Тишина утра окутывала загородный дом мягким покрывалом, пропитанным ароматами влажной земли и цветущей сирени. Я стояла у панорамного окна гостиной, прижимая ладони к прохладному стеклу, и смотрела на своё королевство — сад, который стал не просто клочком земли, а живым продолжением моей души. Каждая грядка, каждая клумба, каждый извилистый дорожка из гладкой речной гальки рассказывали историю упорства, бессонных ночей и мечты, выращенной из ничего.
Три года назад этот участок был заросшим бурьяном пустырем с полуразрушенным сараем, а теперь здесь цвели розы всех оттенков бордового, шептались на ветру перья декоративных злаков, а между грядками с овощами изящно вились кусты лаванды и шалфея. Я особенно гордилась розмарином — этим строптивым средиземноморским гостем, который, по мнению всех знакомых садоводов, не имел права прижиться в нашем прохладном климате Ленинградской области. Но я верила. Каждый вечер я накрывала его легким укрывным материалом, разводила компостные кучи для создания микроклимата, читала специализированные форумы до трех часов ночи. И вот он стоял — раскидистый, с серебристо-зелёной хвоей, источающий пряный аромат, способный унести мыслями к далёким холмам Прованса. Сердце переполняла гордость.
— Артём, посмотри! — воскликнула я, не отрывая взгляда от куста. — Розмарин! Он не просто выжил — он расцвёл! Представляешь, какие мелкие голубоватые цветочки появились на кончиках ветвей? Как будто звёздная пыль рассыпалась по хвое!
Мой муж сидел в кресле-мешке у камина, уткнувшись в экран смартфона. Его пальцы порхали по клавиатуре с автоматической ловкостью человека, проводящего в цифровом пространстве больше времени, чем в реальном. Иногда мне казалось, что этот гаджет стал продолжением его тела — как третья рука или шестое чувство.
— Ммм… да, красота, — пробормотал он, не поднимая глаз.
Раздражение, тонкой иглой, укололо меня в грудь. Я отошла от окна и подошла ближе, стараясь сохранить спокойный тон:
— Ты вообще слышишь, о чём я говорю? Это же не просто растение — это победа! Я столько сил вложила… А ты даже не удосужился взглянуть.
Артём вздрогнул, будто его вырвали из другого измерения. Он поднял голову, и на его лице мелькнуло искреннее раскаяние. Глаза, обычно такие уставшие к концу дня, смягчились.
— Прости, родная. Совсем закрутился. Клиент требует срочные правки по проекту, дедлайн горит… — Он отложил телефон на журнальный столик, и этот жест показался мне почти героическим. — Но ты права. Покажи мне своего красавца.
Он подошёл ко мне, обнял за плечи и прильнул щекой к моей макушке. Вместе мы смотрели на сад, окутанный утренней дымкой.
— Волшебные у тебя руки, Лерочка. Бесспорно. Ты превратила пустырь в Эдем. Даже завидую немного — у меня никогда не получится вырастить даже петрушку на подоконнике.
Я улыбнулась, растаяв под его тёплыми словами. Артём всегда умел найти нужные слова в нужный момент. Именно за эту способность видеть во мне больше, чем я сама в себе видела, я и полюбила его пятнадцать лет назад, когда мы оба были студентами с пустыми кошельками и полными мечтами.
— Знаешь, — задумчиво произнесла я, глядя на ухоженные грядки, — надо бы отпраздновать новоселье по-настоящему. Пригласить твоих родителей. Они ведь ещё не видели наш дом изнутри. Только фотографии в мессенджере.
Лицо Артёма мгновенно омрачилось. Он отстранился и потеребил край свитера — привычный жест, когда он нервничал.
— Лера, ну зачем? Ты же знаешь мою маму… Она приедет не в гости, а с инспекцией. Обязательно найдёт, к чему придраться. Зачем нам этот цирк с элементами домашнего трибунала?
— Что ты такое говоришь! — возразила я мягко. — Антонина Петровна давно мечтает нас навестить. Ты сам рассказывал, как она звонила твоей сестре Маше и жаловалась, что сын «отгородился» от родителей. И потом… может, ты её просто не так понимаешь? Да, она немного прямолинейна, но в душе добрая женщина. Вспомни, как она ухаживала за тобой, когда ты болел гриппом в прошлом году — супы варила, лекарства покупала…
Артём горько усмехнулся.
— Супы варила за счёт того, что три дня жила у нас в гостевой комнате и постоянно критиковала твою систему хранения в холодильнике. Ладно, — вздохнул он, сдаваясь. — Зови. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Мама… она умеет превращать рай в ад за три дня.
Я сделала вид, что не заметила его пессимизма. В душе шевельнулось беспокойство — наши отношения с его матерью всегда были натянутыми, но я верила, что время и моё терпение всё наладят. Родители Артёма всю жизнь жили в тесной «однушке» на окраине Петербурга, и я искренне хотела подарить им немного радости — показать, что их сын добился успеха, что его семья процветает. Может, тогда Антонина Петровна перестанет воспринимать меня как «ту самую», которая «отбила» у неё сына.
Подготовка к приезду заняла у меня два дня. Я вычистила дом до блеска, перестирая даже шторы и ковры. На кухне расставила свежие букеты полевых цветов — ромашек и васильков, которые нарвала в лесу за домом. В гостевой комнате постелила новое постельное бельё с нежным цветочным принтом, купленное специально для этого случая. Даже в саду навела порядок — подстригла газон, убрала с дорожек опавшие листья, подвязала томаты.
Вечером перед визитом я позвонила своей подруге Оле, которая жила в соседнем посёлке.
— Представляешь, завтра приезжают родители Артёма, — поделилась я, нервно крутя в руках полотенце. — Я так волнуюсь… Вдруг Антонина Петровна опять начнёт критиковать мой интерьер? В прошлый раз она сказала, что мой стиль «слишком вычурный для простой жизни».
Оля рассмеялась — звонкий, искренний смех, который всегда поднимал мне настроение.
— Лер, ты же знаешь этих людей! Антонина Петровна всю жизнь мечтала о загородном доме, но так и не смогла его себе позволить. Её критика — это зависть, замаскированная под заботу. Не принимай близко к сердцу. А если что — звони, приеду с бутылкой вина и выслушаю.
— Спасибо, — тепло отозвалась я. — Иногда мне кажется, что ты понимаешь меня лучше, чем мой собственный муж.
— Потому что я не боюсь говорить правду, — мягко ответила Оля. — А Артём… он застрял между матерью и тобой. Это классическая ловушка для единственного ребёнка в семье. Но он выбрал тебя, Лер. Помни об этом.
Её слова придали мне уверенности. Я закончила уборку и легла спать с мыслью, что всё будет хорошо. Мы — взрослая пара, построившая свой дом и свою жизнь. Мы справимся с любыми гостями.
Утро следующего дня выдалось солнечным и тёплым — настоящий подарок от природы. Я как раз поливала грядки с зеленью, когда на подъездной дорожке появился таксомотор. Из него начали выходить Антонина Петровна и Борис Сергеевич, а водитель тем временем выгружал… пять чемоданов. Пять! Для двухнедельного визита. Мой внутренний голос тут же зашептал тревожное предупреждение, но я подавила его, нацепив на лицо приветливую улыбку.
— Здравствуйте, дорогие! Как доехали? — встретила я их у крыльца.
Антонина Петровна, высокая женщина лет семидесяти с идеально уложенными седыми волосами и пронзительным взглядом, не ответила на приветствие. Вместо этого она окинула дом оценивающим взглядом, словно архитектор, осматривающий объект перед сносом.
— Ой, как долго вы нас не звали! — выпалила она, переступая порог без приглашения. — Неужели так сложно было найти время для родителей? Думаете, нам неинтересно, как вы тут обустроились? Мы же мечтали увидеть ваше гнёздышко!
Борис Сергеевич, пожилой мужчина с добрыми глазами и сутулой спиной, смущённо улыбнулся мне.
— Здравствуй, Лера. Прости за жену… Дорога утомила.
— Проходите, пожалуйста, — пригласила я, стараясь не показать раздражения. — Сейчас покажу вам дом.
Экскурсия началась с прихожей. Антонина Петровна тут же заметила:
— А где вешалка для верхней одежды? Такая большая прихожая, а места для пальто нет. Непрактично.
— Мы повесили крючки в гардеробной, — терпеливо объяснила я. — Так пространство кажется просторнее.
— Гардеробная… — протянула она с сарказмом. — Модное словечко. А по сути — шкаф.
В гостиной её внимание привлёк мой любимый угловой шкаф — предмет моей особой гордости. Я сама разработала эскиз, а местный столяр воплотил его в жизнь: светлое дерево, изящные витражи с травянистым орнаментом, мягкие закруглённые углы.
— Слишком вычурно, — коротко бросила Антонина Петровна. — Для деревенского дома не подходит. Нужна простота, а не эти… изыски.
Борис Сергеевич тихо добавил:
— Мне нравится, Тоня. Уютно как-то.
Она не ответила ему, направившись на кухню. И тут начался настоящий шквал критики.
— Хромированные ручки? На кухне? Да они через месяц покроются пятнами от жира! Где у вас тут классические деревянные фасады? Мы с Борисом Сергеевичем всю жизнь жили с деревом — оно дышит, оно живое!
— Мы выбрали современный стиль, — мягко возразила я. — Мне нравится сочетание светлого дерева и металлических акцентов.
— Модно, — фыркнула она. — А практично ли? Где тут у вас кастрюли стоят? В этих узких ящиках? Как вы их доставать будете?
Артём, наблюдавший за происходящим из дверного проёма, попытался вмешаться:
— Мам, ну хватит. Люди свой дом обустроили так, как им нравится. Это их пространство.
Антонина Петровна повернулась к нему с выражением глубокого обида на лице.
— Ах, сынок, защитник! Сразу видно, чья взяла. А мы — старые люди, нам во всём отказывают…
— Мы никому ничего не отказываем, мам, — устало ответил Артём. — Просто уважаем выбор Леры.
В этот момент Антонина Петровна сделала заявление, которое заставило моё сердце пропустить удар:
— Кстати, мы с Борисом Сергеевичем решили остаться на две недели. Отдохнуть от городской духоты и шума. У вас тут так тихо, так спокойно… Прямо рай для пенсионеров.
Я замерла.
— На две недели? Но… вы же не предупреждали заранее. У нас гостевая комната небольшая, и…
— Ой, да найдёмся мы где-нибудь! — перебила она. — Главное — воздух тут какой! Не то что в нашей однокомнатной клетке, где окна выходят на шумную магистраль. Там хоть волком вой от тоски!
Борис Сергеевич тихо вздохнул и посмотрел на меня с сочувствием. В его глазах читалась мольба о понимании.
Артём, к моему удивлению, не стал спорить. Он лишь кивнул:
— Конечно, оставайтесь, сколько хотите. Рады гостям.
Позже, когда родители ушли распаковывать вещи, я спросила его шёпотом:
— Почему ты согласился? Две недели — это же целая вечность! Ты же знаешь свою мать…
Он обнял меня и прижал к себе.
— Лер, это мои родители. Мама всю жизнь мечтала о таком доме. Пусть поживёт здесь немного. Для неё это будет как отпуск. А мы… мы потерпим. Ради меня?
Я кивнула, хотя внутри что-то холодное сжималось. Но я верила в лучшее. Может, за эти две недели Антонина Петровна увидит, что я не враг, а часть семьи. Может, она оценит мой труд и отпустит свою обиду.
Как же я ошибалась.
Первые два дня прошли в напряжённом ожидании. Антонина Петровна критиковала всё: слишком яркое освещение в спальне («глаза режет»), цвет обоев в коридоре («мрачновато, как в больнице»), даже мой способ заваривания чая («слишком крепкий, сердце не выдержит»). Но настоящий кошмар начался на третий день.
Я вернулась с работы — у меня был важный проект в офисе — и сразу направилась на кухню, чтобы приготовить ужин. И замерла на пороге. Всё было переставлено. Посуда лежала в совершенно других шкафах, специи перемешались в одной коробке, продукты в холодильнике были разложены по какому-то непонятному принципу. Декоративные подушки из гостиной — те самые, что я привезла из Прованса прошлым летом, с вышивкой лавандовых полей — исчезли.
— Антонина Петровна! — окликнула я, стараясь сохранять спокойствие. — Что здесь произошло?
Она вышла из коридора с пылесосом в руках.
— А, это я тут немного прибралась, — невинно ответила она. — Подушки эти убрала — пылесборники одни. У Артёма же аллергия на пыль, помнишь? В детстве у него был бронхит.
Я знала, что это ложь. У Артёма никогда не было аллергии на пыль. Он рос в доме, где пыль скапливалась слоями, и ничего подобного не наблюдалось.
— Антонина Петровна, подушки я купила специально для этого дивана. Они идеально подходят по цвету и текстуре. И никакой аллергии у Артёма нет. Пожалуйста, верните их на место.
Она отмахнулась, как от назойливой мухи.
— Ой, да лень мне сейчас. Сама достань из шкафа в коридоре, если так нужны. А я лучше полы помою — тут столько пыли скопилось!
Я молча пошла в коридор и нашла свои подушки, смятые и запихнутые на верхнюю полку. Сердце колотилось от сдерживаемого гнева. Но я вспомнила слова Оли — не принимать близко к сердцу — и вернула подушки на диван.
Вечером я рассказала Артёму о произошедшем. Он слушал, уткнувшись в телефон, изредка кивая.
— Артём, ну почему твоя мама так себя ведёт? Она переставила всё на кухне, убрала мои подушки… Я чувствую себя не хозяйкой в своём доме, а гостьей в чужом!
Он отложил телефон и посмотрел на меня с усталостью в глазах.
— Лер, ну что ты преувеличиваешь? Мама просто заботится. Она всегда так делала — устраивала пространство вокруг себя. Это её способ чувствовать себя в безопасности. Потерпи немного, хорошо? Через десять дней они уедут.
— Но это мой дом! — воскликнула я, не сдержавшись. — Я имею право распоряжаться своим пространством!
— И имеешь, и имеешь, — поспешно согласился он. — Просто… ради меня. Пожалуйста.
Я сдалась. Ради него. Ради нашей семьи.
Но следующие дни превратились в настоящее испытание. Антонина Петровна вела себя так, будто именно она является хозяйкой дома. Она:
— Пересадила мои цветы на клумбе, заявив, что «розы и лаванда не дружат»;
— Выбросила мой самодельный компост из-за «неприятного запаха», хотя он был герметично закрыт;
— Переделала раскладку полотенец в ванной, «чтобы было удобнее для всех»;
— Критиковала плитку в душевой: «Слишком скользкая! Можно шею сломать!»;
— Называла обои в спальне «мрачными» и «тоскливым»;
— Утверждала, что мой розмарин «всё равно загнётся» и что я «растения гублю».
Особенно больно было, когда она критиковала сад — моё святое место. Однажды я застала её за тем, как она обрезала верхушки у молодых кустов томатов.
— Антонина Петровна! Что вы делаете?! Это пасынки, их нельзя обрезать сейчас!
— Ах, вот оно что! — фыркнула она. — А я думала, сорняк какой-то. Всё равно ничего не вырастет — климат у вас неподходящий.
Я едва сдержалась, чтобы не вырвать ножницы из её рук. Вместо этого я молча взяла корзинку и пошла собирать зелень в дальний угол сада, где она меня не достанет.
Артём всё это время вёл себя странно. Он либо уходил в себя, уткнувшись в телефон, либо отшучивался: «Ну что поделаешь, мама такая». Лишь однажды вечером, когда мы лежали в постели, он признался:
— Лер, мне стыдно. Я знаю, что мама переходит границы. Но я не умею с ней спорить. С детства — стоит ей повысить голос, как я сразу сдаюсь. Она такая… хрупкая внутри. Ей просто нужна забота.
— Артём, забота — это одно. А захват территории — совсем другое, — тихо ответила я. — Ты должен понять: либо ты защищаешь наш дом, либо позволяешь его разрушить.
Он не ответил. Только обнял меня крепче.
На шестой день произошёл инцидент, который изменил всё. Я готовила обед — запеканку из кабачков по бабушкиному рецепту — когда Антонина Петровна вошла на кухню и начала перекладывать ингредиенты.
— Так не пойдёт, — заявила она. — Сначала нужно обжарить лук, а потом уже кабачки. И сметану добавлять в конце, а не в начале.
— Антонина Петровна, это мой рецепт. Я готовлю так уже десять лет.
— А я — пятьдесят! И знаю толк в еде. Дай сюда, я сама сделаю.
Она попыталась выхватить у меня сковородку. Я инстинктивно отстранилась.
— Нет. Это мой дом. Моя кухня. Мой рецепт.
В её глазах вспыхнула ярость.
— Ах, так! Значит, хозяйка нашлась! А я-то думала, что приехала к сыну, а не к чужой женщине, которая отбирает у матери единственное!
— Я никого не отбираю! — воскликнула я, чувствуя, как подступают слёзы. — Я люблю вашего сына! Я строила этот дом для нас двоих!
— Для вас двоих! — передразнила она. — А мы? Мы — старые люди, которым место на свалке истории? Ты думаешь, мы не заслуживаем покоя на старости лет?
В этот момент в кухню вошёл Артём. Он побледнел, услышав последние слова матери.
— Мама, хватит! Лера права — это её дом, её кухня. Ты не имеешь права так с ней разговаривать.
Антонина Петровна замерла. Потом её лицо исказилось от боли и гнева.
— Сынок… Ты за неё? Против собственной матери?
— Я за справедливость, мам. И за уважение.
— Справедливость?! — закричала она. — Справедливо, что мы с отцом ютимся в четырёх стенах, а ты живёшь в этом… в этом дворце?! Где справедливость в этом?!
Борис Сергеевич, до этого молчавший в углу, тихо произнёс:
— Тоня, успокойся. Мы приехали в гости, а не на войну.
— Война?! — она повернулась к нему. — Это и есть война! Война за право на счастье в старости!
Я не выдержала. Слёзы потекли по щекам.
— Я ухожу. Мне нужно подышать воздухом.
Я вышла в сад и села на скамейку под яблоней. Руки дрожали. В голове крутилась одна мысль: «Это мой дом. Мой труд. Мои мечты. И никто не имеет права их отнять».
Через полчаса ко мне подошёл Борис Сергеевич. Он сел рядом, вздохнул и сказал тихо:
— Прости её, Лера. Она не со зла. Просто… всю жизнь мечтала о таком доме. А когда поняла, что никогда его не получит… зависть съела её изнутри. Это не оправдание, просто объяснение.
— Но почему она ненавидит меня? — прошептала я. — Я ничего ей не сделала.
— Ты — символ того, чего у неё нет. Молодость, энергия, свой дом… Ты напоминаешь ей о её несбывшихся мечтах. Это больно. И вместо того чтобы принять эту боль, она перекладывает её на тебя.
Его слова были как глоток свежего воздуха. Впервые я увидела Антонину Петровну не как монстра, а как несчастного человека, запертого в собственных обидах.
— Спасибо, Борис Сергеевич. Вы… хороший человек.
Он улыбнулся грустно.
— Просто старый. И уставший от семейных войн.
Седьмой день стал переломным. После завтрака Антонина Петровна собрала нас всех в гостиной. Её лицо было торжественным и решительным.
— У меня для вас важная новость, — объявила она. — Мы с Борисом Сергеевичем долго думали и решили: это место идеально подходит для нас на постоянное жительство. Мы переезжаем сюда. А вы, молодые, можете пожить в нашей квартире. Временно, конечно. Пока не накопите на новый дом.
Я не поверила своим ушам. Артём побледнел.
— Мама, ты что говоришь? Это невозможно.
— А что такого? — пожала она плечами. — Молодым везде хорошо. А нам, на старости лет, нужен покой и свежий воздух. Мы с Борисом Сергеевичем переедем в ваш дом, а вы — к нам. Всё честно.
— Но это же наш дом! — воскликнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы с Артёмом купили его в ипотеку! Мы строили его три года! Каждый камень здесь — наш труд!
Антонина Петровна нахмурилась.
— А мы — родители Артёма! Дети должны заботиться о родителях! Мы всю жизнь отдали ему — ночи не спали, деньги копили на его учёбу, здоровье берегли… А теперь должны ютиться в тесноте, пока он в хоромах живёт? Это справедливо?
— Мама, это не хоромы, — устало возразил Артём. — Это скромный загородный дом. И мы заплатили за него сами.
— Сама! — она повернулась ко мне. — А кто эти растения губит? Один розмарин чего стоит — средиземноморское растение в нашем климате! Ты не умеешь заботиться о доме. А мы умеем. Мы всю жизнь в одной квартире жили — знаем толк в уюте.
Артём встал. Его лицо было бледным, но решительным.
— Мама, хватит. Это наш дом. И мы в нём останемся. Никакого обмена не будет.
Антонина Петровна замерла. Потом её лицо исказилось от боли и гнева.
— Предатель! — закричала она. — Ты предал своих родителей! Ради этой… этой женщины!
— Я не предал никого! — ответил Артём твёрдо. — Я выбрал свою семью. Свою жену. Свой дом. И я не позволю никому это отнять.
— Семью?! — она саркастически рассмеялась. — Какую семью? Двое бездетных людей в большом доме? Настоящая семья — это когда дети заботятся о родителях!
— Настоящая семья — это когда есть уважение и границы! — не сдавался Артём. — Ты переступаешь мои границы, мама. И границы Леры. И я больше это терпеть не буду.
Борис Сергеевич встал и положил руку на плечо жены.
— Тоня, хватит. Ты переходишь все границы. Мы уезжаем.
— Куда? — растерянно спросила она.
— Домой. А потом… потом поищем дачу. Небольшую. Для нас двоих.
Антонина Петровна опустила голову. В её глазах блеснули слёзы — не обиды, а горечи и стыда.
— Я… я просто хотела покоя, — прошептала она.
— Покой не покупается за счёт чужого счастья, — тихо сказал Борис Сергеевич.
Я молчала, наблюдая за этой сценой. Внутри бушевали противоречивые чувства: облегчение, жалость, гнев, сочувствие. Но одно я знала точно — я не позволю отнять свой дом.
— Я продам дом, — выпалила я неожиданно для самой себя. — Если вы не уедете добровольно, я продам его и куплю квартиру в городе. И тогда он никому не достанется.
Антонина Петровна посмотрела на меня с изумлением, потом — с уважением. В её глазах мелькнуло что-то новое: не ненависть, а признание силы.
— Ты… сильная женщина, — сказала она тихо. — Артём правильно выбрал.
Эти слова удивили меня больше, чем все её критические замечания вместе взятые.
Борис Сергеевич начал собирать вещи. Артём предложил им остаться до конца недели, но отец покачал головой:
— Нет, сынок. Лучше уехать сегодня. Пусть все остынут. И… спасибо тебе. За то, что встал на защиту своей семьи. Это правильно.
Перед отъездом Антонина Петровна подошла ко мне. Она стояла неловко, теребя край платка.
— Лера… прости меня. Я… я не хотела тебя обидеть. Просто… завидовала. Твоей смелости. Твоему саду. Твоей жизни…
Я посмотрела ей в глаза и увидела там боль одинокой женщины, которая боится старости и забвения.
— Я прощаю вас, Антонина Петровна. Но прошу — уважайте границы других людей. Даже если вам самим их не хватало в жизни.
Она кивнула и быстро отвернулась, чтобы скрыть слёзы.
Такси уехало. Мы с Артёмом долго стояли на крыльце, глядя вслед уезжающей машине. Потом он обнял меня и прижал к себе.
— Прости меня, Лер. За то, что не защитил тебя раньше.
— Ты защитил меня сегодня. Этого достаточно.
— Нет, — покачал он головой. — Я должен был встать на твою сторону с самого начала. Мама… она всегда манипулировала мной через чувство вины. Но больше так не будет. Никогда.
Мы вошли в дом. Тишина внутри казалась иной — не напряжённой, а спокойной и умиротворённой. Как будто дом вздохнул с облегчением, избавившись от чужой энергии.
Вечер опустился на наш загородный дом, окутывая его мягким покрывалом сумерек. Мы с Артёмом сидели на террасе, укрытые пледом, и смотрели, как последние лучи солнца играют на верхушках яблонь. Воздух был наполнен ароматами цветущей лаванды и свежескошенной травы. Где-то вдалеке куковала кукушка, а в саду стрекотали сверчки.
Артём бережно держал мою руку в своей, поглаживая большим пальцем моё запястье. Этот простой жест говорил больше любых слов: «Я здесь. Я с тобой. Я выбираю тебя».
— Знаешь, о чём я думала сегодня? — тихо спросила я, глядя на закат.
— О чём?
— О том, что дом — это не стены и не крыша. Дом — это пространство, где тебя уважают. Где твои границы священны. Где твои мечты имеют право на жизнь. И сегодня я поняла: мы построили не просто дом. Мы построили крепость для нашей любви.
Артём нежно поцеловал мою ладонь.
— Ты права. И я благодарен тебе за эту крепость. За то, что ты не сдалась. За то, что ты отстояла наше пространство.
— А ты за то, что встал рядом со мной в решающий момент.
Мы замолчали, наблюдая, как небо окрашивается в глубокие оттенки индиго. Вдали зажглись первые звёзды.
— Артём, — нарушила я тишину. — А что, если мы пригласим твоих родителей на выходные? Не на две недели, а на два дня. Без чемоданов. Просто в гости. Может, на этот раз всё будет иначе?
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Ты серьёзно? После всего?
— Серьёзно. Борис Сергеевич — хороший человек. И твоя мама… она не злая. Она просто больная. Больная завистью и страхом. А больных нужно лечить заботой, а не отталкивать.
— Ты удивительная, Лера. Ты умеешь видеть людей насквозь.
— Я просто верю, что каждый заслуживает второго шанса. Даже Антонина Петровна.
Он притянул меня ближе и поцеловал в висок.
— Тогда давай пригласим их через месяц. Когда розмарин расцветёт ещё пышнее. И когда мы оба будем готовы.
— Договорились.
Мы сидели так долго, пока звёзды не заполнили всё небо. В саду зашуршали листья — возможно, это был ветер, а может, лиса пробиралась к курятнику. Но мне было не страшно. Я знала: этот дом — наш. Мы отстояли его. И теперь в нём будет расти не только розмарин, но и новое понимание, новая любовь, новые мечты.
На следующее утро я вышла в сад рано, пока роса ещё не высохла. Подошла к кусту розмарина и осторожно коснулась его хвои. Аромат был особенно сильным в утренней прохладе — пряный, целебный, обещающий жизнь. Я улыбнулась. Этот куст пережил столько испытаний: неподходящий климат, сомнения, критику. Но он выжил. И расцвёл.
Как и наша семья.
Я достала из кармана фартука ножницы и начала аккуратно обрезать несколько веточек для утреннего чая. Солнце только-только поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. День обещал быть тёплым и светлым.
И я знала: в этом доме больше никогда не будет места для токсичных границ. Здесь будет расти только любовь. И розмарин. Много розмарина.