ТРИСТА МЕТРОВ НАЛЕДИ
59-я армия была передана в состав Ленинградского фронта, которым командовал генерал армии Л.А.Говоров. Боясь окружения, немецкие войска группы "Север" оторвались от наших войск и стремительным броском оставили Ленинградскую область, уйдя за реку Нарву в пределы Эстонии. 377-я СД получила приказ командира 112-го стрелкового корпуса совершить с 19 по 28 февраля длительный марш около 150 км с выходом на реку Нарву у населенных пунктов Ольгин Крест, Степановшина и Омути. Это участок вблизи Чудского озера, из которого вытекает река Нарва. Мне в этом марше участвовать не пришлось. Я получил приказ проверить, нет ли мин в расположении 455-го мед санбата нашей дивизии. Медсанбат занял единственное уцелевшее в большом селении трехэтажное здание. Здание было явно дореволюционной постройки, возможно, помещичий дом. В доме было много различных комнат с высокими потолками и большими окнами. Трудно было поверить, что немцы, тщательно разрушив все селение, оставили просто так этот вместительный дом. Я подивился, как неосторожно расположилась здесь санитарная часть. Вспомнился рассказ Вани Балакирева, что в Луге какой-то артиллерийский дивизион занял одно из сохранившихся зданий, которое ночью взлетело на воздух, и невредимым остался лишь один боец, накрытый углом обвалившихся стен. Из этой ловушки его вытащили совсем седым.
Представившись командиру медсанбата капитану Юрлову, я немедленно стал осматривать здание. Большинство комнат, отведенных под палаты, были свободны, так как раненых уже эвакуировали. В одной из палат я застал полковника - командира дивизии. Неоднократно встречая его ранее, я восхищался его подтянутостью, строгостью, внушительной резкостью движений, непререкаемым начальственным голосом. Здесь я не узнал его. Полковник полулежал на койке, поставив ноги на пол. Китель его висел на спинке стула. На стуле лежал пистолет в кобуре и боль шой нож в чехле. Я представился и доложил, с каким за данием появился здесь.
- Действуй, лейтенант, - вяло произнес полковник, равнодушно скользнув по мне взглядом.
Я обратил внимание на идущие по стенкам у потолка две нитки электропроводки. Проводка была кабельная, не мецкая. Я стал осматривать выключатель.
- Эх, ты! - вдруг сказал полковник. Он вскочил с кровати, выхватил из чехла нож и, подойдя к стене, резким ударом рассек оба провода сразу.
- Вот так надо! А ты возишься, как старая баба.
- Но Вы перерезали сразу два провода, товарищ полковник. Так ведь нельзя.
- Это тебе нельзя, а мне можно, - назидательно сказал полковник.
Тут я понял, что он пьян.
- Разрешите идти, товарищ полковник.
Комдив уже лег и махнул рукой в сторону двери. Не найдя ничего предосудительного в доме, я полез в подвал. Подвал был забит полностью доверху углем. Я подумал, что опасность, если она есть, таится в засыпанном углем подвале. С наступлением темноты я прекратил осмотр дома.
Вечером в зале на третьем этаже санбатовцы устроили танцы. Хорошо замаскировали окна и дали освещение. Был гармонист и был патефон. Среди танцующих я увидел Лену в паре с невысоким пожилым подполковником. Это был начальник политотдела дивизии В.И.Нечаев. Несколько минут я наблюдал за танцующими. Ничем внешне не примечательный Нечаев выделялся своей явно излишней настойчивостью по отношению к партнерше, которую все время пытался познать на ощупь. Я пошел выручать Лену и обнаружил, что Нечаев сильно навеселе. Я извинился и, слегка оттолкнув Нечаева, закружился с Леной. Больше я не от ходил от нее. Нечаев еще пробовал завладеть Леной, но я не уступил. Тогда подполковник за руку отвел меня в сторону. Глаза его немного косили и были полны такой откровенной злобы, что я внутренне содрогнулся.
- Не по чину лезешь, Матусевич. Оставь сестричку и лучше уйди отсюда, - угрожающе проговорил он.
- Моя фамилия Руткевич, товариш подполковник. А девушка эта мой близкий друг. Вам она не пара. Вы пожилой семейный человек.
- Слушай, Матусевич. Я тебе этого никогда не прощу.
Танцы окончились. Начальство собралось в отдельной комнате, куда чуть позже стали вызывать некоторых медсестер, в том числе и Лену. Все девушки сумели скрыться. Лена нашла убежище у Галеркина. Я ночевал в пустой палате, где меня несколько раз "проверяли".
На другой день комдив и его замполит уехали. Я еще раз тщательно осмотрел дом, не обнаружив ничего внушающего опасения.
Поздним вечером мы уединились с Леной в каком-то уголке. Уединение было, конечно, относительным. Мимо нас все время проходили врачи и сестры. Одна из пробегавших женщин нарочито громко сказала:
- Что это у них? Брачная ночь?
В полночь к зданию подошла какая-то часть. Бойцы облепили все входы и стены. Некоторые безуспешно пытались проникнуть внутрь, чтоб обогреться. Перекуривали. Костров не разводили. Через час они ушли, а на их место зашла следующая волна двигавшейся к Нарве пехоты. Я вышел покурить. Узнал, что это уже солдаты дивизионного тыла.
От встречи с Леной осталось чувство горечи и вины, которой не было. Поутру меня хорошо накормили, преподнесли на дорожку "посошок" - немного спирту-ректификату в мензурке. Я простился с Леной, с Галеркиным, с девча тами и пошел искать оказию. На запад вел накатанный и большей частью разбитый широкий тракт, по которому прошла огромная армия. На обочине стоял вздрагивающий от работающего мотора танк-ремонтник. Вернее - это когда- то был танк, отслуживший свою боевую жизнь, и теперь переоборудованный в походную мастерскую. У него не было башни и пушки, но у верхнего люка умельцы приспособили пулемет для полукругового и зенитного обстрела. На броне установили металлический ящик примерно 1,2x1,5 метра и высотой около одного метра. У ящика по углам были грубосваренные узловатые швы. На одну треть его заполнили запчастями: болтами, гайками, траками, шестернями и множеством мне непонятных железяк. На мою просьбу за хватить с собой танкисты развели руками: танк заполнен под завязку.
От и до, - объяснили они, - можем предложить общее бесплацкартное место на верхней палубе, - и указали на ящик с деталями. Выбора не было. Один из танкистов помог мне взобраться и очистить угол в ящике, где я мог стоять.
Танк дернулся, взревел мотором и рванулся, вздымая облако снежной пыли. Он шел, как мне казалось, не разбирая дороги. Вдруг проваливался вниз, и у меня что-то замирало внутри, то натужно с воем взбирался на бугор. Его мотало и бросало, как корабль в шторм. Навстречу бил жалящий, как струя песка, жестокий ветер. Выбивал слезу, которая тут же замерзала. Под носом у меня намерз какой-то противный комок. Я отворачивался, боясь обморозиться. Руки нельзя было оторвать от краев ящика, из которого меня все время выталкивало. Без конца приходилось приседать и отбрасывать наползающие на меня запчасти. Мой добротный полушубок не мог противостоять морозному вихрю, и я начал коченеть. Мерзли руки в рукавицах. У меня было полуобморочное состояние, но не мог ни посигналить танкистам, ни покинуть танк. Несколько раз я падал, больно ударяясь, на груду железа. Пытка эта длилась около двух часов. Наконец машина свернула в лес на боковушку и остановилась. Танкисты сняли меня с "плацкартного" места, безжалостно обхлопали и даже щеки набили, спасая от обморожения.
- Топай, топай, - говорили они, - вон там какая-то пехота шевелится, найдешь своих.
Я пошел, пошатываясь и спотыкаясь, как гоголевский Чубов кум в ночь под Рождество. По сторонам большой дороги пестрели указатели: "Хозяйство Мухина", "Хозяйство Горчакова"... Наконец, увидел я свежую табличку "Хозяйство Исаева". В чаше леса стояла штабная будочка на полозьях. Будочка эта - изобретение Пясковского - была выполнена саперами очень аккуратно и рационально. Внутри разместилось все штабное имущество и, прежде всего, железный кассовый ящик с документами, две откидные полки, стол, маленькая печурка. В штабе находились только Пясковский и писарь Румянцев. Роты ушли за Нарву, а обозы отставали. Однако вскорости появился наш старшина Бельтиков с продуктами для роты на санях, и мы с ним отправились на плацдарм.
Из лесу выехали на большую открытую равнину. Впереди расстилалась замерзшая река. Ширина Нарвы здесь, вблизи Чудского озера, составляет примерно 300 метров. Посредине реки виднелся небольшой густозаросший кустарником остров. Старшина подхлестнул лошадь, и мы помчались по льду наискосок через реку к противоположному берегу. По сторонам то и дело взметались фонтаны воды от рвущихся мин и снарядов, вокруг пробитых во льду дыр виднелись черные шлейфы гари, выступала наледь. Из-под копыт нашей резвой лошадки-монголки летело крошево из комков мокрого снега и осколков льда, брызги воды. Мы ехали по заметному следу, что позволяло мчаться во весь опор. Похуже пришлось тем, кто накануне вечером форсировал реку после недолгой артподготовки.
"Лед был побит снарядами, затем полыньи покрылись тонким льдом. Выпавший снег замаскировал эти ловушки, и те, кому на пути они попались, на этом и закончили свою военную карьеру" (Из записок А.А.Запорожца).
Мы подъехали к крутому берегу, под зашитой которого сгрудились раненые. Несколько сестер перевязывали их.
Сверху на берег спустился вприпрыжку старший сержант Фарафонов.
- Товариш лейтенант! - радостно закричал он. - На конец-то. А то нами командуют кому не лень. Что привез? - обратился он к старшине. - Давай, а то весь курсак пропал (на солдатском жаргоне это означало, что живот подвело).
Мы побежали с Фарафоновым к взводу. На голой сплошь в воронках речной террасе змеилась лишь одна линия сплошной траншеи, глубиной по грудь.
На западный берег перебрались два полка нашей дивизии - 1249-й и 1247-й. Батальоны 1249-го СП заняли прибрежное селение Городенко и гнали немцев на юг к широтно идущему от реки каналу Городенко - Краав и еще правее, стараясь состыковаться с зацепившимися за берег подразделениями 1247-го СП.
Обе роты саперного батальона находились на занятом плацдарме в батальонах 1249-го полка, прокладывая пехоте проходы в минных полях, завалах, а нередко отражали вместе со стрелковыми ротами немецкие контратаки. К вечеру батальон 1249-го СП, с которым находился наш взвод, завязал бой к северу от Городенко в селении Кунингакюла.
Немец попался упорный, настырный. Здесь вела бой 214-я дивизия, переброшенная из Норвегии, о чем свидетельствовали черно-красные отличительные знаки на рукавах шинелей ее вояк. Противник контратаковал, используя танки и самоходную артиллерию, которым нам не было чем противостоять. Вместе с пехотой переправилась и полковая артиллерия, но начарт 1249-го СП, торопясь вывести артиллерию на позиции, расположил пушки по уходящей на запад просеке одну за одной "в затылок". Другой подходящей площади здесь не виделось. Орудия еще не изготовились к бою, как заурчала мощным мотором немецкая САУ "Фердинанд", вышедшая из-за темных домиков селения Кунингакюла. Самоходка расстреляла пушки поочередно от первой до последней в течение 10 минут с такой точностью, что даже расчеты не сумели укрыться. Как рассказывали свидетели:
- Только шинели летели вверх тормашками.
Кто-то крикнул:
- Танки!
Люди не выдержали и бросились бежать. "Мы с Абашеевым (комбат), - пишет Запорожец, - всего человек пять остались последними. Получилось прямое попадание снарядов в кухню с кашей: убиты лошадь и повар, вокруг разбросаны сухари и четвертинки с водкой". Однако быстро удалось организовать оборону. Настоящая линия обороны противника проходила в 300-500 метрах от берега и была построена основательно на большую глубину. На следующий день немцы начали артиллерийскую обработку плацдарма, на котором им была известна каждая кочка и уж, конечно, единственная проходящая здесь траншея. В перерывах между артналетами вражеские автоматчики бросались в атаку, стремясь сбросить нашу пехоту с берега в реку. На одном участке противник достиг цели и вместе с побежавшим с седом на восточный берег убрался штаб 1249-го полка и полковые саперы. На плацдарме остались поредевшие батальоны капитанов Абашеева и Донца и дивизионные саперы. Вскоре здесь появился комполка подполковник Мухин, действовавший энергично и хладнокровно, что придало плацдармникам "второе дыхание". Неудачливый начарт капитан Серов сумел так организовать огонь нескольких с превеликим трудом притащенных пушек 76-мм, что он буквально сметал немцев. Ему попал в пуговицу на воротнике небольшой осколок, в результате чего Серов лишился голоса и командовал жестами.
С чувством глубокого уважения вспоминает Запорожец полковника Ивана Трофимовича Теслю, находившегося на плацдарме в самое тяжелое время: "Запомнился полковник Тесля - заместитель командира дивизии. Пожилой уже человек, но всегда имел обыкновение появляться там, где самая большая драка".
Рота Баталова всю ночь укрывалась под берегом, лежа в снегу. Сам Баталов провалился в воронку и насквозь промок в ледяной мартовской воде. Думал, что минимум воспаление легких схватит. Поутру старшина привез еду и водку. Василий хлебнул прямо из котелка, поел, переоделся в сухое, и все сошло как с гуся вода.
Хотели было мы - саперы - навести переправу по льду, но вблизи не было подручного материала и недоставало людей. Место работы противник немедленно накрывал плотным огнем, а еще через день сосредоточил методический огонь по всей реке от берега до берега, разбивая лед. Вышедшая наледь покрыла на один метр, местами более, продырявленный ледяной панцирь. Переход через Нарву стал почти невозможным. Прерывалось снабжение защитников плацдарма и эвакуация раненых. Для восстановления связи с плацдармом прибывшие понтонеры навели лодочно- канатную переправу, использовав, как промежуточную опору, остров, что против Кунингакюлы. Привезли 60 лодок. Лодки были фибровые, принадлежащие к старым еще довоенным переправочным средствам. Немцы сразу установили уязвимость лодок, которые, получив пробоину, быстро шли ко дну, и потопили их все в течение суток. Негодный лодочный парк был ярким примером безобразного обеспечения наших войск инженерными средствами борьбы, которое имело место вплоть до конца войны. И еще более обидным было непонимание роли саперов многими общевойсковыми командирами. Отсюда использование саперов как попало и где попало, вплоть до применения их как "затычки" в поредевших рядах пехоты.
Положение на плацдарме стало критическим, он сузился до 500 метров вдоль реки. Катастрофически убывали люди. У нас, у саперов, потери были несколько меньше против пехоты, потому что мы упорно окапывались в мерзлом песчано-галечном грунте и создали себе укрытия. Теперь мы решали две задачи: закрыть подходы немцам с помощью минирования и отражать немецкие атаки вместе с пехотой.
Выбывали из строя офицеры. В первые же дни у нас были ранены командиры взводов Круглов и Алексеев. 5-го марта пережил испуг и я. Я находился у тропки, по которой бойцы взвода бегом перетаскивали найденные в разбитой немецкой машине противотанковые мины к просеке. Резкий толчок в спину опрокинул меня. Удар был сильным. Падая, я проехал левой рукой по мерзлой земле, содрав кожу с ладони, и зашиб колено. Солдаты мгновенно снесли меня в окоп, где осторожно положили на живот.
- Живы, товарищ лейтенант? - участливо спросил Фарафонов, наклоняясь надо мной.
- Саднит что-то под левой лопаткой, - неуверенно ответил я, пока еще не понимая, что же произошло.
В полушубке была выбита прямоугольная дыра пример но 1,5x2 см. Осторожно поворачивая меня, Фарафонов снял полушубок. Дыра была до самого тела. Вместе с куском полушубка, гимнастерки и белья в спину впился осколок с рваными краями. В месте удара вздулся огромный сине-багровый кровоподтек. Всю накладку с осколком Фарафонов снял с меня и обмазал вздутие йодом. Позже, осмотрев место удара, Лев Галеркин констатирует: "Слепое осколоиное непроникающее ранение мелких тканей грудной клетки в области левой лопатки". Вот уж доподлинно отделался легким испугом. Ранение оказалось не столь серьезным, как курьезным. Однако не все родились в рубашке (я дей ствительно родился в "рубашке").
В тот хе день был ранен Фарафонов и многие бойцы. Помкомвзводом стал старшина Федор Иванович Садовшиков. Садовшиков, как и мой бывший связной Разборщиков, был родом из Белорецкого района Башкирской АССР. Были они, если не родственники, то соседи или, во всяком случае, земляки. В своих адресах они одинаково указывали завод "Зигаза". По возрасту Садовшиков приближался к 50-ти годам. Рост имел средний, сам плотный, лицо приветливое, сильно покарябанное оспинами. Серые глаза смотрели открыто, доброжелательно. Внешне он казался медлительным, спокойным, добродушным дядькой. Но характером был из тех, кто "мягко стелет да жестко спать". Жил в нем настоящий хозяин. Чувствовалось, что воспитан в самой высокой неподкупной порядочности. Поэтому, будучи ротным старшиной еще в 1942 году, не ужился он с комбатом. Всякие махинации с водкой и с другими продуктами и вещами претили ему. Так и шла его служебная карьера: то старшина, то помкомвзвода, то командир отделения. Боевые задания Садовшиков выполнял отменно и незаметно для всех стал ухе здесь, на Нарве, самым награжденным среди младших командиров. И сейчас, когда плацдарм находился под угрозой разгрома, Садовшиков неторопливо уверенно делал свое саперное дело. Ему предстояло вывести из строя "Фердинанд", который еженошно выходил со стороны кладбища селения Кунингакюла и безнаказанно расстреливал плацдарм. Поляна, служившая "Фердинанду" позицией, была открытой и хорошо просматривалась немцами, так что скрытно заминировать ее казалось невозможным. Рещено было подорвать самоходку движущейся миной. Садовщиков с теми бойцами выползли вечером к поляне и, дождавшись, когда вышел «Фердинанд», протянули позади него тонкий совершенно незаметный трос. На тросе, где он проходил через кустарник, были прикреплены три мины через небольшие интервалы порядка 80 см. Саперы расположились по двое с двух сторон поляны. Когда "Фердинанд" после своего разбойничьего нападения стал пятиться, саперы точно подтянули мины ему под гусеницы. Танк подорвался и за горелся. Пират был уничтожен. Саперы попутно заминировали дверь кладбищенской часовни, где прятались немецкие автоматчики. Мину приспособили прямо к дверной ручке. При взрыве "Фердинанда" немцы рванулись на выход и подорвали сами себя.
Четверо суток противник пытался ликвидировать плацдарм. По восемь-десять раз в день ходили немцы в атаку. На пятый день сосед справа от нас сумел переправить на плацдарм восемь броневиков, людей и боеприпасы и чувствительно ударил по немцам. Тогда-то и насела на нас вражеская авиация. Плацдарм, реку и подходы к ней на правом берегу бомбили до 30 раз в день. Налетали главным образом средние бомбардировщики Ю-88 и реже тяжелые ХЕ-177 ("Юнкерсы" и "Хейнкели") в количестве до 70 самолетов за раз. Днем буквально нельзя было поднять головы. Укрывались от бомб в той самой единственной траншее, куда ложились до шести человек один на другом. При очередном налете на моих глазах нелепо погиб один из наших бойцов: он перебегал с двумя противотанковыми минами, которые прижимал к груди, а когда невдалеке взорвалась бомба, боец упал на мины, которые сработали. На этом месте осталась только воняющая гарью ямка. Один из офицеров полка сошел с ума: он бегал возле траншеи, рвал на себе одежду и что-то кричал. Осколок прекратил его мучения. Гул заходящих на бомбежку самолетов, вой летящих бомб, их всеоглущающие взрывы, свист осколков, ходящая ходуном земля - все сливалось в кошмарную какофонию, где не было места живому существу. Но кончался налет, и поднимались из траншеи серые шатающиеся фигуры. Бежали к лесу и отражали атаку немецких автоматчиков. Ночью лихорадочно восстанавливали и рыли новые укрытия, вели разведку, налаживали связь с правым берегом. Сжавшийся плацдарм грозил нам быть сброшенными в реку. Нет худа без добра. Немецкой авиации очень трудно стало прицельно сбрасывать бомбы на наш "пятачок", и немецкая пехота показывала объект бомбежки зелеными ракетами. Тут наши славяне не растерялись и стали сигналить во вражескую сторону также зелеными ракетами. Успех был ошеломляющим: немцы понесли такие потери от своей авиации, что вынуждены были отступить, позволив нам заметно расширить плацдарм.
В ночь на 8-е марта оставшиеся в строю офицеры батальона проводили рекогносцировку местности с целью установить броневики так, чтоб сохранить их от обстрела и бомбежки. Закопать их было невозможно и поэтому в подходящем месте их ограждали дерево-земляной стеной. Я оказался в паре с Баталовым. Шли осторожно вблизи переднего края по кромке леса. Неожиданно ударила автоматная очередь с нашей стороны. Баталов был ранен в левое бедро. Он упал, удержавшись от крика. Двигаться он мог. Я перевязал ему ногу прямо поверх штанов. От эвакуации на моей спине он наотрез отказался. Я хотел взять наган, который тревожил раненную ногу, но Баталов не дал:
- Ты что! - прошептал он. - А если немцы.
Я вернул ему наган, который Василий заложил в правый валенок. Полз он довольно-таки быстро для раненого. Как выяснилось позже, пуля не задела кости. Проползли метров двести и круто повернули в глубь своей обороны. Вышли на артиллеристов. Где-то на последнем отрезке нашего пути у Баталова вывалился из валенка наган. На другой день мы его без труда нашли. Артиллеристы дали лошадь, и раненого перевезли на правый берег, откуда уже на своей повозке - в медсанбат, где Василий и лечился до выздоровления.
Вскоре был ранен лейтенант Титов. Ночью саперы расположились цепью, готовясь заминировать всю лесную опушку. Оставшиеся четыре офицера сошлись вместе в середине цепи и сторожко вслушивались в черноту леса. Вдруг раздалась короткая автоматная очередь, совсем рядом - метров с двадцати. Все восемь пуль попали кучно в пах Титову. Он скорчился на земле и не мог удержать крика от страшной боли. Его оттащили на шинели. Бойцы подхватили его и бегом унесли к речному обрыву. Лес загудел, засверкал перестрелкой, но противник не обнаружил саперов. И чуть позже мы задачу выполнили.
Еще через два дня я остался один из всего бывшего на плацдарме офицерского состава саперного батальона. Не было ни рот, ни взводов: осталась группа, где я был командиром, а старшина Садовщиков - помощником. Где-то ещё был взвод инженерной разведки, взвод Ивана Балакирева. Но и это подразделение постигла злая участь. Взвод выполнил свою задачу и ночью благополучно переправился на правый берег. Здесь на радостях все сгрудились и закурили. На огонек и ударила немецкая мина, переранив всех девять человек,- включая самого Балакирева.
Теперь саперы занимали оборону в окопах вместе с оставшимися стрелками батальона капитана Запорожца, который заменил раненного комбата Донца. О Запорожце я знал от Салуна. Запорожец был геолог из Средней Азии. В полку он был начхимом, но когда началась Нарвская битва, настоял на своем и стал комбатом. Ночью мы с ним обходили передний край. Один из бойцов охрипшим басом сказал Запорожцу:
- Третий день не едим, товариш капитан!
- А зачем тебе есть? - в тон ему ответил комбат. - Все равно убьют.
В наступившее утро произошло непоправимое - "на нас обрушился огонь нашей артиллерии. Ничего более страшного и обидного я не помню. Били по нас хорошо, почти прямой наводкой. Немцы с удовольствием включились в этот концерт. Это продолжалось всю первую половину дня - самый тяжелый день на плацдарме. В штабе дивизии, видимо, решили, что на западном берегу никого нет" (из записки А.А.Запорожца). Запорожец на нарвском плацдарме стал седым.
В нескольких километрах севернее нас - ниже по реке - удалось, наконец, навести переправу и организовать наступление. В атаку пошли и остатки 1249-го полка во главе с подполковником Мухиным. Вскоре удалось переправить на плацдарм гаубицы 150-мм, которые, как пишет Запорожец, приканчивали немцев вместе с деревьями, не давая им подняться в контратаку. Мухин сумел организовать силами пополненного батальона удар в северном направлении и соединился с наступавшими навстречу другими частями нашей дивизии. Вышедшая на берег Нарвы группа немцев была отсечена от своих войск и выгнана на лед, где их уже топила наша артиллерия. Наши солдаты были настолько озлоблены, что, как заметил А.Запорожец, в плен немцев не брали. А "трофеями", взятыми нашими бойцами у немцев, были фляжки с ромом. От густого леса, в котором стояло селение Кунингакюла, остались торчать лишь иско верканные обожженные обрубки деревьев.
Как ни тяжелы были условия на плацдарме за Нарвой, но все мы знали, что этот плацдарм не такой "долгост рой" , каким был плацдарм на Волхове, что здесь лишь трамплин для большого прыжка. Немцев выбили из основного рубежа их обороны на Нарве. А держаться здесь они думали долго. Окопы и ходы сообщения были забраны жердями, а кое-где и досками. Блиндажи обстроены как гостиницы: с кроватями; печками, патефонами, креслами. На стенах висели портреты Гитлера. Везде использовалась для отделки и украшения береза. К березе немцы были так же неравнодушны, как к песне о Катюше, которую они повсюду - на фронте, в плену - наигрывали на губных гармошках. Освоение немецких укреплений наши бойцы начали с того, что дружно расстреляли гитлеровские портреты и сожгли их. Оборону здесь наладили быстро.
Поредел офицерский состав нашего саперного батальона за Нарвой: были ранены командиры взводов Круглов, Алексеев, Титов, Балакирев, командир роты Баталов. Выбыли из строя больше половины младшего комсостава и рядовых бойцов. Чего только стоила потеря всего взвода инженерной разведки - гордости батальона. Правда, убитых было мало, большинство было раненых.
Вновь досталось девушкам-снайперам 1249-го СП: погибли Полина Антонова, Тася Фомина, Рая Выжлова. Была ранена наша подруга Тоня Ефимова. Запорожец запомнил двух девушек-снайперов, которые поочередно то били немцев, то ревели со страху.
Не было потерь на командном пункте саперного батальона. Считанные минуты провел комбат на плацдарме. Баталов вспоминает статью в дивизионной газете под названием "Два капитана", в которой капитан Хангильдин описывает, как он выводил раненного капитана Пономарева полкового инженера 1247-го СП -,с плацдарма. Но никто не видел Хангильдина на левом берегу. Штаб во главе с капитаном Пясковским находился на правом берегу, был хорошо замаскирован, укрыт и уцелел, так что никто из штабников не пострадал.
Плацдарм заняли свежие части, и девятнадцатого марта в сумерках был выведен на правый берег 1249-й СП, вернее, то немногое, что от него осталось. Ушли и мы саперы. Двигались в полной темноте гуськом: впереди шел старшина Садовшиков, пробуя каждый шаг под наледью шестом. Местами вода подходила к груди. Торопиться было нельзя: то и дело передавалось по цепи:
- Воронка! Держись в затылок.
Мы растянулись через всю реку. Вокруг рвались мины и снаряды, вздымая фонтаны брызг. Свистели осколки. Временами методический огонь вражеской батареи попадал в такт с нашим движением, и взрывы сопровождали наш ка ждый шаг, а укрыться было негде. Шли, как обреченные, не в силах что-либо предпринять для собственного спасения. Время, пока прошли 300 метров наледи, казалось бесконечным. Кое-кто и водички студеной хлебнул. Но не было не то что паники, но и никакой нервозности. Шли уверенно, сигналы передавались четко. При выходе на берег никто не бросился бежать. Здесь нас встретил старшина Бельтиков и повел в расположение батальона.
Меня поразило на правом берегу новое для меня зрелище: двумя параллельными рядами, уходящими в недосягаемую глазом даль, стояли вдоль реки наклонные к западу прямоугольные в рост человека ящики с черными снарядами внутри - это были наземные реактивные установки, называвшиеся в отличие от известных "Катюш" - "Ванюшами". Раздался мощный залп, и снаряды первого ряда огненными струями прочертили небо, неся гибель врагу. Через мгновенье - ещё залп. Я подумал, что в зоне поражения, где рвались "Ванюши", было намного страшнее, чем в нарвской наледи. Там, в море сплошного огня и секущего осколочного ливня, все горело, испепелялось, плавилось. Люди там исчезали, не оставляя следов, превращаясь в "без вести пропавших". Там бушевал очищающий огонь возмездия .
Правый берег встретил нас неласково. Обсушиться было негде, не осталось ни одного строения. Стояла лишь штабная будочка на полозьях. Мы подновили оставленный кем-то шалаш и развели в нем крошечный дымный костер, у которого можно было лишь покурить. Через полчаса бойцы уже спали, тесно прижавшись друг к другу, а я сидел у чадящего огонька и писал стихи.
СНОВА В ОБОРОНЕ
На следующий день мы узнали, что дивизия получила приказ занять оборону севернее плацдарма у с. Заборовье, где передний край проходил по восточному берегу Нарвы, а нейтральной зоной была сама река. Штаб батальона и все его хозяйство расположились вблизи с. Загривье, от которого ничего существенного не осталось. Батальон начал обстраиваться: рубили домики, сооружали укрытия, копали бытовые ровики, строили баню, кухню, конюшню, прочищали и настилали дороги.
Ко мне подошел капитан Хангильдин и, приятно улыбаясь, сообщил, что теперь я командир роты и представлен к ордену "Красная звезда".
Чуть позже мне рассказали, что Лена узнала о моем ранении и, ожидая, что я попаду в медсанбат, договорилась дать свою кровь для меня. Теплое чувство благодарности и нежности к ней охватило меня. Вскоре мы встретились и решили пожениться. Я договорился со старшиной Бельтиковым, чтоб он собирал мою пайковую водку у себя, чтоб было, чем привечать гостей на свадьбе.
С великим моим удовольствием, - заявил Бельтиков. - И никто знать не будет. А я ещё постараюсь кое- что добавить, - намекнул он. Действительно, водки поступало больше, чем на имевшихся людей, ещё интенданты не имели сведений о выбывших из строя едоках. Все складывалось как нельзя лучше.
Батальон стал пополняться. Появился новый заместитель командира батальона капитан Геннадий Александрович Мелентьев. Наше знакомство с ним было сдержанно официальным. Я отнесся к нему настороженно. Слегка выпуклые глаза его смотрели холодно. Голос резкий, раздражающий. "Что ещё за фрукт?" - подумал я. Мне он показался сухим службистом. Подумалось, что он придира, все высматривает, а потом и врежет. Очень я удивился, что Мелентьев на первое же боевое задание пошел с ротой. Он не вмешивался в мои распоряжения, даже когда я допустил явный ляпсус, излишне поблажливо отнесясь к небрежно действовавшему бойцу, промолчал. Лишь на обратном пути рассказал об аналогичном происшествии в отдельной роте, которой он раньше командовал, и твердо заключил:
- Никогда этого не допускай. Армия поблажек не те рпит. Такая "доброта" к добру не приведет.
Вскоре моя подозрительность к Мелентьеву рассеялась, когда я убедился, что он не случайно был с ротой на задании, а имел своим правилом находиться на переднем крае с работающими здесь подразделениями батальона.
Настоящей опорой мне стал Садовщиков. Я все старался поставить его старшиной роты, но пробить комбата не мог. Садовшщков был не только умелым сапером и талантливым командиром, он был интереснейшим рассказчиком. Больше всего он вспоминал о родной уральской стороне, о семье.
- Подгуляли мы как-то, - рассказывал он, - и взбрело мне на ум проверить жену. Ведь часто не бываю вечерами дома, а то и ночь у друзей проведу. А она молчит. С чего бы это? Нечисто здесь. А еще жена в последнее время почему-то стала ночевать в сарае - на сеновале. И это, думаю, неспроста. Пришел под утро потихоньку в свой двор и осторожненько по лестнице на сарайный чердак подымаюсь. Раз и к ней! Шарить стал. А она как поддаст мне под грудки, так и слетел я вместе с лестницей. Жена-то подумала, что и впрямь какой-то баловник лезет. Отучила она меня ревновать да излишне погуливать.
Все еще переживая бои за Нарвой, написал я о них стихи:
Вспомним, как "Юнкерсы" группами
В тридцатом нависли пике,
По черному льду меж трупами
Пришел к нам комбат по реке.
- Привет вам, солдаты-товарищи, Слушай приказ, лейтенант: Тебе заминировать кладбище,
Там, где стоит "Фердинанд".
Ночью промозглой во мраке
Мы подтащили канатом Мины под самые траки
Той самоходке проклятой.
Вздрогнуло старое кладбище -
Взрыв, как лесная гроза,
Нарвалось на мину чудовище,
Словно на камень коса.
В бурлящей осколками наледи
Мы раненных братьев несли,
И часто от страшной усталости
Товарищи под воду шли. Не зря мы все вынесли это Без пищи, огня и без сна. За нами плацдарм и победа, Для нас наступила весна.
Сегодня эти стихи вызывают улыбку, но тогда...
Накануне свадьбы поехали мы с Леной на комбатовской упряжке регистрироваться в город Сланцы, где находился ближайший к нам райсовет. Для регистрации нужно было иметь разрешение от командира части. У меня такая справка была, а для Лены мы должны были получить ее у командира 455-го медсанбата капитана Юрлова. Заехали в медсанбат, и оказалось, что Юрлов уехал и на весь день. Печать у него была с собой. Это оказалось непредвиденным препятствием для нашей затеи. Нам посоветовали обратиться в недалеко стоявший полевой госпиталь, к его начальнику. Так мы и сделали. Начальник госпиталя - обходительный подполковник - принял нас подчеркнуто вежливо, по-отечески доброжелательно. Он прямо плавился в сладчайшей улыбке, сочувствовал, но справки не дал. Конечно, мы были расстроены, но свадьбу перенести уже не могли. Меня вновь растревожила ядовитая мысль, что судьба против нашего союза.
Для свадьбы отвели только-только срубленный дом, поставили в нем стол, скамейки и в углу большой топчан, покрытый еловыми ветвями вместо матраца. Во второй половине дня приехали гости со стороны невесты: капитан Галеркин, две "капитанши" и несколько медсестер - подружек Лены. Еще кто-то был из врачей-мужчин, всего человек восемь. Столько же предполагалось и с моей стороны, но не было главных дружков-взводных, все были ранены.
Я пошел к старшине за главным атрибутом стола, за водкой. К моему удивлению старшины на месте не оказалось, и я его нашел у комбата. Вытащить его я не смог, а говорить в присутствии комбата не хотелось. На мое обращение, что я пришел за водкой, старшина беспомощно развел руками, сделав удивленные глаза, и заявил:
- Водки нет, товарищ лейтенант.
Я был настолько растерян, что не мог ничего сказать. Вид у меня был не свадебный, наверное, и старшина торопливо добавил:
- Я к Вам со всем желанием, но товарищ майор не разрешил...
В этом месте Исаев оторвался от созерцания окна и повернулся ко мне:
- Здесь воинская часть, и я не могу допустить, чтоб ротный старшина собирал для командира взвода водку.
Я был ошеломлен, даже онемел. Ведь кроме этого "атрибута" приветить гостей было нечем. Да и как бы я выглядел перед ними. Кому и как объяснить, что собрал свадьбу без всякого обеспечения. Позвал солидных людей, врачей и сестер, которых подменили на дежурстве сослуживцы в медсанбате, и посажу за стол с голым чаем. А невеста как? Позор, позор.
- И не вздумай ротную водку взять, - с угрозой за кончил майор, вольно или невольно наталкивая на опасный выход из создавшегося положения.
Я вышел от комбата в страшно подавленном состоя нии. Ко мне, как бы невзначай, подошел ординарец майора Шумаков и с плохо скрытой насмешкой и любопытством до верительно вполголоса объяснил, показывая глазами на домик комбата:
- Они ещё вчера Вашу заначку распочали, когда Вы в Сланцы ездили. И сегодня пьют с самогоранья.
Я уж сам понял, как поиграли со мной комбат с забубенным выпивохой-старшиной. Удар был беспощадный и безвозмездный. Я ничего не мог сделать. Даже поделиться нельзя было ни с кем. Как это я выглядел перед Галеркиным? А что же бедная Лена?
Гости уже стали вслух выражать недовольство: чего, мол, ждем. Я пошел к бойцам.
Славяне, - сказал я, - выручайте. Свадьба у меня, а водки нет. Отдайте мне однодневный паек, а я его верну по частям, каждый день кому-то будет вторая чарка.
Водку, конечно, дали. Но восторга не было. Я с ужасом понял, что мои бойцы, с которыми столько пережито, не одобряют меня и не понимают, почему затеял свадьбу я, а водку должны дать они. На душе было муторно до тошноты. Добил меня мой любимый старшина Садовщиков.
- Не переживайте, товарищ лейтенант, - сказал он покровительственно, - все так делают.
Хуже не придумаешь! Это было уже выше моих сил. Единственное желание билось во мне: скорей бы это кончилось. Чувствовал я себя омерзительно. Все время охватывала противная дрожь.
Комбат пришел на свадьбу уже в великом подпитии, произнес путаное поздравление и, ничуть не смущаясь, приступил к уничтожению незаконной водки. Старшину я, естественно, не позвал, а сам он явиться не решился. Друзья говорили что-то хорошее, но я сидел, как грешник в аду на раскаленной сковороде.
В ночь гости уехали. Остались мы вдвоем с Леной в холодной-прехолодной домушке с постелью на мерзлых ветках. Великое и доброе дело создания семьи было загажено подлостью, и замаранным остался только я.
На другой день меня вызвал в штаб Пясковский и, глядя в сторону, объявил приказ, чтоб я сдал роту и принял свой взвод. Комментариев не было.
Прибыл новый командир роты - старший лейтенант, фамилию которого не помню. Он явно спешно и ненадолго был прислан к нам, так как он даже не был сапером. Был он старше меня лет на пять. Круглоголовый круглолицый брюнет с черными миндалевидными глазами. Волос подстрижен под полубокс. По национальности башкир, он был смугл, говорил с легким акцентом, но четко, отрывисто. Обмундирование на нем было ловко подогнано, приковывала внимание отточенная выправка, и выглядел он красиво. Чувствовался в нем настоящий кадровый офицер. У меня о нем остались самые лучшие воспоминания. Он ни разу ни чем не упрекнул, не обидел меня, хотя знал, что я снят с роты. Понимая, что ему трудно, как не специалисту, разбираться в саперных делах, он обычно поручал выполнение задач мне, но неизменно присутствовал сам.
Однажды под вечер при осмотре заграждений переднего края мы обнаружили, что в минном поле появилась прогалина. Возможно, что противник подготовил себе проход. Закрыть его было не сложно, и я поручил сержанту и бойцу взять мины и заделать проход. Но сержант заколебался. Он явно трусил. А медлить было нельзя: противнику уже плохо было видно, а для постановки мин ещё было достаточно светло. Я несколько растерялся, не ожидая от известного мне младшего командира такого поведения, и не сразу прореагировал. Вот тут-то и принял на себя решение командир роты. Он твердо подал команду сержанту:
- За мной! - и, легко подтянувшись, вскочил на бруствер.
Сержант беспрекословно поднялся вслед за ним.
- Смирно! - скомандовал комроты.
Так и стояли они на бруствере, вытянувшись друг против друга под свистящим роем пуль. Сколько времени это было? Минута? Две?
- Вольно! Выполняйте задание, сержант.
Старший лейтенант спрыгнул в окоп, а сержант при сел, принял мины от бойца, и они оба поползли на минное поле. *
Я несколько опамятовался от потрясения. Возвращался неистребимый одесский оптимизм. Возникли новые надежды. 10-го апреля была освобождена Одесса, и я немедленно написал письмо родителям и брату. Одновременно написал в Москву в институт и Нине Карасевой о возможном запросе обо мне из Одессы. Первые ответы были неутешительны. Из Одессы сообщили, что по указанному адресу здания нет. Нина писала, что усердно ведет поиски.
Между тем батальон наливался силой: пришли новые офицеры и бойцы, пополнившие взвода и роты. Наступили боевые будни на Нарве, как ранее на Волхове. Но теперь мы знали, что это ненадолго.
Одним из первых командиров взводов прибыл младший лейтенант Давид Борисович Спектор. Меня он сразу привлек тем, что оказался земляком: Спектор был коренным одесситом, жившим в хорошо мне знакомом Авчинниковском переулке и работавшим вблизи моего дома в порту, он был портовым инженером. Старше меня на восемь лет, Спектор был мобилизован в конце июня и прошел страшную школу отступления 1941 года, плен и штрафбат. За участие в прорыве блокады Ленинграда в 1943 году был награжден орденом "Красная звезда". Горбоносый, подвижный, остро языкий - палец в рот не клади - он быстро вошел в "Ки ль дым".
Несколько позже прибыл еще один командир взвода лейтенант Рыдзиковский. Он принял, вернее, заново стал создавать взвод инженерной разведки, так нелепо выбывший из строя в конце боев на Нарве. Рыдзиковскому было лет тридцать. Высокий смугловатый с буйным черным воло сом, громким голосом и живым сангвиническим характером, он оказался прямо-таки прирожденным командиром разведки. Если храбрость многих офицеров была результатом силы воли) способности владеть собой, то у Рыдзиковского она была естественной. Он просто не боялся, и все тут. Бойцы смотрели на него с восторгом, буквально разинув рты. Наша встреча с ним была несколько необычной. Подходя к расположению роты, я увидел, что на солдатском блиндаже, прямо на накате, стоит высокий офицер с накинутой на плечи плащпалаткой, без фуражки, и рассматривает в бинокль передний край. Он представлял собой явную мишень для немецкого снайпера, да и демаскировал базу. Я окликнул его. Рыдзиковский легко спрыгнул и, представившись, протянул мне большую крепкую руку. Вид у него был настолько дружеский и независимый, что у меня вся подступившая было злость пропала.
Рыдзиковский служил в штаарме, но не поладил с начальством и сам напросился на передний край. Вот его и запроторили в саперный батальон, где он с первого дня уже стал "старожилом".
Еще одно знакомство твердо запомнилось с той поры - с ефрейтором Николаем Рутковским. Это был совсем ещё мальчик - семнадцати лет, но он уже прошел суровую школу партизанской войны, в которой участвовал с пятнадцати лет с 42-го года. Созвучие наших фамилий и то, что он одно время писарил в штабе, где часто подвизался и я, сблизило нас. В моей записной книжке, сохранившейся с 1945 года, среди немногих адресов указан адрес Рутковского.
Одновременно с Рутковским во взвод разведки прибыл старший сержант Николай Никонович Мозокин. Мозокин был контужен пол Лугой и, не дождавшись излечения, сбежал из медсанбата, но своей части не нашел, а попал в поле зрения капитана Пясковского, который, нужно отдать ему справедливость, хорошо разбирался в людях и сразу же определил незаурядность старшего сержанта Мозокина, вы делявшегося своей подтянутостью, естественными вежливы ми манерами. Несколько выше среднего роста, крутолобый с умными пытливыми глазами, он отличался энергичностью, грамотной речью. Во взводе инженерной разведки он сразу оказался на своем месте. Из него получился замечательный наблюдатель. Почти все время он проводил на переднем крае, где у него был приспособлен НП вблизи когда- то бывшей здесь деревни Переволок. Он вел журнал наблюдения за противником и пополнял схему вражеской обороны. Его данные были полнее, чем на других НП, что обеспечивало штабу саперного батальона большую осведомленность, чем в штабах пехоты и артиллерии, что весьма ценилось в штабе дивизии.
Во взводе инженерной разведки подобрались молодые толковые ребята, причем все с ярко выраженной индивидуальностью. Рыдзиковский последовательно настойчиво обучал их искусству слухового и визуального наблюдения, проделки проходов в заграждениях противника. Мины ставили на левом берегу Нарвы - на плацдарме. Рутковский перенял опыт старых минеров, которые под крышку очень опасной в обращении деревянной противопехотной мины подкладывали траву, а не клали ее прямо на чеку.
Жили разведчики в скромной полуземлянке с печуркой. Плохо было с едой. Однажды выручили немцы: нарвалась немецкая разведка на работавших в нейтралке наших разведчиков, и все где-то 12 человек были уничтожены. Видимо, они готовились проникнуть в наш тыл, и у них был солидный запас продуктов, в том числе масло и галеты, которые очень пригодились нашим ребятам.
В середине апреля возвратился в батальон Вася Баталов. Он не эвакуировался дальше дивизионного медсанбата, где лежал после операции, сделанной ему Львом Галеркиным. Санбатовские палатки на 30-40 человек стояли на ровном месте среди хвойного леса. По сторонам от прохода с печкой, сооруженной из железной бочки, рядами стояли козлы, на которые были положены носилки с ранеными. Обстановка в палате была как на вокзале: одних приносили, других выносили. Кто стонал, кто кричал, кто храпел, а кто и матерился. Досаждали всякого рода запахи. Жизнь в этой обстановке скрашивала Василию медсестра Павлина Крохалева.
Занятый на обороне, я не имел возможности бывать в медсанбате, но время от времени ко мне приезжала Лена. Короткие наши свидания были без страсти, не по возрасту спокойные. Как-то после очередного свидания кто-то из взводных прямодушно спросил, доволен ли я молодой женой. Я с досадой ответил, что какая это семейная жизнь, если я даже ни разу не видел, какая она есть молодая жена. В этот момент дверь резко отворилась, и в домик влетела разрумянившаяся Тоня Ефимова:
- Все ещё будет, все ещё будет! - со смехом закричала она.- Это все придет, - убеждала она меня.
В июне пришел срок отъезда Лены в декрет. На железнодорожную станцию провожать Лену кроме меня поехала самая близкая ее подруга Шура Вырина.
Расставание наше было спокойным. Главная мысль, которая все время держалась во мне - то, что для Лены война кончилась и над ней больше не будет нависать постоянная опасность.
Так и расстались мы - женатые без регистрации, близкие без любви. Конечно, на наши отношения повлияли обстоятельства, что Лена жила с кем-то до меня, что вызывал сомнения срок беременности, что ей упорно не разрешали зарегистрировать брак. Но все это было не решающим. Главное, что не было любви. Мы с ней были просто добрыми попутчиками на тяжелом отрезке жизненного пути. Более того, во мне жила незаживающей раной первая любовь, которую я так и не сумел заглушить и которая ещё не раз бередила мою жизнь и в дальнейшем.
На втором курсе института я влюбился со всем пылом юности в студентку нашей группы Ирину Б. Она ответила взаимностью. Я был принят в ее семье. Но, как я понял позже, родители ее без труда раскусили во мне ещё несостоявшегося мужчину и не принимали меня всерьез. На летней практике в Крыму Ирина быстро сошлась с моим же товарищем и, погуляв со мной вечером, уединилась с ним ночью. С помощью сердобольных подруг все вскрылось. В неистовстве я пытался задушить ее, и девчатам стоило немалых усилий вырвать ее из моих рук.
В училище я узнавал о ней от товарищей, с которыми она переписывалась. Нина Карасева стойко оберегала меня, не упоминая об Ирине в своих письмах. Но любовь жила во мне, и дружба с Леной не смогла заменить ее, хотя я очень на это надеялся.
В июне усилились учения в дивизионном тылу. На одном из учений случилось досадное происшествие, окончившееся благополучно. Производилась смена командного пункта дивизии.
Небольшая группа, сопровождавшая комдива, двигалась по старой глубоко выбитой колее на грунтовой дороге. Полковник Софронов с начальником штаба шли впереди, за ними метрах в пятидесяти ползла автомашина, на которой одиноко сидел водитель, а следом шли представители родов войск, в том числе и мы с лейтенантом Спектором. Неожиданно раздался оглушительный взрыв: подорвалась машина комдива - она буквально рассыпалась на мелкие части. Из груды обломков вылез мертвенно бледный сильно перепуганный оглушенный водитель, не получивший никако го ранения и даже не контуженный. Очевидно, сработала зарытая в колею мина. Такие "сюрпризы* немцы преподносили нередко. Проверявший перед учениями местность лейтенант Спектор пережил тяжелые минуты, но отделался выговором.
Интенсивное пополнение дивизии, постоянные учения - все указывало, что мы готовимся к наступательным боям.
Предыдущая часть: