилегающим пружинным рычажком появлялся свет. Но этим светом можно было пользоваться скрытно, не выдавая себя. Путь наш лежал по берегу Даугавы, с которого мы должны были свернуть через определенное расстояние к востоку в лес. Найти какие-либо ориентиры, имеющиеся на карте, надежды не было, и я считал шаги. Начали мы свой марш почти бегом, бодро, но на набережной все чаше стали встречаться препятствия: груды бревен, горы ящиков, бухты тросов, какие-то машины, лодки. Преодолевая эти препятствия, я с трудом удерживал счет шагов. Приходилось ещё думать о возможных заминированных участках, но заниматься этим внимательно мы уже не могли. Внезапно я увидел, что вдоль берега у самой воды тянется полоса гладкого незагроможденного настила. Мы немедленно перешли на эту удачную, как я подумал, дорогу и припустили насколько можно было в этих условиях быстрее. Однако настил через несколько десятков метров кончился, и мы едва не угодили в воду. По-видимому, это был дебаркадер - плавучая пристань, одним концом причаленная к берегу, а другим, к которому мы вышли, отодвинутая в реку. Расстояние от дебаркадера к берегу составляло не менее пяти метров, а высота его и стены набережной от воды составляла около двух мет ров. Даже если б мы решили прыгать в воду, то не смогли бы подняться по гладкой вертикальной стенке набережной. Мы повернули обратно. А время шло. Счет шагам я потерял, и расстояние определял лишь по времени нашего не ритмичного движения. Мы свернули в лес по первой идущейна восток грунтовой дороге. Каждые сто метров (я вновь считал шаги) приходилось сверять направление дороги по компасу. Я уже изрядно нервничал, но ничем не выдавал себя, чтоб не расстроить своего спокойного спутника. Наконец мы вышли на поляну, где должен был по моему расчету стоять понтонный батальон. Здесь было пусто. Волнение мое усилилось. Стало бешено колотиться сердце. Но как всегда в самых опасных ситуациях вдруг наступило холодное спокойствие с четкими быстрыми действиями. Мы стали искать по всем сторонам от этой поляны в радиусе до полукилометра. Батальон мы нашли, буквально наткнувшись на одну из его машин. Не было ни одного человека, не встретился часовой. Мертвыми истуканами выступили из тьмы огромные машины-фургоны. Брылев стал сильно стучать в бортовые дверцы ближайшей машины. Здесь нам по везло. Мы сразу наткнулись на подполковника - командира батальона. Пока я показывал ему место переправы, батальон уже собирался: заурчали машины, засветились подсиненные фары, захлопали дверцы, послышались приказания. Батальон ушел к Даугаве.
Опустошенные, безмерно усталые, мы торопились до ложить о выполнении приказа. Теперь мы шли уверенно. Комдива я не застал - он перешел на новый КП к месту переправы - и доложился начальнику штаба. Полковник мельком глянул на меня, вновь склонился над картой и сделал какую-то пометку.
- Доложите майору Исаеву, лейтенант, что командир дивизии разрешил Вам отпуск в Риге на три дня.
- Служу Советскому Союзу, - отчеканил я так, как будто мне вручили орден. - Разрешите идти?
- Идите! - Полковник уже занимался своими делами.
Выйдя из штаба, я почувствовал великое облегчение и неимоверную усталость. Хотелось где-то присесть, за курить и записать, что пережил и чувствовал.
Ваня Брылев не разделял моих эмоций. Он полнорото зевнул, но не как желавший спать, а как человек, который стряхивал остатки сна перед трудовым днем.
Мы отправились в штаб батальона, где были только капитан Пясковский и старшина Румянцев. Все остальные были на переправе. Пясковский сообщил, что наша 377-я СД передана с 13 октября в подчинение командиру 112-го стрелкового корпуса и имеет своей задачей наступать в направлении Лиелупе - Слока, то есть по Рижскому взморью. Дивизии придавался 285-й отдельный батальон специального назначения, оснащенный автомобилями-амфибиями. Я подумал, что это тот самый батальон, который мы только что отыскали.
Дивизия вела бой в северной части Риги - в ее пригородах - и, переправившись через Даугаву в районе Вецмилгравис, захватила на левом берегу пригород Болдерея. В этом пригороде 15 октября саперную службу - разминирование и наведение переправ - выполнял взвод младшего лейтенанта Спектора.
Пока я выяснял с появившимся старшиной, как держать связь со взводами, Брылев отлучился, сказав мне:
- Я сейчас, товарищ лейтенант.
Вскоре Иван возвратился и заявил, что нашел место квартирования. Он привел меня в большой одноэтажный дом за глухим деревянным забором. В доме нас встретили пожилые хозяин и хозяйка. Молодых и людей среднего возраста, а также детей, как и везде, в доме не было. Нам отвели комнату, которая, по-видимому, была кабинетом: вдоль стен стояли книжные шкафы, у окна находился громоздкий письменный стол. Вдоль глухой стены помешался диван, а у стены с дверью уже при нас поставили узкую кровать.
В присутствии хозяев Брылев величал меня подполковником, вероятно, считая, что такое повышение в звании принесет свои дивиденды. Хозяин по-русски изъяснялся с трудом, а хозяйка ни в какие переговоры не вступала. Нас хорошо кормили, существенно дополняя наш паек. Книг на русском языке не было, и я в основном отсыпался, написал несколько писем. Отдых был относительным, поскольку мы остерегались возможных случайностей. На ночь загораживали двери. Окна, правда, плотно закрывались внутренними ставнями. Конечно, трое суток такого существования мы выдержать не могли и через день отправились догонять батальон.
На запад непрерывным потоком двигались войска, и мы без труда пристроились на попутный ЗИС-5, который довез нас к вечеру в поселок Приедайне, что в 20 км от Риги. Приедайне (в переводе с латышского Воскресенье) встретил нас неприветливо. Шел сплошной монотонный холодный мелкий дождь. Небо было затянуто низко нависшей пеленой свинцово-серых туч. Из мрака выплывали темные ровные стволы высоких сосен, кроны которых, казалось, подпирали хмурое небо. Среди сосен проступали контуры нахохлившихся двухэтажных коттеджей дачного типа. Мы зашли в первый попавшийся дом. Он был пуст. На полу валялись обрывки бумаги, какие-то ленты, тряпки. Поднявшись на второй этаж, мы застали ту же пустоту, но в одной комнате пол был уставлен стопками книг. На подоконнике стояла оплывшая свеча в ручном подсвечнике. При свете свечи я рассмотрел, что книги были на русском языке. В первой стопке, которую я начал разбирать, были сложены томики Метерлинка в мягких коричневых переплетах, далее обнаружились романы графа Салиаса, "Княжна Джаваха" Чарской. Какие тут были богатства!
Брылев пытался отвлечь меня проблемой ночлега, но я не мог оторваться от книг, переходя от стопки к стопке. Тогда Иван стал налаживать быт на месте. Благо в доме было тепло. Печь дополненная плитой ещё не остыла. Внизу заскрипела дверь, и появилась маленькая круглая старушка явно интеллигентного вида. Оказалось, что это хозяйка коттеджа. Конечно, мы разговорились с ней о книгах, откуда они. Выяснилось, что эта женщина коренная одесситка и эмигрировала вместе с мужем в Латвию в 1920 году. Из Одессы они привезли свою библиотеку. В Одессе остались близкие родственники, проживавшие на Косвенной улице (улица Вегера). Сейчас она объединилась с такой же одинокой эмигранткой, живущей в соседнем доме, чтоб не было "так страшно". Мы долго беседовали об Одессе: Николаевская лестница с бронзовым Дюком, Дерибассовская, пассаж, оперный театр, Пале-Рояль, Карантинная гавань, Привоз и прочее и прочее. Собеседница моя даже подпрыгивала от волнения. Затем с помощью Брылева она принесла кое-какую постель и чай в самоваре.
На рассвете мы оставили гостеприимный дом в Приедайне. Нам пофартило пристроиться к артиллеристам, перевозившим пушки на мощных "Студебеккерах".
- Спиртик попробовали? - спросил меня старший сержант-артиллерист.
- Что за спиртик? - спрашиваю.
- Да в Приедайне. Железнодорожная цистерна со спиртом. Вот с каким спиртом, не знаю. Спас меня господь от пробы. А ребят потравилось много. Говорят, даже начальник медслужбы попробовал. Для проверки, что ли. И тоже свалился.
Мы перебрались по временному мосту через реку Лиелупе и в одноименном поселке догнали свой отдельный саперный батальон. Здесь я узнал, как саперы форсировали Даугаву. Одним из первых ещё в темноте на левый берег перебрался замкомбата капитан Геннадий Александрович Мелентьев, награжденный впоследствии за умелое и смелое форсирование реки орденом Отечественной войны 1-ой степени. В штабе я прочитал реляции о предоставлении обоих командиров рот - Баталова и Руткевича - к ордену "Александра Невского" за умелое и стремительное выполнение десантной операции в бою за освобождение Валги и за инициативу в преодолении инженерных заграждений противника в Рижской операции. Реляции были составлены одинаково - буква в букву, как это было и для предыдущих наград. Командование батальона одинаково ценило обоих командиров рот. К наградам были представлены все командиры взводов, многие солдаты и младшие командиры. В эти дни пришел приказ о присвоении мне звания "Старший лейтенант" и Давиду Спектору - звания "Лейтенант".
377-я Валгинская стрелковая дивизия была награждена орденом Боевого Красного Знамени. Каждому участнику боев за Ригу была вручена объявленная приказом Верховного Главнокомандующего "Благодарность за отличные бое вые действия".
Преследуя противника, части дивизии вышли на Рижское взморье. Рижское взморье представляет собой коридор - узкую полосу суши между Рижским заливом на севере и рекой Лиелупе на юге. Протяженность этой полосы свыше 20 км, ширина 3-4 км. Местность залесена ароматной сосной. Здесь господствует вечная свежесть моря, реки и соснового леса. Среди сосен расположены красивые селения Булдури, Майори, Дубулты, Слока, Кемери, которые объединились позже в единый город Юрмалу. Проходя по взморью, мы встретили во многих местах роскошные виллы, хозяева которых бежали, оставив лишь сторожей. У одной из таких вилл я увидел старомодно одетого высокого худощавого старика, который отрекомендовался дворецким, оставленным охранять господское добро. О владельцах он, разумеется, ничего не сообщил. Кое-где бросались в глаза грубо намалеванные на стенах размашистые надписи: "Смерть жидам и коммунистам!", "Мы еще вернемся!". Про ходившие бойцы смеялись:
- Держи карман шире, ещё насыплем.
Близ Дубулты попалась нам ещё сохранившаяся траншея, отрытая русскими солдатами в Первую мировую войну. Траншея была полного профиля: около двух метров глубиной и до метра шириной поверху. В плане траншея представляла собой резко изломанную линию, отрезки которой соединялись прямоугольными выступами примерно 5x5 мет ров. Нас удивила добротность этой укрепленной линии. Выходит, умело наше старшее поколение закреплялось на местности. У себя мы таких "шикарных" окопов не делали.
В ночь на 16 октября полки дивизии, очищая от немецкого присутствия взморье, подошли к старинному городку Слока, к речке Слока (по-латышски означает вальдшнеп). Через речку пришлось наводить переправу, делать проходы в минных полях и проволочных заграждениях на вражеском берегу. Саперы успешно справились со своими заданиями. Пехота форсировала реку и заняла городок.
С 16 октября командиром дивизии был назначен полковник Андрей Маркович Картавенко. Полковник Тесля остался его заместителем. В этот же день директивой Ставки 3-й Прибалтийский фронт был расформирован, и 1-я Ударная армия, куда входила наша дивизия, была включена в состав 2-го Прибалтийского фронта пол командованием генерал-полковника А.И.Еременко.
Не задерживаясь у Слоки, дивизия заняла 18 октября курортный город Кемери и селение Маукциемс, которые утопали в смешанном хвойно-лиственном лесу, хмуром и неприветливом в это осеннее время.
19 октября дивизия, двигаясь вдоль шоссе и железной дороги Рига - Тукумс, вышла к тукумскому оборонительному рубежу немецких войск.
Немцы укрепились на берегу речки Слоцене. Я получил приказ в ночь на 21-е октября построить силами роты переправу через Слоцене с расчетом пропустить средние танки Т-34. Ночь была темной, но не до южной бархатной черноты. Немного пообвыкнув, можно было вести нашу до вольно грубую работу. Мы вынуждены были соблюдать тишину, так как противник находился близко, на расстоянии слышимости ударов. Для забивки скоб мы использовали моменты обстрела, взрыва снарядов. Мост нужно было делать длиной метров восемь, то есть пришлось ставить промежуточную опору в воде. Речка была неглубокой, но с илистым дном, так что пришлось повозиться в ледяной воде. Мост мы сумели поставить до рассвета. Уже подносили бревна на колесоотбои, когда немцы обнаружили нас и начали минометный обстрел моста. Саперы бросились в укрытие. Но строительство было не окончено. Нужно было положить и закрепить колесоотбои, ограждающие мост по краям. Видимость из танка ограниченная, и водитель должен видеть мост, чтоб машина не сошла с него. Я выбежал на середину моста и подал команду крепить колесоотбои. Солдаты бросились, уже не маскируясь, класть бревна по краям моста и крепить их скобами. Прошло лишь несколько минут. Обстрел усилился. Очередная мина взорвалась на краю настила. Вокруг свистели осколки. Саперы уже бежали с моста, когда я почувствовал резкий удар в переносицу, жжение и как потекла обильная струйка крови. Я зажал нос платком и бросился вслед за солдатами в укрытие. Уходить было нельзя до передачи моста танкистам. Майор из танковой бригады на заставил себя ждать, и мы с ним подошли к мосту, насколько это было возможно. Он посочувствовал мне, что хожу, не отнимая платка от носа, и, указывая на мост, энергично сказал:
- То что надо! Спасибо, саперы! - И он крепко по жал мне руку. Когда я проводил его по тропке, он на прощанье сказал мне на ухо: - Мост ложный, для обмана противника, мы здесь не пойдем. Но ты молодец, старший лейтенант. - И он похлопал меня по плечу. Горше обиду трудно себе представить. Конечно, я ни слова никому не сказал. В дальнейшем мост очень пригодился пехоте и артиллеристам.
Я увел роту к штабу полка, где находился дивизионный инженер подполковник Русанов и замкомбата капитан Мелентьев. Платок мой превратился в пропитанный кровью комок, но я вынужден был его прижимать к носу, так как кровь не унималась.
- Сейчас позову фельдшера, - воскликнул Ваня Брылев. Он возвратился через несколько минут очень сконфуженный. - Она сказала, чтоб Вы сами пришли с такой ра ной, - объяснил Ваня.
Вокруг засмеялись. Фельдшером при штабе полка была белокурая красивая женщина - лейтенант медслужбы - избранница командира полка, пользовавшаяся большой властью и очень капризная. Об этом знали и недолюбливали ее. Так что затянул мне нос Брылев бинтом из индивидуального пакета. Ранение было несерьезным, но очень неудобным: "касательное осколочное ранение мягких тканей лица в области стенки носа", так несколько позже определил эту травму хирург Галеркин.
22 октября фронт стабилизировался. Преодолеть тукумский рубеж не удалось. 1-я Ударная армия завершила окружение курляндской группировки противника с востока, и наша дивизия перешла к обороне, вернее, к осаде.
В ОСАДЕ КУРЛЯНДСКОГО КОТЛА
Обними врага, чтоб он тебя не задушил. Грузинская пословица
После непрерывных ожесточенных боев, длившихся в течение 39 суток с 14 сентября по 22 октября, войска 2-го Прибалтийского фронта уже на имели сил атаковать, а окруженная в Курляндии немецкая группировка не могла контратаковать. Наступило равновесие сил, которое, несмотря на попытки противоборствующих сторон нарушить его, так и сохранилось почти до последних дней войны.
Проведя ряд наступательных операций, нанесших противнику ощутимые потери, но не изменивших общую ситуацию, наши войска с 31 декабря 1944 года прочно закрепились на достигнутых рубежах. Линия блокады курляндской группировки немцев по суше составляла 220 км.
377-я дивизия с 22 октября занимала оборону вблизи побережья Рижского залива по юго-восточному берегу озера Валкум-Эзерс и далее к юго-западу у селения Смярде. В конце ноября дивизия сместилась ещё юго-западнее и вела бои за удержание населенного пункта Ажитес, который пытались захватить немцы.
Запомнились мне в этот период "Катюши", смонтированные на корпусах отслуживших свой век легких танков - "танкеток” - с которых были сняты башни. Такие комбинированные установки на гусеничном ходу обладали высокой проходимостью. Они занимали выбранную позицию, часто в труднодоступных заболоченных местах, разворачивались, давали залп и немедленно ретировались. Оставленное место противник бесплодно засыпал снарядами.
Для саперов начались многократно испытанные операции в оборонительной полосе: минирование, разминирование, проделывание проходов в заграждениях, сопровождение пехоты и танков при разведке боем. Больше всего забот нам доставляли задания на минных полях. Возникали конфликтные ситуации, но не имевшие никогда проявлений вражды. Например, помкомвзвода у лейтенанта Спектора не соглашался с изменением порядка действий в нейтралке, к которому он привык. Спектору было трудно. Если на переправах он был как рыба в воде, то на минировании он осваивался. Он в свою очередь не соглашался с моим диктатом на этих заданиях. Прежние командиры рот капитаны Захаров и Биссоветский не вмешивались в минно-подрывные работы. Это считалось прерогативой командиров взводов. Мы же с Баталовым, хлебнувшие минного дела досыта и даже сверх того, не могли оставаться равнодушными и время от времени ходили на ночные операции. Я требовал от взводных, чтоб минеры выходили в нейтралку, как только стемнеет, с расчетом, чтоб был запас времени для выполнения задания. Спектор же стремился использовать время после полуночи, под утро, когда у противника естествен но притуплялась бдительность. Приходилось ждать, а это действовало на состояние солдат. При проведении таких систематических опасных ночных задач нельзя было ограничиваться просто приказом. Нужно было искать методику этой остро опасной работы. С удовлетворением отмечаю, что лейтенант Спектор выполнял работы в полосе обороны без существенных потерь, то есть не имея убитых и тяжело раненных. Он без устали обучал своих людей постановке и снятию мин и даже чуть не поплатился за свое усердие. Показывая, как заряжать противопехотную мину со стограммовой толовой шашкой, Спектор не заметил, что чека взрывателя почти вылезла из гнезда. Он увидел, как вдруг побледнел сержант Комиссарчук, безмолвно указывая на мину, и быстро вдвинул чеку, предотвратив взрыв.
За успешные действия в зоне блокады курляндской группировки немцев лейтенант Давид Борисович Спектор был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени.
Конечно, и у Спектора не обошлось без происшествий. Один из самых опытных минеров боец Брейляну нарвался в нейтралке на узел колючей проволоки и покалечил пальцы. Пришлось его лечить без огласки, потому что он мог ни за что, ни про что попасть в "самострелы". Через некоторое время работоспособность пальцев у него вос становилась.
При кажущейся обыденности заданий каждый день, вернее, каждая ночь имела свои особенности, приносила новости.
После разведки немецких заграждений принесли саперы неизвестную нам мину: высокий, сантиметров 30, стакан с конусной головкой, насаженный на деревянный колышек. Непонятную мину принесли вместе с колышком и поставили в воронке на пустыре. После осмотра мины всеми офицерами, включая дивизионного инженера Русанова, выяснилось, что мина никому не знакома. Сообщили в штаб армий, откуда приказали привезти мину, в инженерный от дел. Доставить мину взялся старшина Другов. Он сел на лошадь и, держа в одной руке поводья, а в другой - колышек с миной, тронулся в неблизкий путь километров в пятнадцать. К вечеру Другов возвратился в той же позиции с миной в руке. В штаарме мину также не опознали. Тогда мы установили мину в глубокой воронке и взорвали ее. Осколков не было. В небо взвилась ослепительно яркая белого пламени осветительная ракета. Мы облегченно вздохнули и рассмеялись. Что пережил Другов, можно только догадываться. Он чувств своих не проявил.
12 декабря писал я Нине Карасевой: "Опять сижу в болоте. Вот везет мне на эти грешные пейзажи. Зимы ни какой. Вечный ветер с залива, туманы, дождь и грязь, грязь". Но нет худа без добра. Появилась возможность писать. Чаше я стал получать письма. Пришло письмо из Монголии, где служил в качестве командира стрелкового взвода лейтенант Виктор Дженеев - мой московский друг - студент нашей институтской группы. Он писал, что у них однообразная изматывающая своей монотонностью казармен наяжизнь среди пустыни. Бывают у них и тревоги, и перестрелки - это японцы прощупывают границу. Неоднократно просился он на запад, но из тех мест кадры отпускают крайне неохотно - нужны опытные выдержанные командиры.
С каким-то заданием ездил я в Ригу, о чем писал Нине: "Недавно побывал в Риге, там жизнь отличается даже некоторым шиком, ничего не имеет общего с картинами наших центров, какими я их видел проездом в 42-м году".
Вновь возродился модный среди саперов на Волхове клич: "Прогремим костями по нейтралке". В сравнении с Волховским плацдармом быт наш значительно улучшился, чему немало способствовал наш новый повар. Попал он к нам в наказание. Не угодил он генералу, которому готовил, и отдали его в саперы. В батальоне не растерялисьи поручили ему офицерскую кухню. Повар - мужчина в расцвете - лет 30-35 был кудесником в своем искусстве. Из овсянки он делал великолепные котлеты, обжаренные, под румяненные, как мясные. Вкуснейшую подливку он творил из муки, жира и сушеного лука. Сушеный картофель превращал в картофель стружкой фри. Даже умудрялся какое-то печенье готовить к вечернему чаю.
- Тошно мне здесь, - делился со мной повар своими переживаниями. - Понимаешь, был я в Москве шеф-поваром фабрики-кухни. Пять тысяч обедов в день. Поваров у меня было пятьдесят человек. Работал я с этой бригадой, как дирижер с оркестром. В душе у меня играла музыка, и каждый день был радостным. Каким довольном, да просто счастливым уходил я домой. А теперь что? Овсяные котлетки на двадцать человек. Эх, разве это жизнь.
Время от времени собиралось наше дружное общество "Кильдым". Чаше всего сходились у Галеркина. Конечно же играли в преферанс. В дивизию стала приезжать передвижная лавка Военторга, и мы спешно получали у начфина субсидию для покупки всякой мелочи, но главное - спирта, а за неимением оного - тройного одеколона. Одеколон разбавляли водой, и в кружке появлялась яично-желтая эмульсия. Пили мы эту пакость не морщась. Когда веселящего напитка было мало, то мы пили его мелкими одиночными глотками поочередно каждый, кто сдавал карты. Савелию Салуну прислали посылку с финиками, которые мы моментально расхватали на закусь. Эти встречи Вася Баталов витиевато называет "шутливо-бездумный шабаш веселости".
Заработной платы своей мы практически не видели. У некоторых часть денег перечисляли по аттестату родным (40%), остальное шло в фонд обороны, за что мы только расписывались. Исходный оклад среднего офицера составлял 750 рублей (в дореформенном значении, то есть 75 руб.). Мне начисляли с должностной и фронтовой надбавками 1125 руб., из которых матери переводили по аттестату 400 руб., а остальное шло в фонд обороны. В таких случаях, как приезд Военторга, отпуск, командировка, выдавалась какая-то часть денег на руки.
Находил я возможность встречаться с Шурой Выриной. Медсанбат разместился в Кемери. Майор Исаев отпускал меня на ночь со строгим предупреждением быть в батальоне в назначенное время. Изредка удавалось съездить в Кемери, но большей частью я ходил пешком вместе с Иваном Брылевым, который был рад отвлечься от осточертелой батальонной жизни. Дорога - 10 км - была ровная, мощеная, и одолевали мы ее играючи.
Вышло так, что в одно прекрасное утро проспали мы. Шли угрюмые, быстро и молча. Ждал я большой неприятности. Опаздывать было нельзя, тем более, что серьезной причины для этого не было. Мы не завтракали, и зверски хотелось курить, а у нас не осталось курева и на понюшку. Шоссе среди сосен и елей было безлюдно. Вдруг метрах в ста впереди из лесу выскочил человек. Ясно была видна немецкая форма. Он стал посреди дороги и поднял руки. Мы без слов заняли уже отработанную позицию: Брылев с автоматом наизготовку пошел впереди вдоль правого кювета, я с пистолетом - позади вдоль левого кювета. Смотрели мы не так на появившегося немца, как по сторонам, опасаясь засады. Не доходя до него метров тридцать, мы остановились, и я подозвал немца:
- Ком гер, шнель!
Тот быстро пошел нам навстречу, держа руки вверх. Иван обыскал добровольного пленника» который оказался безоружным, но имел изрядный запас табаку. Мы забрались в кювет, так, чтоб нас нельзя было застать врасплох, и, посадив немца спиной к себе, скрутили большущие цигарки. Закурили.
- Еще забот через этого фрица добавилось, - с досадой заметил Иван, намекая на наше незавидное положение.
Я поглядывал на дорогу, надеясь, что появится кто- то из наших. Но не было ни души.
- Пошли, - сказал я Брылеву и крикнул немцу: - Ауфштейн, немецкая тварь!
Пленный дернулся, как от удара, чуть повернул голову и, глотая слюну, давил:
- Русские мы...
- Власовец? - закричал я.
- Я, товарищ старший лейтенант...
- Какой я тебе товарищ?!
-Простите, господин старший лей...
- Какой я тебе господин?!
Пленный ошеломленно заморгал и уже неуверенно произнес:
- Бежавшие мы.
- Кто "мы"? Сколько, где? - быстро спросил я.
- Девятеро нас. Две недели бродили, боялись выйти. А вчера решили разойтись и каждому сдаваться отдельно, чтоб не постреляли.
- Оружие где?
- Бросил я. Еще вчерась. Далеко отсюда.
Мы связали на всякий случай русскому "немцу" руки и повели его в часть. Так и шли мы по пустынной дороге, а пленный деловито рассказывал, как организована служба в РОА (Русская освободительная армия под командованием генерала. Власова), что у них такие же звания, как в красной Армии, что в частях есть замполиты.
- У нас, - говорил он, - был капитан Орлов, все читал нам газетки и объяснял, что немцы вышли на прочную оборону и вскоре погонят большевиков назад в Московию. А потом немцы так быстро отступили, что про нас забыли. Мы и разбежались.
Пришли мы в батальон в 11 часов вместо 8 по приказанию. Когда я зашел в штаб, наступила гнетущая тишина. Комбат тяжело уставился на меня.
- Товарищ майор, - отчетливо доложил я, - мы с ефрейтором Брылевым взяли в плен солдата противника и доставили в Ваше распоряжение.
- Какой ещё пленный?! - рявкнул майор. - Опять твои штучки, Руткевич?!
Я распахнул дверь и крикнул:
- Ефрейтор Брылев, введите пленного.
Эффект был впечатляющий. Власовца стали допрашивать. Звонили в штаб дивизии. О моем опоздании вовсе забыли. Так выручил меня русский "немец".
Несмотря на кажущееся затишье, командование настраивало нас на активные действия. Постоянно нужно было проверять пульс событий. Важнейшим осведомителем состояния дел у противника был "язык". Взять его у немецких вояк, из которых многие имели опыт боев под Ленинградом, было трудно. Поиск вели как дивизионные, так и полковые разведчики. Особую активность проявлял разведвзвод одного из полков. Ходил взвод в нейтралку еженощно, но безрезультатно. И потерь не было, и "языка" не при водили. Только обнаружилось, что возвращались они "на веселе". Оказалось, что в нейтралке проходила узкоколейка, на которой остался разбитый состав, в том числе цистерна со спиртом. Спирт вылился на подмерзшую землю и стоял в лужицах. Вот и приносили его разведчики во флягах, в котелках. А когда все вычерпали, то стали выковыривать ножами землю, приносили ее в вещмешках, разогревали и выцеживали из нее спирт. Умудрился получить этот спирт и адъютант командира полка. Как раз приехал в полк командир дивизии, которого угостили за ужином спиртом.
- Спирт? - удивился полковник. - Откуда? Ведь в дивизии спирта нет.
Командир полка допросил адъютанта, и таким образом раскрылась тайна появления спирта в полку.
Пришли награды за участие в освобождении Валги и Риги. Торжественно вручили орден Александра Невского Василию Баталову. Мне награда не пришла.
В ходе войны под ружье были поставлены 30 млн. человек, из которых более 7 млн. удостоились наград. При таких масштабах с награждениями всякое бывало. Например, капитан А.А.Запорожец пишет, что на своем наградном листе, представленном после напряженного семидневного боя за Гверездно, во взятии которого его батальон сыграл немаловажную роль, стояла резолюция: "В Гверезд но боев не было" (?!). О судьбе своей ожидаемой награды, наверное, я никогда бы ничего не узнал, если б не откровение старшего лейтенанта Гусева. Гусев вел все делопроизводство в политотделе. Немногословный и небросаюшийся в глаза, щуплый, с вечно усталым лицом, Гусев был в курсе событий всей жизни штаба дивизии. Мое с ним знакомство было попутным: "здравствуй и протай", но между нами возникла ниточка взаимной симпатии, которая, как и антипатия, появляется между людьми непонятно по чему, По виду Гусева чувствовалось, что он перенес в жизни что-то тяжелое. Иногда он завивал горе веревочкой пил горькую. Именно в таком состоянии Гусев окликнул меня.
- Зайди, Руткевич, зайди. Дело есть.
Я зашел в его полуземлянку, хотя и торопился.
- Сообщу тебе одну вещь, но дай слово, что не выдашь меня и никому не расскажешь, - потребовал он.
Я удивился, так как не представлял, что за тайные сведения мог сообщить мне сотрудник, политотдела, но слово дал.
- Понимаешь, многое я терплю, молчу, но иногда не могу. Вот и с тобой так же. Смотри.
Он достал из-под листа темно-коричневого толстого картона, покрывавшего стол, наградной лист о представлении меня к ордену Александра Невского. Слева вверху наискосок краснела виза: "Воздержаться в связи с недавним получением награды. Подполковник Нечаев".' Вспомнилась угроза Нечаева в медсанбате за Лугой, когда я отобрал у него на танцах Лену: "Я тебе этого никогда не прошу".
Приказал держать под сукном, а недели через две уничтожить, - объяснил Гусев.
Было обидно и противно. Но я дал слово Гусеву и сдержал его. Через 40 лет после войны при встрече на Московском вокзале в Ленинграде Тоня Федорова спросила:
- Где же твой "Невский"?
Я отшутился, что он ещё не дошел до меня. Представлялся я к награде и позже - за бои в блокаде курляндской группировки, но знал, что не получу ее. В 1946 году в Одессе собралась вся наша семья: папа, мама и мы с братом - оба саперы, оба демобилизованные, брат приехал из Болгарии, я - из Прибалтики. Обняла нас мама и ска зала: Вы получили самые высокие награды, которые может иметь человек на такой страшной войне - вы остались жи вы и невредимы. И я самая счастливая мать.
Наши войска постоянно тревожили немцев, но и они серьезно напоминали о себе. В ночь на 5 января 1945 го да после артиллерийской и авиационной подготовки, длившейся 50 минут, немецкие войска атаковали части 119-го корпуса, в который в то время входила 377-я дивизия. Рывок противника оказался для многих неожиданным. Наших воинов убаюкивала длительная оборона. В частях было много новичков. Все это сыграло свою роль: попятилась наша пехота на 1,5-2 км. По рассказам штабников на стыке двух соседних с нами дивизий немцы провели танковую атаку, собрав в едином кулаке около 60 машин. В этом месте пехота отступила километров до семи. Кто-то из командиров за допущенное бегство попал в штрафники.
Саперов по тревоге бросили на передний край, чтоб перекрыли минами подход к нашей уже внутренней, находящейся в глубине рубежа обороны, линии окопов. В окопах виднелись отдельные стрелки, только что прибежавшие с переднего края. Впереди окопов на бруствере стоял капитан Мелентьев. В длинной до пят шинели он выглядел очень высоким и внушительным. Завидя его, бегущие солдаты скатывались в окопы и брали оружие наизготовку. Саперы сидели вместе с пехотой. Ставить мины под ноги отступающим мы не могли. Появились и офицеры - командиры взводов и рот отступавшей пехоты. В окопах они собирали своих бойцов и готовили их к отражению немецкой атаки.
Показались цепи немецких автоматчиков. Капитан Мелентьев что-то закричал и энергично замахал руками, показывая, чтоб занимали окопы, и сам спрыгнул с бруствера. Сигнал его стал ясен, когда где-то позади нас бешено зататакали мелкокалиберные пушки и над нами понесся шуршащий и свистящий вихрь снарядов. Скорострельная пальба сливалась в единый колеблющийся гул. Огонь вели женщины-зенитчицы стоявшего за нами артиллерийского дивизиона. Зенитчицы перевели стволы своих 37-миллиметровых орудий, скорострельность которых близка к пулеметной - до 100 выстрелов в минуту - в горизонтальное положение и открыли по немецким автоматчикам сплошной губительный огонь. Немцев как ветром сдуло. Вскоре наши пехотинцы без потерь заняли свои прежние позиции. Как сообщили пленные, немцы решили, что у русских появилось новое оружие.
Очень колоритной была картина на участке соседнего полка, где примерно в километре от переднего края находился со своей ротой Баталов. Здесь же находилась разведрота дивизии. Отсюда, когда началась атака немецких автоматчиков, пытались бежать по накатанной дороге обозники на лошадях, запряженных в сани. Откуда ни возьмись, появился полковник Тесля. В руках у него была оглобля. Размахивая ею и страшно матерясь, он останавливал бегущих обозников и загонял их обратно на стоянку, где имелись укрытия и стрелковые ячейки.
Теперь саперам не было продыху: без конца укрепляли оборону. Я получил приказ заминировать большую, сухую и ровную поляну в нейтральной зоне, которая могла стать превосходным плацдармом для вражеской танковой атаки. Ширина нейтралки в этом месте была около 300 метров. Нужно было выбрать площадку для минного поля и определить метод минирования. Я решил сделать рекогносцировку самостоятельно и в помощь взял старшину Садовщикова. Мы провели тщательное наблюдение из нескольких точек и обнаружили полузаросшую, местами обвалившуюся канаву, идущую через поляну от нас к немцам. По ней и поползли в самый разгар на редкость солнечного дня. Meстами останавливались и оглядывались окрест. Наш осмотр облегчался тем, что немцы укрывались от ведущих налет на их позиции штурмовиков ИЛ-2 и не могли пристально наблюдать за нейтралкой. Мы продвинулись метров на 150 и увидели, что здесь поляна имеет незаметную издали мелкую с пологими краями ложбину, идущую параллельно позициям. Ложбина заросла бурьяном, покрывавшим ее не сплошь, а отдельными близко расположенными друг от друга пучками. Место было удобным для установки и маскировки противотанковых мин. Обнаружить мины противнику можно было, лишь наткнувшись на них. С нашей стороны ложбина хорошо просматривалась и простреливалась.
В это время при очередном заходе ИЛ-2 поляну захватила своим огнем ракетная установка - "Катюша” - на самолете. Огненная струя буквально все сбрила, не осталось ни травинки. Канава нас выручила, и лишь серебристая пыль на излете осела на наших спинах. Я попытался подняться, но Садовщиков успел остановить меня:
- Над Вами мина, товарищ старший лейтенант.
Я повернулся на бок и глянул вверх: в 20 см надо мной поперек канавы тянулась тонкая проволочка, идущая от установленной на краю канавы противопехотной осколочной мины. Садовщиков обрезал проволоку, и мы быстро возвратились в свою траншею. При выходе из нейтралки мы были обнаружены немцами, которые стали обстреливать это место батальонными минами (калибр 80 мм). Мы укрылись в ротном блиндаже, где находились командир стрелковой роты и командир взвода.
Все четверо разместились по углам этой небольшой землянки и закурили. Мины рвались в опасной близости. Легкий, в один слой, накат землянки тряхнуло, и в середине его между бревен высунулась мина, повисшая на стабилизаторе. Она чуть покачивалась. Мы оцепенели, как кролики перед удавом... вот-вот сорвется. Но мина висела. Очень, совсем-совсем очень-очень деликатно мы стали поочередно выбираться из землянки. Я вышел последним, как старший по званию. После обстрела, который мы переждали в траншее, я заглянул в землянку: мина лежала на полу. Она была "яловой": кто-то в арсенале Европы, со бирая мину, сумел обезвредить ее и передать нам таким образом антифашистский привет. Может быть, это был один из пленных.
В ночь саперы успешно, без потерь, заминировали поляну.
Об этих событиях конечно же сразу узнал полковой инженер Салун и круто поговорил со мной:
- Чего ты суешься? Для таких задач есть взводные. И понимать надо: война ведь кончается.
- Читаешь мне проповедь, как кюре, - огрызнулся я, сделав в слове "кюре" ударение на первом слоге. - А сам-то?
Савелий криво усмехнулся и назидательно произнес: -Во-первых, кюре, а не кюре - это французское слово, а во-вторых, тебе нужно быть умнее и оставить мальчишество. Бравада здесь ни к чему.
Затронута здесь была больная тема. Конечно же явная близость победы действовала на воевавших, но нужно отдать должное "славянам", особенно старослужащим: они не теряли своей боеспособности. Об этом очень хорошо сказано у Ю.Семенова в сценарии "17 мгновений весны": "А просто нужно помнить долг от первого мгновенья до последнего".
Беспокойство о себе проявлялось по-разному. Ярко запомнился мне раненный молодой боец-татарин. Он лежал, скорчившись, на земле, зажимал руками пах и причитал:
- Все целый, все целый.
Сестре с трудом его удалось перевязать.
В полосе обороны дивизии стала действовать штрафная рота. По приказу начальника штаба капитана Пясковского я выделил группу саперов во главе с сержантом Комиссарчуком, которая должна была проделать проходы для предстоящей разведки боем силами штрафной роты. Под утро группа возвратилась, и сержант доложил, что задание не выполнено:
- Командир штрафной роты спросил меня, штрафники ли мы. Я ответил, что нет.
- Так какого черта вам надо? Здесь штрафники, пусть рвут проволоку своей грудью, а вы не болтайтесь под ногами, - грубо заорал капитан - командир штрафной роты - и закончил разговор крутым матом.
Случай этот последствий не имел. Но долго держались обидные слухи, что саперы нашей роты не выполнили задание.
В 1945 году статус наших войск, блокировавших Курляндию, несколько изменился: 9-го февраля командование 2-м Прибалтийским фронтом принял по совместительству командующий Ленинградским фронтом маршал Советского Союза Л.А.Говоров, а 22 марта 2-й Прибалтийский фронт был упразднен, и его войска перешли в состав Ленинградского фронта. Об этом ничего не сообщалось в печати и по радио, в стране не знали о существовании Ленинградского фронта в 1945 году. Не было сведений и о курляндском котле. Поехавшего в город Котлас капитана Г.А.Мелентьева задержали в горвоенкомате и недоверчиво расспрашивали, откуда это взялся давно закончивший свою миссию Ленинградский фронт. Звонили для проверки в Архангельский облвоенкомат.
В марте и в начале апреля я замешал заболевшего начальника штаба капитана Пясковского. В это же время выбыл из строя комбат майор Исаев. Изрядно попарившись в бане, он решил охладиться в снегу и сильно простудился. Замкомбата капитан Мелентьев был в отъезде, и мне приходилось исполнять обязанности и начальника штаба, и командира части. Некоторые документы я подписывал совместно с замполитом Хангильдиным, который уже имел звание майора. В это время в батальоне многие повышались в звании: командир роты Баталов стал капитаном, начхим Васильев - старшим лейтенантом, сменивший демобилизованного по болезни помкомбата Стрельникова бывший начфин Шевалдин - старшим лейтенантом интендантской службы, писарь Румянцев, занявший должность начфина, получил первый офицерский чин. Повысились в звании многие младшие командиры и бойцы: помкомвзвода Яков Комиссарчук стал старшим сержантом, разведчик Гасилов - сержантом. Старослужащие солдаты получили звания ефрейторов.
Видимо, считая, что создавшаяся ситуация самая подходящая для исполнения его желаний, майор Хангильдин принес в штаб исписанный с двух сторон лист бумаги и предложил мне:
- Ты переведи это с татарского на русский, подпиши и пошли по инстанции.
Говоря о переводе с "татарского" майор имел в виду свою вопиющую безграмотность в русском языке. Принесенная им бумага являлась проектом реляции на награждение орденом Отечественной войны 1-й степени, в которой перечислялись подвиги замполита Хангильдина. Я был со вершено подавлен. Минишу Сафиуллевича Хангильдина, как своего крестного партийного отца, я уважал, слушался и был с ним всегда в хороших отношениях. Но перечисленных им "подвигов" не было вовсе. Во всех операциях, прове денных саперами, он видел организующую и направляющую свою роль, обусловившую успех, и везде он будто бы при сутствовал лично.
Я отказался писать такую реляцию. Увы, и в этом случае, как и в случае с начальником политотдела Нечаевым, мне пришлось услышать:
- Ты ещё пожалеешь об этом, Руткевич.
Начался перелом к весне. В письме к Нине Карасевой 3 марта я сообщал: "В наших прибалтийских краях наступила перемена погоды - день зима, день весна. Весенние дни наводят грусть о прошлом, далеком и хорошем".
С приходом маршала Говорова усилилась подготовка к наступательным боям. Взвод инженерной разведки лейтенанта Уграицкого тщательно изучал немецкую оборону. Разведчики сделали дерзкую вылазку в селение Лестене, оккупированное немцами, и вручили мне взятый там из полу разрушенного дома трофейный пистолет-малютку калибра 6.35 мм. Пистолет имел семь патронов в магазине (рукоятке) и один - в стволе. Он спокойно умещался в нагрудном кармане, не привлекая внимания. Пистолет сослужил мне верную службу и после войны, когда приходилось бывать в местах, куда не принято было ходить с оружием и нельзя было ходить без оружия.
В марте мы расстались с одним из лучших наших разведчиков старшим сержантом Николаем Никоновичем Мозокиным, который был направлен в Военно-инженерное училище в город Кострому.
Весной разрешили посылки на дом - одну в месяц. Нам, молодым офицерам, посылать было нечего. Зная об этом, ко мне обратился боец из хозвзвода - сапожник по фамилии, помнится, Алексеенко с просьбой разрешить ему сделать посылку от моего имени. Сапожник он был всамделишный. Во всяком случае выполнял любые заказы. Пожилой, дисциплинированный. Я согласился. Вскоре выяснилось, что Алексеенко сделал посылки от имени ещё нескольких офицеров.
Естественно, нас заинтересовало, что мог посылать солдат в таком количестве, если никаких трофеев на здешней советской земле быть не могло. Солдата решили не тревожить и вскрыли один ящик. Каково же было наше удивление, когда увидели, что в посылке были плотно уложенные алюминиевые головки от снарядов. Алексеенко вызвали к офицерам роты.
- Вам не понять, - горестно сказал солдат. - Война кончается, а у нас в деревне где такой металл взять. Ложки будем людям отливать.
Перед такой логикой мы отступили.
Шла последняя неделя марта. Выдалась спокойная ночь. Встал я рано в хорошем настроении и с удовольствием привел себя в порядок. Замечу, что никакая обстановка не допускала появления небритого офицера. Брились даже без воды, натирая лицо снегом. Иван Брылев задерживался где-то с завтраком, и я уже собрался его пропесочить. Но когда он вошел, меня остановило загадочное выражение его лица. Брылев молча поставил посуду с пишей и, парадно вытянувшись, торжественно произнес:
- Здравия желаю, товарищ капитан!
Я рассмеялся.
- Ты что хе, думаешь, если назвал меня капитаном, то я тебя не стану жучить за опоздание?
- Никак нет, товарищ капитан. Я с младшим лейтенантом Румянцевым встретился и с ним в штаб зашел: сам посмотрел приказ о присвоении Вам нового звания.
В это время зашел связной комбата старшина Шумаков, передавший, что майор меня вызывает.
- А ну-ка, Ваня, есть у нас звездочки в запасе?
- Принес я, товарищ капитан.
Брылев быстро проколол шилом погоны и прикрепил на них четвертые звездочки. В новом звании я отправился к комбату.
- Товариш майор! Капитан Руткевич по Вашему прика занию явился.
- Как, как ты сказал? Повтори!
- Капитан Руткевич по Вашему приказанию явился, невозмутимо повторил я.
- Капитан? Откуда ты капитан? Что это за очередной фокус?!
Я молчал. Майор медленно остывал.
- Выходит, приказы я узнаю позже своих подчиненных, - хмуро произнес он.
Он был вновь в тяжелом похмелье.
Неожиданная забота свалилась на головы наших хозяйственников: батальону подарили (кажется, от командира корпуса) пару бельгийских лошадей-тяжеловозов. Серые в яблоках - эти огромные животные, совершенно одинаковые, как близнецы, могли согласно паспорту везти груз 24 тонны на протяжении 3 км. Для проверки уникальной работоспособности лошадей выбрали ровный участок асфальтированной дороги, соорудили платформу на резиновом ходу и загрузили на нее 24 тонны груза. Груз долго не могли подобрать, но помогли артиллеристы. Платформу сталкивали с места всем миром - несколько десятков человек. Лошади медленно прошли ухо в ухо 3 км и, как по команде, стали. Через две недели лошадей было не узнать: похудели, потеряли лоск, понурились. Куда-то их незаметно увели в тыл. Нашлись ли на них настоящие хозяева или погибли эти чудо-красавцы.
Несколько раз я пытался встретиться с Шурой, но никак не мог ее застать, чему немало удивлялся. Наконец, одна сердобольная сестричка сжалилась надо мной и поведала, что Шура "уже встречается с майором не из нашей дивизии". Тогда я проявил настойчивость и отыскал ее. Она была совершенно чужая и даже враждебная.
- Что это значит, Шура? - тихо спросил я и мягко положил ей руки на плечи. Она резко отшатнулась. - Что Вам нужно, товарищщ капитан? Я Вам ничем не обязана.
И Шура ушла. Удар был сильным. Теперь я понял, что значит быть оплеванным.
Не знаю, как вышло, что я об этом рассказал подполковнику Русанову, с которым мы все более сближались. Ефрем Иванович рассмеялся:
- Да ведь Вырина взялась всех мужиков перебрать, она и со мной шашни заводила, но мне на это размениваться нельзя. Ну, а раз ты открыл мне свою душу, так и я тебе кое-что скажу. Появилось у меня знакомство с интересной женщиной. У нее есть дочь лет двадцати. Составь- ка мне компанию к ним в гости ездить.
Так стали мы с ним ездить к маме с дочкой в маленькое селение.
Хозяйкой оказалась очень приветливая интеллигентная женщина, совершенно чисто говорившая по-русски. Чувствовалось, что она следит за собой и выглядит лет на десять моложе своего возраста. Дочь ее - Марта - поражала своей необычной красотой. Она казалась ожившей античной статуей: белое лицо, как будто выточенное из слоновой кости, высокий лоб, составляющий единую линию с прямым ровным носом, небольшие резко очерченные губы, глаза чистого зеленого цвета. Голову венчали светло-русые волосы, уложенные короной. Добавлю к ее характеристике длинную изящную шею и пропорциональную несколько смягченную полнотой фигуру. Но Марта не была застывшей красавицей. Легкий румянец, пунцовые губы, пульсирующая жилка на шее, а главное, потаенные иногда загорающиеся искорки в глубине ее глаз выдавали скрытую страстную натуру. Красоту лица Марты сильно портил, даже уродовал рваный узловатый двухсантиметровый шрам, огибающий левую ноздрю носа. Может быть, из-за этого шрама Марта немного гнусавила. Я с грустью подумал, что, видимо, судьбе было угодно нарушить совершенство этого бесподобного лица.
Марта не говорила по-русски, и мы с ней беседовали каждый о своем, что нас никак не смущало. Оказывается, мужчине и женщине не обязательно иметь общий язык, достаточно общего взаимопонимания.
На рассвете мы с подполковником возвратились в дивизию. Думая о Марте, я невольно подумал о себе: кто я, какой я. По настоящему взглянуть на себя не приходилось, и в голову не приходило. В этот день наш банщик- прачка, исключительный здоровяк-уралец Царьгородцев по звалменя в баню.
- В самый раз, товарищ капитан, - обрадовал меня солдат. - Уже вода готова, собираюсь стирать. Заходите, все будет в ажуре.
Я был в бане один и напарился вдосталь. В предбаннике Царьгородцев приладил большое - в полный рост зеркало. И я впервые увидел себя через три года после того, когда ходил в студенческую баню на 2-ой Извозной в Москве. Я настороженно рассматривал этого незнакомого мне человека. Вместо ранее привычного худенького паренька увидел я крепкого мужчину в полном расцвете сил. Удивился своим когда-то болезненным, а теперь крепким ровным ногам, неожиданно широким плечам и тонкой талии, выделяющимся мускулам рук. Мне было дивно и приятно, а затем стало обидно. Я подумал, что это тело, на которое природа не поскупилась, и ещё такие же тела Васи Баталова, Льва Галеркина, всех моих друзей-сверстников и ещё многих тысяч и даже миллионов таких же молодых здоровых людей обречены на растерзание и поругание металлом и огнем. Как это несправедливо, нелепо, страшно. Почему люди уродуют, убивают само совершенство природы.
В бане меня разыскал связной, и я, спешно одевшись и поблагодарив услужливого Царьгородцева, побежал в штаб, отбросив ненужные в эту военную пору мысли.
ПОБЕДА
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех. Мы за ценой не постоим.
Б.Окуджава
Подготовка к ликвидации курляндского котла шла полным ходом. Постоянно прибывали люди и техника. Готовились исходные рубежи для наступления.
С конца марта и на протяжении апреля войска дивизии проводили разведку боем, изучение вражеской обороны, захват языков" и другие операции к югу от побережья Рижского залива в районе селений Джуксте и Слампе. Вблизи залива 31 марта 1249-й и 1251-й полки форсировали озеро Валкум-Эзерс и захватили небольшой плацдарм. 6 апреля дивизия овладела населенным пунктом Мизос.
В разведках и поисках деятельно участвовали саперы. Особое внимание уделялось наблюдению за инженерными сооружениями противника.
В последних числах апреля в дивизию прибыл начальник штаба Ленинградского фронта генерал-полковник Маркиян Михайлович Попов. Я получил приказание явиться в его распоряжение для участия в рекогносцировке переднего края. Рекогносцировочная группа состояла из шести человек, в том числе: генерал М.М.Попов, командир полка и командир батальона, на территории которых велся осмотр, начальник артиллерии и командир разведроты дивизии и командир саперной роты, которого я представлял. Выход был намечен на конец дня, когда еще можно было увидеть нужные объекта и уже не мозолить глаза противнику.
На такой проверке нельзя было ошибаться и нельзя было сказать "не знаю". Поэтому я, поколебавшись, на свой страх и риск взял с собой ординарца Ивана Брылева. Он был моими "глазами". Знали мы с ним здесь все досконально, а вот увидеть в сумерках я не все мог. Зрение у меня было с большим изъяном, но в батальоне никто не знал об этом. В 1938 году меня забраковали по зрению на приеме в Военную академию бронетанковых и механизиро ванных войск, которая находилась в Москве, в Лефортово. В Военно-инженерное училище в Иркутске в декабре 1941 года меня приняли лишь по решению комиссара училища, сказавшего, что в создавшейся обстановке нужно ему, то есть мне, учиться.
Генерал Попов немедленно отреагировал на наше поя вление:
- Кто седьмой?
- Сапер-разведчик ефрейтор Брылев, товарищ командир (называть по званию в данной ситуации было нельзя), - ответил я. - Он досконально знает расположение объектов.
- Хорошо, - одобрил генерал.
Рекогносцировка была недолгой. Возможно, что здесь намечался один из ударов для прорыва обороны противника. Не помню, что спрашивал генерал, но вскоре он отпустил нac задержав лишь общевойсковых командиров.
Условия, в которых велась рекогносцировка, не позволили рассмотреть генерала. Одет он был в такую же, как мы все, полевую форму и ничем генеральским не выделялся.
2-го мая Ленинградский фронт был готов к наступлению по всей полосе блокады группы немецких войск "Курлянд", которой командовал генерал Гильперт, сменивший в мае генерал-фельдмаршала Вернера, занявшего пост командующего сухопутными войсками вермахта.
Саперы нашего батальона уже не уходили с переднего края. Комбат направил ко мне в роту начхима - старшего лейтенанта Васильева - чтоб тот проявил какой-нибудь "подвиг" и его можно было бы представить к награде. По гражданской профессии Васильев был ветеринаром и относился у нас к интеллигенции. Положение начхима было весьма щекотливым: химической войны не было, а готовность к ней требовалась постоянная. Начхим был на фронте, но не воевал и, соответственно, не награждался. Периодическая проверка противогазов и редкие занятия по противохимической зашите - все его прямые обязанности. Некоторые начхимы, например, А.А.Запорожец, всеми правдами и неправдами добивались перехода на прямую строевую должность. Васильев же попал в кабалу к комбату Исаеву, который его использовал как экспедитора и как трофейщика. Иногда Васильев взвинчивал себя до бешенства. Лицо его краснело, глаза выпучивались, и он орал что-нибудь матерное. Как-то мне пришлось с ним выбирать место для расположения батальона. Мы зашли в покинутый дом, как обычно, незапертый и чистый. Из комнаты, в которую зашел Васильев, послышались выстрелы и звон разбитого стекла. Я опрометью бросился туда и увидел, что старший лейтенант расстреливает трюмо.
- Все они фашисты! - бешено вращая глазами, кричал Васильев.
Однажды он притащил откуда-то новую парадную форму латышского генерала и демонстрировал ее, напялив на себя. Сейчас он мне только мешал, и я отправил его в прикрытие взвода, работавшего на минном поле.
3-го мая мы узнали о взятии Берлина, и это, как эликсир бодрости, воодушевило нас. Наше командование не торопилось вести активные действия, не допуская лишних потерь, но сковывая противника, проявлявшего тенденцию к общему отходу из Курляндии. 7-го мая, обнаружив усиленный отход противника, полки дивизии вступили в реши тельный бой.
По официальным сведениям 8 мая в 22 часа 06 минут был подписан акт о капитуляции войск курляндской группировки, но по всем воспоминаниям саперов и по записям лейтенанта Спектора, то же и по опубликованным данным, на участке дивизии 9 мая ещё не знали о Победе, ещё шел бой. Лишь проходивший мимо знакомый майор из политотдела доверительно шепнул мне:
- К вечеру ждем важное сообщение.
1247-й и 1251-й полки действовали совместно с танковой бригадой. Тяжелые танки ИС и Т-34 медленно, как неумолимая гроза, продвигались в глубь немецкой обороны. На опушке леса танки остановились. Лежащая впереди поляна была спешно закрыта минами, которые даже не успели замаскировать. Отовсюду звали саперов.
Тут-то и вышла непредусмотренная заминка. Саперы- новички, прибывшие с пополнением из Западной Украины, отказались идти на минное поле. Они лежали ничком, закрыв головы руками, и поднять их было невозможно. Не помогли ни приказания, ни уговоры, ни призывы, ни даже пинки. Они лежали, как мертвые. А танки вздрагивали от рева моторов, им нужен был проход. Из опытных саперов здесь оказался ординарец капитана Мелентьева - сержант Константинов - числившийся в моей роте.
- Вперед! - крикнул я Константинову.
Сержант, видимо, ещё ранее меня понял, что ему придется идти на минное поле, и уже был готов к этому. Мгновенно он схватил удобно свернутую "кошку" и побежал. Но не к минам, а правее, между деревьями, где его цепкий взгляд нашел канаву, идущую от лесочка через минированную поляну. Пригнувшись, он побежал по канаве. Не раздумывая, я бросился за ним. В створе заминированной полосы Константинов выпрыгнул из канавы и юрко пополз к минам. Для проделки прохода нужно было обезвредить минимум две мины. Мины эти в деревянных корпусах были несъемными, их можно было лишь взорвать. Одну мину, что подальше, сержант зацепил кошкой, затем подполз ко второй и обвил ее канатной петлей от той же кошки. Он быстро отполз к канаве, чуть приподнялся и дернул канат. Раздался взрыв, заглушивший на миг шум боя - обе мины сработали.
Передний танк ринулся в проход. А Константинов не поднялся. Он не дополз до канавы метров пять. Я бросился к нему, и тут же рядом оказался и третий. Это был капитан Мелентьев. Константинов был жив, но тяжело ранен двумя пулями. Мы с Мелентьевым уже безо всяких предосторожностей подхватили его под плечи и под колени и снесли в канаву, а затем на шинели бегом унесли в лесок, где к нам подбежала медсестра.
Противник вдруг замолчал. Наши танки, преодолев минное поле, рассредоточились и остановились, не стреляя. Что это? С КП полка вышли два офицера и быстро пошли прямо через танковый строй к противнику. Только сейчас мы разглядели, что на немецкой позиции колыхался большой белый флаг, возле которого в полный рост стояли люди. Навстречу нашим парламентерам вышел оберлейтенант - командир немецкого батальона - в сопровождении переводчика. Он четко доложил, что батальон капитулирует и ждет указаний. Ему указали место складирования оружия, и уже через несколько минут немцы бегом повзводно пересекли поляну, бросая на ходу автоматы, гранаты, фауст патроны.
Сопровождавший пленных офицер-штабник спросил у командира полка:
- Куда их, товариш подполковник?
Подполковник пожал плечами и небрежно, как будто всю жизнь принимал пленных, сказал:
- Двух автоматчиков в сопровождение, и пусть идут в дивизию.
Сдался только батальон. Бой еще продолжался. Наши танки вырвались к Тукумсу, а за ними двинулась вся дивизия. Немцы отступали.
Константинов был последним сапером нашего батальона, раненным в бою. Мы следили за его судьбой до самого его поступления в тыловой госпиталь, из которого получили сообщение, что он будет жить.
10 мая ещё чувствовалась напряженная обстановка, но огонь прекратился с обеих сторон.
Нелепо в этот уже не боевой день погиб старшина Другое. Тот самый, что так самоотверженно возил незнакомую мину в штаарм и обратно. Его нашла другая мина. Он ехал на повозке, когда уже стемнело, и зацепил передним колесом мину, заложенную в колею с расчетом на продавливание. Убило его взрывной волной, так что на теле у него не было ни единой царапины. Очень тяжело эту смерть восприняли в батальоне. Подумать только: выдержал тяжелейшую фронтовую жизнь и погиб, когда пришла победа.
В ночь на 11 мая комбат отрядил на пароконной по возке с высокими бортами старшего лейтенанта Васильева и старшину Бельтикова в расположение немцев. Под утро послы привезли полную повозку дефицитных продуктов: вина, папиросы и табак, консервы. Комбат отделил ящик французского коньяка, а остальное приказал разделить поровну всему личному составу части, но чтоб спиртное выдавать не все сразу.
Мы восприняли победу как бы на тормозах. Не было бурного ликования, не было громких криков и бесшабашной стрельбы. Это пришло позже. А пока наступила небывалая тишина. Сама по себе создалась общая праздничная обстановка. Так бывает по большим праздникам, когда много людей ушло на демонстрацию, а на притихших улицах воцарилось торжественное спокойствие.
Именно в такой обстановке я увидел двух давно знакомых мне солдат из 1249-го полка. Под нежарким в здешних местах майским солнышком они сидели на бревне и курили. Это были степенные в моем тогдашнем понимании люди, давно перешагнувшие по возрасту сорок лет. Я не знал их фамилий, но знал, что они земляки нашего старшины Садовшикова, то есть уральцы. Они служили в дивизии со дня ее основания, с первого боя под городом Кириши Ленинградской области в декабре 1941 года. Я подошел к ним, остановив их движение встать. Закурив, я спросил, о чем они беседуют в этот торжественный день.
- Обсуждаем, товарищ капитан, как там дома наши женки с огородами справляются, - ответил один из бойцов.
- Ну, а о войне, о победе, что вы сейчас думаете?
- Мы свое дело сделали, - сурово произнес второй боец.
Более точного, короткого и ясного определения, как выполнен солдатский долг, я не слыхал. Простота и сила этих слов поразили меня. На меня нашло озарение: пронзительно остро до щемящей боли в сердце я понял, что вижу подлинных победителей. Я не стал больше мешать солдатской беседе, отошел и сел на выпиравший корень сосны, отполированный дождем, ветром и солнцем. Я думал о том, что пережили эти солдаты, которых я хорошо знал в лицо, так как много раз встречал их в окопах переднего края. Они были несколько раз легко ранены, но не оставляли дивизию все четыре года войны. Они почти никогда не ели досыта и не высыпались сполна. Месяцами жили в окопах и землянках, не имея возможности нормально помыться и побриться. Часто мучились без курева, кормили вшей, прели в вечной мокрети волховских и прибалтийских болот. Мерзли в снегу и коченели под секущими морскими ветрами. Не видели солнца в лесной чащобе. Ходили в атаки и отступали. Бежали за танками, впивались в землю под авиабомбежкой. Напряженно всматривались, ожидая противника, прыгали в его окопы и били, били, били про клятые серо-зеленые фигуры непрошенных гостей. Теряли, теряли и теряли товарищей. Над ними висела постоянная угроза смерти или увечья. Какую же нужно иметь стойкость, какое мужество, чтобы все это выдержать и победить? Какое нужно иметь самообладание, чтобы сразу по окончании последнего боя обсуждать дела на домашнем огороде?
Солдаты были скромно награждены: у одного орден "Красная звезда" и медаль "За отвагу", у другого две медали - "За отвагу" и "За боевые заслуги". И, конечно же, им и в голову не приходило на что-то претендовать. Домой бы скорее. Меня жгла мысль, что скоро они демобилизуются, растворятся в массе гражданского населения, и больше никто не увидит этих воинов такими, какие они есть в этот победный час, в своей солдатской форме. Поймут ли люди, что именно эти солдаты и все другие, такие как они, выдюжили эту войну, трагедию и величие которой мы осознаем не сразу.
По-своему отреагировал на известие о победе хирург капитан Лев Галеркин. Как только иссяк поток раненых, он свалился и уснул. Его стали будить:
- Лев! Лев Михайлович! Вставай, вставай, победа! Слышишь, победа!!!
Галеркин с трудом раскрыл глаза и с досадой простонал:
- Ну, разве это причина, чтоб лишать человека сна? Эх, вы, люди, лошади...
Понимание победы наступило. Радость не бурлила в нас, она постепенно охватывала нас, превращаясь в счастье. В ночь на 11 мая шло всеобщее ликование. В Доме Культуры одного из малых городов западнее Тукумса командование дивизии устроило большой праздничный прием. Были приглашены сотрудники штаба дивизии, начальники служб, командиры частей и, конечно, женщины. Связистка из штаба дивизии Зина Иванова - "дочь полка" - которой только исполнилось 17 лет, а попала она на фронт в не полных 14.
Четыре капитана и город Ленинград.
Четыре капитана друг другу каждый брат.
Четыре капитана сквозь всю войну прошли.
Расстались капитаны, как в море корабли
Волновались мы - женщины, бывшие при штабе очень. Спешно стирали, гладили, чистили, а тут прибежал связной от комдива с сообщением, что нужно срочно фотографироваться. Забегали мы. Надела я чью-то мужскую гимнастерку - своя-то сохла, а она мне велика, топорщится вся. Кто сумел - оделся на вечер в гражданское. А у ме ня были такие шикарные синие лакированные туфельки на высоком каблуке. Мой единственный "трофей" - разведчики подарили. Когда начались танцы, пригласил меня на вальс молодой красавец-офицер. Я танцевать умела и любила, а в туфлях на высоком каблуке не могу и все тут. Еле от мучилась. Сняла туфли и сидела босая в темном уголке. Плакала потихоньку. А на обратном пути выбросила эти злосчастные туфли в придорожные кусты.
Уже 11 мая наступили многозаботные будни. Командиров рот вызвали в штаб и приказали срочно составить реляции на награды всем без исключения участникам войны. На бойцов пополнения, которые по сути не воевали, а в последнем бою лежали, не поднимаясь, я писать наградные листы отказался. И началось. Взялись за меня политработники:
- Неужели Вы не понимаете, товарищ капитан, что это приказ товарища Сталина: наградить всех, всех без исключения.
Но я уже уперся:
- Не мог товарищ Сталин давать указание, чтоб награждать трусов, отказавшихся выполнять свой воинский долг.
Таскали меня и к комбату, и в политотдел, и в Смерш. Наконец, чтоб от меня отцепились, я стал писать представления к медали "За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.", которая только что - 9 мая - была учреждена. Опять сыр-бор разгорелся.
- Как ты не понимаешь, что эта медаль дается всем, кто состоит в действующей армии. А нужны награды, втолковывал мне парторг капитан Колотилин.
Ну, тут я "выспался" на своих оппонентах.
- Как это так? - гремел я. - Выходит, что учрежденная в день Победы Указом Верховного Совета СССР боевая медаль не настоящая награда?! Чему это вы меня учите?!
И от меня отступились. Я даже не знаю, как в штабе вышли из положения.
Немцы из группы "Курлянд", которые сейчас сдавались в плен, были, что называется, сволочные: среди них много было тех, кто душил в блокаде Ленинград. Но вели они себя отменно: выдержанно, дисциплинированно. На сборные пункты немцы двигались колоннами во главе со своими офицерами. Сопровождали пленных редкие всадники с автоматами. Побывавшие в Риге офицеры рассказывали, как проходила через латвийскую столицу самая большая колонна пленных - 60 тысяч человек. Не доходя города, они сделали большой привал. Привели себя в порядок: вымылись, выбрились, почистились, поели, закатали рукава, как будто шли в бой. Четкими рядами с монотонной характерной для немцев маршевой песней вошли они в Ригу. С некоторых балконов бросали им женщины цветы. Гражданских мужчин не было видно. Находившиеся на улице наши офицеры старались уйти, спрятаться, так как чувствовали себя неудобно.
К нашим офицерам пленные относились неоднозначно: на красные просветы погон общевойсковых офицеров они не реагировали, но стоило появиться подполковнику Русанову с его саперными погонами (черные просветы и окантовка и эмблема с перекрещивающимися лопатой и киркой), как немцы всех рангов вытягивались и отдавали ему честь.
Наши солдаты и офицеры не проявляли, во всяком случае внешне, по отношению к пленным никаких эмоций. Как будто двигавшиеся километровые колонны немцев это самое, что ни есть, обыденное явление.
Не ручаюсь за достоверность рассказанного мне, но само представление события характерно для тех дней: какой-то старший лейтенант, у которого немцы убили брата, сильно возбужденный да еще и подогретый вином, выкрикивал в сторону идущих в колонне немцев проклятия и, распалясь, выстрелил в пленных. Хотя он вовсе не целился, но убил немецкого солдата наповал. Колонна стала. Так и стояли немцы молча в гнетущей тишине. Узнав об этом, немедленно подъехал верхом командир дивизии. Он громко произнес:
- Советские офицеры в пленных не стреляют.
И, сославшись на данную ему власть, он расстрелял старшего лейтенанта. Пленные двинулись, бережно обходя труп.
Немцы пытались при капитуляции сохранить определенную самостоятельность. Командир 21-ой авиаполевой дивизии, которая сдавалась по условиям капитуляции нашей дивизии, потребовал, чтоб ему возвратили самочинно сдавшийся батальон или хотя бы его офицеров, как нарушивших воинскую присягу. Пришлось ему напомнить о безоговорочной капитуляции.
Совсем иначе обстояло дело с пленением власовцев и прибалтийских эсэсовцев. Немецкое командование отказа лось от них, утверждая, что это народные повстанцы и оно не несет за них ответственности.
Зная, что им пощады не будет, эти "повстанцы" не сдавались до тех пор, пока сплошным огнем артиллерии 10-ой гвардейской армии, куда теперь входила наша дивизия, не оказались прижатыми к морю. Шло их около 40 тысяч. Этих сопровождал сплошной конвой из автоматчиков, да ещё местами и с собаками. Я видел их. Некоторые шли в национальных костюмах. Помню халаты и тюрбаны.
Были и другие встречи в то время. Находясь на выходе далеко от батальона, я расположил роту на ночлег в небольшом селении, заняв окраинные дома. Сделав необхо димые распоряжения, я собрал офицеров на дружеский ужин. Не успели мы приступить к приятному ритуалу, как меня вызвал часовой: у крыльца стоял немецкий солдат. На ломанном русском языке солдат объяснил, что он из пехотной роты, которая идет на сборный пункт пленных, и командир роты - оберлейтенант - просит разрещения остановиться в этой деревне на ночь.
- Пусть оберлейтенант явится лично и немедленно, - распорядился я.
- Яволь, герр капитан! - И солдат ушел.
Через несколько минут прибыл оберлейтенант с переводчиком. Я разрешил им обосноваться на другом краю селения, предупредив, чтоб выставили часовых и об уходе доложили мне.
Но и после этого визита приступить к ужину так и не удалось. Пришли женщины. Их было пятеро. Все молодые, одетые не ко времени крикливо и безвкусно. Одна из них, выделявшаяся высоким ростом и сильным телосложением, оглядела нас острым взглядом чуть прищуренных глаз на пухлом лице. Наверное, она определяла, кто здесь старший, и обратилась ко мне:
- Конечно, вы нас презираете, мы понимаем, но как нам теперь быть. Зачем нас в Сибирь ссылать?
Наконец я понял, в чем дело. Это пришли гулящие девки, жившие с немцами. В народе их прозвали "немецкими овчарками". Сдержанно я растолковал им, что с ними разберется Советская власть. На душе было муторно, вроде на помойке побывал.
При приеме капитуляции задача саперов состояла в том, чтобы проверить ликвидацию вражеских заграждений и, прежде всего, минных полей и подготовленных к взрыву объектов. Капитан Пясковский облюбовал под штаб большой просторный светлый дом, в который пригласил представителей саперной части немецкой дивизии. Явились командир части, начальник штаба и переводчик. Увидев их, хозяин и хозяйка дома остолбенели. Они разглядывали присутст вующих с недоумением и растерянностью. Оказалось, что в этом доме ранее находился штаб именно этой капитулирующей саперной части немцев, командиры которой пришли сейчас. Наконец хозяин, чуть не плача, путая латышские, немецкие и русские слова, объяснил, что он не понимает, чья же теперь власть, чем немало нас позабавил.
Немецкие саперы обезвредили свои минные поля, при чем, как вспоминает лейтенант Спектор, некоторые из них подорвались.
Война кончилась. Всех нас ждала новая жизнь. Вечером на окраине Тукума, где лес подходит к самому городу, в последний раз собрался наш "Кильдым". Лейтенанты и капитаны. Офицеры с одним просветом и маленькими звездочками на погонах. Горел костер. Звенела гитара. Звучала песня.
Легла на землю тьма ночная,
На небе звездочек мильен.
Прощай, жизнь моя лесная,
Прощай, саперный батальон.
Предыдущая часть:
Другие рассказы автора на канале: