Диагноз для мужа - глава 3 (финал)
Кабинет Денисова находился в старом здании на Садовой – бывшая коммуналка, переделанная под офисы. Узкая лестница, обшарпанные стены, запах сырости и чужих жизней. Странное место для частной практики. Впрочем, Денисов всегда был странным человеком.
Борис вёл машину молча. Поглядывал на меня искоса – проверял, не передумала ли. Я сидела спокойно, смотрела в окно на проплывающие дома. Сумка с папкой лежала на коленях.
– Волнуешься? – спросил он.
– Нет.
– Это хорошо. Денисов – отличный специалист. Очень внимательный. Ты ему понравишься.
Понравлюсь. Конечно. Особенно когда он увидит, что я принесла.
Мы припарковались у подъезда. Борис вышел первым, обошёл машину, открыл мне дверь. Галантный. Заботливый. Идеальный муж, который везёт жену к врачу.
– Третий этаж, – сказал он. – Лифта нет, придётся пешком.
Мы поднялись по лестнице. Борис шёл впереди, я – за ним. Смотрела на его спину, на затылок, на уверенную походку. Он был доволен собой. Всё шло по плану. Жена согласилась, Денисов ждёт, через час – диагноз. А потом – опека, переоформление, дом.
Бедный Борис. Он так и не понял, с кем связался.
Дверь кабинета была обита коричневым дерматином – старым, потрескавшимся. Табличка: «Денисов С.М. Врач-психиатр. Приём по записи».
Борис постучал. Изнутри донеслось:
– Входите.
Кабинет оказался маленьким, тесным, заставленным мебелью. Стол, два стула для посетителей, шкаф с папками, кушетка в углу. На стене – дипломы в рамках, сертификаты, благодарности. Всё как положено. Всё как у настоящего врача.
За столом сидел Денисов.
Я узнала его сразу. Постарел, конечно – годы не прошли бесследно. Волосы поседели, лицо обрюзгло, под глазами – мешки. Но взгляд – тот же. Бегающий, настороженный, как у человека, который всегда ждёт подвоха.
– Борис Геннадьевич, – он встал, протянул руку мужу. – Рад видеть.
Борис Геннадьевич. Значит, они уже знакомы. Значит, всё обговорено заранее.
– Сергей Михайлович, – Борис пожал ему руку. – Вот, привёз жену. Как договаривались.
Денисов повернулся ко мне. Улыбнулся – профессионально, дежурно.
– Наталья Александровна? Очень приятно. Присаживайтесь.
Я села на стул напротив его стола. Борис остался стоять у двери – как охранник. Или как надзиратель.
– Борис Геннадьевич рассказал мне о ваших проблемах, – начал Денисов, открывая папку на столе. – Снижение памяти, рассеянность, спутанность сознания. Это вас беспокоит?
Я не отвечала. Смотрела на него – прямо, не отводя глаз.
Он занервничал. Я заметила – дрогнули пальцы, взгляд метнулся в сторону, рука потянулась поправить галстук.
– Наталья Александровна?
– Здравствуйте, Сергей Михайлович, – сказала я. – Вы меня не узнаёте?
Денисов нахмурился, вгляделся внимательнее.
– Простите, мы знакомы?
– Знакомы. Комиссия по вашему делу. Помните?
Его лицо изменилось. Не сразу – медленно, слой за слоем. Недоумение. Узнавание. Страх.
– Волкова, – прошептал он. – Наталья Волкова. Из комиссии.
– Да. Та самая.
Борис шагнул вперёд.
– Наташа, что происходит? Какая комиссия?
Я не обернулась. Смотрела на Денисова – и видела, как он бледнеет. Как начинают дрожать руки. Как судорожно сглатывает.
– Сергей Михайлович, – сказала я, – давайте начистоту. Вы знаете, кто я. И вы знаете, что я знаю о вас.
Он не отвечал. Взгляд затравленный, беспомощный.
– Наташа! – Борис подошёл ближе, положил руку мне на плечо. – Что ты несёшь? Какая комиссия? О чём ты говоришь?
Я стряхнула его руку. Встала. Открыла сумку и достала папку.
Тонкую, синюю, неприметную.
– Вот об этом, – сказала я и положила её на стол перед Денисовым.
Он уставился на неё так, будто это была бомба. Не прикасался. Не открывал. На лбу выступили капли пота.
– Откройте, – сказала я. – Посмотрите.
Он не двигался.
– Сергей Михайлович. Откройте папку.
Руки у него тряслись, когда он взял её. Открыл. Начал листать.
Первая страница – протокол комиссии. Его дело. Фальсификация заключения, признание здорового человека недееспособным за деньги родственников.
Вторая – жалоба из две тысячи восемнадцатого. Ещё одна фальсификация. Замяли.
Третья – жалоба из две тысячи двадцатого. То же самое. Снова замяли.
Четвёртая – записи разговоров Бориса. Расшифровка. «Денисов всё оформит». «Она уже не соображает». «Дом будет наш».
Пятая – договор аренды квартиры на имя Бориса. Адрес. Дата. Полтора года назад.
Шестая – банковские выписки. Переводы на счёт Л.В. Самойловой. Регулярные, крупные.
Седьмая – липовые медицинские справки на моё имя. Те самые, что Борис готовил заранее.
Денисов листал страницу за страницей. Лицо становилось всё белее. Борис смотрел через его плечо – и я видела, как меняется его выражение. Недоумение сменилось пониманием. Понимание – ужасом.
– Наташа, – голос у него дрогнул. – Откуда это у тебя?
– Оттуда. Ты забыл, где я работала всю жизнь?
Он не нашёлся что ответить. Только смотрел на меня – и в его глазах я видела то, чего не видела много лет. Страх. Настоящий, животный.
– Ты думал, что я ничего не понимаю, – продолжала я. – Думал, что я старая, глупая, доверчивая. Что можно провернуть это за моей спиной. Подсунуть липовые справки, нанять продажного психиатра, признать недееспособной.
Я подошла к столу. Положила ладонь на папку.
– Ты ошибся, Борис. Сильно ошибся.
Денисов поднял голову. Взгляд – затравленный, жалкий.
– Наталья Александровна, – прошептал он. – Я не знал. Клянусь, не знал, что это вы. Он сказал – жена, проблемы с памятью, нужно обследование. Я не знал.
– Не знали? – Я усмехнулась. – А это? – Я указала на липовые справки. – Это вы тоже не знали? «Пациентка Н.А. Волкова, жалобы на снижение памяти». Я никогда к вам не приходила, Сергей Михайлович. Никогда не жаловалась на память. Эти справки – фальшивка. Как и тогда.
Он открыл рот – и закрыл. Нечего было сказать.
– Наташа, – Борис шагнул ко мне. – Послушай, мы можем всё объяснить. Это недоразумение. Я просто хотел помочь тебе, хотел убедиться, что всё в порядке.
– Помочь? – Я повернулась к нему. – Помочь – это «дом будет наш»? Помочь – это «ждать осталось недолго»? Помочь – это «она уже не соображает»?
Он замер.
– Ты... ты слышала?
– Слышала. Всё слышала. Тот разговор с Ларисой. Тот ночной звонок, когда ты думал, что я сплю.
Тишина. Оглушительная, звенящая.
Борис стоял передо мной – и я видела, как рушится его мир. Как всё, что он планировал, рассыпается в прах.
– Наташа, я могу объяснить...
– Можешь? Объясни. Объясни, кто такая Лариса Самойлова. Объясни, зачем ты снял ей квартиру. Объясни, зачем переводил ей деньги. Объясни, зачем готовил липовые справки на мою недееспособность.
Он открывал рот – и закрывал. Слова не шли.
– Не можешь? Тогда я объясню.
Я обошла стол, встала рядом с Денисовым. Он вжался в кресло.
– Ты хотел признать меня недееспособной. Оформить опеку. Забрать мой дом – тот самый, что достался мне от родителей. И уйти к своей Ларисе. Верно?
Борис молчал.
– Верно, – сказала я. – Красивый план. Продуманный. Почти идеальный. Только ты не учёл одного: я всю карьеру проработала в этой системе. Знаю её изнутри. Знаю, как люди пытаются её обмануть. И знаю, как их ловят.
Я повернулась к Денисову.
– Сергей Михайлович. У вас есть выбор. Вы можете прямо сейчас написать заявление о том, что Борис Волков пытался подкупить вас для фальсификации психиатрического заключения. С датами, суммами, деталями.
– Что? – он побледнел ещё больше. – Я не могу...
– Можете. Или – эти документы, – я постучала по папке, – завтра утром окажутся на столе в Минздраве. И в прокуратуре. И в нескольких газетах. Три случая фальсификации, Сергей Михайлович. Как вы думаете, что с вами будет?
Он просчитывал варианты. Я видела это по глазам. Лицензия. Свобода. Репутация. Всё, что у него есть – против всего, что он может потерять.
– Наталья Александровна, – прошептал он. – Пожалуйста. Тогда вы меня пожалели. Я помню. Вы воздержались при голосовании. Дали мне шанс.
– Дала. И что вы с ним сделали? Продолжили фальсифицировать заключения. Продолжили брать деньги за липовые диагнозы. Продолжили ломать людям жизни.
Он опустил голову.
– Я жалею, – сказал он тихо. – Честное слово, жалею.
– Жалеете? Тогда докажите. Напишите заявление.
Денисов сидел, уставившись в стол. Потом медленно поднял голову.
– Хорошо, – сказал он. – Напишу.
– Наташа! – Борис рванулся ко мне. – Ты не можешь! Это шантаж! Это...
– Это справедливость, – перебила я. – Ты хотел отнять у меня всё. Мой дом, моё здоровье, мою свободу. Ты говорил, что я уже не соображаю. Планировал сдать в психушку. А теперь – жалуешься на шантаж?
Он остановился. В его глазах появилось что-то новое. Не страх, не злость – понимание. Он наконец понял, что проиграл.
– Наташа, – голос стал тихим, почти умоляющим. – Пожалуйста. Давай поговорим. Давай найдём решение. Я ошибся, признаю. Но мы можем...
– Мы – ничего не можем. Больше нет никаких «мы». Есть я – и есть ты. И сейчас ты уйдёшь из моего дома. Из моей жизни. Навсегда.
Я повернулась к Денисову.
– Пишите заявление. Я подожду.
Пока Денисов писал, зазвонил телефон. Игорь.
Я вышла в коридор, ответила.
– Мам?
– Да, сынок.
– Мам, я приехал. Я у дома, а тут никого. Ты где?
Я посмотрела на часы. Почти полдень. Он обещал приехать на выходных – и приехал.
– Я скоро буду, – сказала я. – Подожди.
– Мам, что происходит? Папа не отвечает на звонки. Я беспокоюсь.
– Приезжай на Садовую, дом восемь, третий этаж. Кабинет Денисова. Увидишь сам.
– Что? Какой Денисов? Мам, ты меня пугаешь.
– Приезжай. Всё объясню.
Я вернулась в кабинет.
Денисов всё ещё писал – медленно, аккуратно, выводя каждую букву. Борис сидел на стуле у стены, обхватив голову руками. Не смотрел ни на кого.
Через двадцать минут дверь открылась.
Игорь.
Он вошёл – и замер на пороге. Переводил взгляд с отца на Денисова, с Денисова на меня. Пытался понять, что происходит.
– Мам? Пап? Что здесь...
– Садись, – сказала я. – Сейчас всё узнаешь.
Он сел рядом с отцом. Борис поднял голову, посмотрел на сына – и я видела, как он пытается что-то сказать. Объяснить. Оправдаться.
– Игорь, сынок, это недоразумение. Твоя мать...
– Помолчи, – перебила я. – Игорь, послушай. Внимательно.
И я рассказала всё. С самого начала. Ночной разговор. Лариса. План с недееспособностью. Липовые справки. Денисов. Квартира. Деньги.
Игорь слушал молча. Его лицо менялось – недоверие, понимание, ужас.
– Это правда? – спросил он наконец, повернувшись к отцу. – Пап, это правда?
Борис смотрел в пол.
– Пап!
– Да, – прошептал он. – Правда.
Игорь откинулся на спинке стула. Закрыл лицо руками.
– Как ты мог? – голос у него дрожал. – Как ты мог так с мамой? После всего?
– Игорь, ты не понимаешь. Я устал. Столько лет – одно и то же. Я хотел начать сначала. Хотел...
– Хотел украсть её дом. Сдать её в психушку. Это – «начать сначала»?
Борис молчал.
Игорь встал. Подошёл ко мне. Обнял – крепко, отчаянно.
– Мам, прости. Прости меня. Я верил ему. Я думал, что ты и правда... Прости.
Я обняла его в ответ. Мой сын. Который наконец увидел правду.
– Всё хорошо, сынок.
Денисов закончил писать. Протянул мне листок – три страницы убористого текста. Заявление о попытке подкупа с целью фальсификации психиатрического заключения. С датами, суммами, именами.
Я прочитала. Всё на месте.
– Спасибо, Сергей Михайлович, – сказала я. – Материалы по вашим прошлым делам останутся у меня. На всякий случай. Если вы решите продолжить свою практику – подумайте дважды.
Он кивнул. Не поднимал глаз.
Я повернулась к Борису.
– А теперь – уходи. Из кабинета. Из моего дома. Из моей жизни.
Он поднял голову. В его глазах – пустота. Как будто внутри что-то сломалось.
– Куда мне идти? – спросил он тихо.
– К Ларисе. Ты же для неё всё это затевал? Вот и иди к ней. Расскажи, что план провалился. Что дома не будет. Посмотрим, захочет ли она тебя без дома.
Он встал. Медленно, тяжело. Пошёл к двери.
– Пап, – окликнул его Игорь.
Борис остановился. Обернулся.
– Не звони мне, – сказал Игорь. – Не приходи. Я не хочу тебя видеть.
Борис кивнул. И вышел.
Дверь закрылась за ним. Тихо, без хлопка.
Я стояла посреди кабинета и смотрела на эту дверь. Столько лет вместе. И вот – закончилось. Дверью, которая закрылась.
– Мам, – Игорь взял меня за руку. – Поехали домой.
Домой. Да. Домой.
Мы вернулись вместе – я и Игорь. Он вёл машину, я сидела рядом и смотрела в окно. Дождь наконец прекратился, и сквозь тучи пробивалось солнце – бледное, осеннее, но всё-таки солнце.
– Мам, – сказал Игорь, – прости меня. Я должен был понять раньше.
– Ты не виноват, сынок. Он умел врать. Я сама столько лет не видела.
– Но я верил ему. Когда он говорил, что ты забываешь – я верил. Думал, что он заботится о тебе.
– Он и хотел, чтобы ты так думал. Это было частью плана.
Игорь помолчал.
– Три года назад, – сказал он наконец. – Деньги на квартиру. Он поэтому дал?
– Наверное. Чтобы ты чувствовал себя обязанным.
Игорь сжал руль.
– Я верну. Каждую копейку. Не хочу быть ему должен.
– Это твоё решение.
Мы подъехали к дому. Моему дому.
Я вышла из машины и посмотрела на него – на старые стены, на окна, на крышу, которую папа перекрывал сам, своими руками.
Мы вошли внутрь. Дом встретил нас тишиной и запахом старого дерева.
– Чаю? – спросила я.
– Да, мам. С удовольствием.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Достала мамины чашки – с голубыми цветами на белом фарфоре.
Игорь сел за стол.
– Мам, как ты? Честно.
Я села напротив него. Посмотрела в окно – на сад, на голые деревья, на серое небо с пробивающимся солнцем.
– Странно. Пусто. Как будто закончилось что-то очень долгое.
– Тебе больно?
– Уже нет. Было – первые дни. А сейчас – только усталость. И облегчение.
Чайник закипел. Я заварила чай, разлила по чашкам.
– Мам, – сказал Игорь, – ты не будешь одна. Я буду приезжать. Часто.
– Спасибо, сынок.
– И если тебе что-то понадобится – скажи. Я рядом.
Я улыбнулась. Первый раз за много дней – по-настоящему.
– Ты хороший мальчик, Игорь. Я горжусь тобой.
Он отвернулся. Глаза блеснули.
– Это я должен тобой гордиться, мам. Ты справилась. Одна, против них обоих.
Я не справилась одна. Была Зоя. Были документы. Был мой опыт. Но я не стала спорить.
Вечером позвонила Зоя.
– Слышала новости, – сказала она. – Денисов написал заявление. На себя и на твоего мужа.
– Бывшего мужа.
– Бывшего. Хорошо звучит.
Я усмехнулась.
– Спасибо, Зоя. За всё.
– Что с ним будет? С Денисовым?
– Как минимум – лишение лицензии. Как максимум – уголовное дело.
– А с Борисом?
– Это зависит от тебя, Наташа. Если подашь на развод и раздел имущества – всплывёт многое. Квартира для любовницы, переводы, попытка мошенничества.
Я думала.
– Наташа?
– Я подумаю, Зоя.
Она положила трубку.
Добивать лежачего? Могу ли я это сделать? Хочу ли?
Нет. Не буду добивать. Но и прощать – не буду.
Пусть живёт со своей Ларисой. Если она его ещё захочет. Пусть знает, что проиграл. Пусть каждый день вспоминает, как был близко – и как всё потерял.
Это – достаточное наказание.
Через два дня был мой юбилей. Шестьдесят лет.
Игорь остался. Мы отметили вдвоём, за кухонным столом. Торт он купил сам – простой, шоколадный, с шестью свечками.
– Загадай желание, мам.
Я закрыла глаза. Подумала.
Чего я хочу? Счастья? Покоя?
Нет. Свободы. Свободы быть собой. Жить так, как хочу.
Я задула свечи.
– Что загадала?
– Не скажу. А то не сбудется.
Он улыбнулся. Разрезал торт.
– С днём рождения, мам.
Через неделю позвонил Борис.
– Наташа, – голос тусклый, уставший. – Нам нужно поговорить.
– О чём?
– Лариса ушла.
Я не удивилась.
– Когда узнала, что дома не будет – собрала вещи и ушла. В тот же день.
– Мне жаль, Борис.
– Правда?
– Нет. Но так принято говорить.
Он горько рассмеялся.
– Наташа, я ошибся. Сильно ошибся. Я знаю, что ты не простишь. Но я хочу, чтобы ты знала – мне жаль.
– Мне всё равно, Борис. Жаль тебе или не жаль. Ты хотел отнять у меня всё. И теперь ждёшь прощения?
– Нет. Не жду. Просто хотел сказать.
– Сказал. Что-то ещё?
– Я подал на развод. Документы пришлют тебе на подпись.
– Хорошо.
– Наташа...
– Прощай, Борис.
Я положила трубку.
Всё. Закончилось.
Столько лет вместе – и один телефонный звонок. Вот и всё, что осталось.
На следующее утро я проснулась рано. Не от будильника – от солнца, которое пробивалось сквозь шторы.
Спустилась на кухню. Заварила кофе – крепкий, горький, такой, как я люблю. Борис всегда морщился. Говорил – слишком крепкий.
Теперь – буду варить, какой хочу.
Я села у окна с чашкой в руках.
Мой дом. Мой кофе. Моё утро. Моя жизнь.
Шестьдесят лет. И всё – впереди.
Я посмотрела на мамину фотографию на стене.
– Я справилась, мама, – сказала я тихо.
И мне показалось, что она улыбается в ответ.