Я проснулась от голоса.
Тихого, приглушённого – но в ночной тишине он прозвучал отчётливо, как выстрел. Борис говорил с кем-то по телефону. В два часа ночи.
Рядом со мной – пусто. Его половина кровати холодная, даже подушка не примята. Значит, он и не ложился.
Я лежала, не шевелясь, и слушала.
Голос доносился из кабинета – через стену, через закрытую дверь. Слов было не разобрать, только интонацию. Мягкую. Воркующую. Такую я не слышала от него уже много лет.
Так он разговаривал со мной когда-то. В самом начале. Когда мы только поженились, когда ещё смотрели друг на друга и видели – друг друга.
Сердце забилось чаще. Глупо, конечно. Мне пятьдесят девять лет, через неделю – шестьдесят. Юбилей. Какие уже могут быть волнения, какая ревность. Но сердце не спрашивает разрешения.
Я встала. Медленно, осторожно – чтобы не скрипнула кровать. Накинула халат. Босиком прошла к двери спальни.
Коридор был тёмный, только из-под двери кабинета пробивалась полоска света. Я подошла ближе. Остановилась у стены.
И услышала.
– Лариса, ну перестань, – голос Бориса был мягким, почти нежным. – Я же сказал – после её дня рождения. Неделя. Всего неделя.
Лариса. Женское имя. Он называет её по имени. Так просто, так привычно – будто произносил его тысячу раз.
Я прижалась спиной к стене. Ноги стали ватными.
– Да, сразу после юбилея. Отвезу на обследование. Денисов всё оформит, я уже договорился.
Денисов. Обследование. Оформит.
Слова падали одно за другим – тяжёлые, как камни. Я слушала и не понимала. Вернее – не хотела понимать.
– Она уже не соображает толком. Ты же видишь. Забывает, путает. Я тебе рассказывал – то ключи потеряет, то разговор не помнит. Ещё немного – и никто не удивится диагнозу.
Не соображает. Забывает. Диагноз.
Я стояла в темноте и чувствовала, как внутри что-то ломается. Тихо, без звука – как трескается лёд на реке ранней весной.
– Дом будет наш, Лариска. Ждать осталось недолго. Потерпи.
Наш. Он сказал – наш. Про мой дом. Про дом, который мне оставила мама.
Борис засмеялся – тихо, довольно. Так смеются люди, когда всё идёт по плану.
– Люблю тебя, котёнок. Всё, давай, завтра созвонимся.
Я услышала, как он кладёт телефон. Как скрипит кресло. Как вздыхает – удовлетворённо, спокойно.
Мне нужно было уйти. Вернуться в спальню. Лечь. Притвориться спящей.
Но ноги не слушались. Я стояла у стены и смотрела на полоску света под дверью. Жёлтую, тёплую, уютную. Свет из кабинета, где мой муж только что обсуждал, как сдать меня в психушку.
Сколько я так простояла – не знаю. Минуту, две, десять. Время остановилось, и я висела в этой остановившейся темноте, как муха в янтаре.
Потом свет погас. Шаги – мягкие, в домашних тапочках. Он шёл к спальне.
Я метнулась назад – быстро, бесшумно. Влетела в комнату, легла, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.
Сердце колотилось так громко, что казалось – он услышит. Обязательно услышит.
Дверь скрипнула. Борис вошёл. Постоял секунду – я чувствовала его взгляд на себе, даже сквозь закрытые веки.
Потом он лёг. Матрас прогнулся под его весом. Привычно, знакомо – почти четыре десятилетия я засыпала рядом с этим человеком. Столько же – просыпалась и видела его лицо на соседней подушке.
Через минуту он захрапел.
А я лежала и смотрела в потолок.
Не соображает.
Забывает.
Путает.
Слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Я лежала в темноте рядом с храпящим мужем и пыталась понять – что только что произошло.
Лариса. Какая-то Лариса. Он называл её «котёнок». Обещал ей мой дом.
Мой дом. Тот самый, в котором я выросла. В котором умерла мама – пятнадцать лет назад, в той самой комнате, что сейчас Борис называет «кабинетом». В котором я нашла отца – тихо ушедшего во сне через пять лет после неё. В котором каждая стена, каждая половица, каждая царапина на подоконнике – моя. Моя история. Моя жизнь.
Борис всегда злился на этот дом.
Когда мы поженились, он хотел продать и купить квартиру в новостройке. «Современную, удобную, нашу». Я отказалась. Тогда он хотел хотя бы переоформить на себя. «Для удобства, Наташенька. Мало ли что». Я снова отказалась.
Потом перестал просить. Смирился – так я думала. Привык.
А он, оказывается, не смирился. Все эти годы – не смирился.
Я повернулась на бок и посмотрела на его силуэт в темноте. Широкая спина, покатые плечи, лысеющий затылок. Мой муж. Отец моего сына. Человек, с которым я прожила большую часть жизни.
Который только что назвал меня – как? «Она уже не соображает».
Не «Наташа». Не «жена». Просто – «она». Как про чужую. Как про вещь.
И тут я вспомнила.
Ключи. Неделю назад я полчаса искала ключи от машины. Обыскала всю сумку, все карманы, все полки в прихожей. Нашла в холодильнике – на полке с сыром. Борис тогда покачал головой и сказал: «Наташ, ты в порядке? Может, к врачу сходить?»
Я ещё подумала – и правда, странно. Как я могла положить ключи в холодильник? Рассеянность? Возраст?
А теперь – теперь я вспомнила. Утром того дня я положила ключи в сумку. Точно положила – я всегда так делаю, тридцать лет привычка. Потом ушла в душ. Борис был на кухне.
Он мог переложить. Он был один на кухне – и мог.
Я села в кровати. Сердце снова заколотилось.
Ещё. Что ещё было?
Разговор с Игорем. Месяц назад сын звонил, и я сказала ему – приезжай в субботу, посидим. А в субботу Борис удивился: «Какой Игорь? Ты же сама сказала, что он занят. Ты что, не помнишь?»
Я не помнила. Вернее – помнила, что говорила «приезжай». Но Борис так уверенно смотрел, так спокойно качал головой, что я решила – наверное, и правда перепутала. Бывает.
Бывает. Конечно, бывает. Особенно если муж специально переиначивает твои слова.
Ещё. Что ещё?
Документы на страховку. Я точно подписывала в среду, а Борис утверждал – в понедельник. И дата стояла – понедельник. Я тогда решила, что сама ошиблась. Что возраст, что нужно быть внимательнее.
А он сидел напротив и смотрел. С заботой. С тревогой. «Может, правда к врачу, Наташ? Я волнуюсь».
Волнуется он.
Я встала, подошла к окну. За стеклом – октябрьская ночь, чёрная, глухая. Только фонарь у калитки горит, освещает дорожку к дому. К моему дому.
Сколько таких «случаев» было за последние месяцы? Три? Пять? Десять?
Я не считала. Не придавала значения. Думала – возраст, усталость, ерунда.
А это был план. Методичный, продуманный. Он готовил почву. Создавал «доказательства». Чтобы потом – Денисов, обследование, диагноз.
Денисов.
Имя показалось знакомым. Где-то я его слышала. Где-то видела. Давно, очень давно – но где?
И тут я вспомнила.
Денисов. Сергей Михайлович Денисов. Психиатр. Восемь лет назад его дело рассматривала наша комиссия.
Я тридцать лет проработала в психиатрической экспертизе. Сидела в комиссиях, которые решали – кто здоров, кто болен, кто может отвечать за свои поступки, а кто нет. Видела сотни дел, тысячи заключений. Видела, как люди пытаются обмануть систему – и как система их перемалывает.
Денисов был одним из тех, кто пытался обмануть. Его поймали на липовом заключении – признал здорового человека недееспособным за деньги родственников. Хотели лишить лицензии, возбудить дело.
Я тогда была в комиссии. И я – воздержалась при голосовании. Пожалела. У него семья, дети. Думала – оступился, бывает, исправится.
Его оставили. Дали шанс.
И вот теперь – Борис «договорился» с Денисовым. Тем самым Денисовым, которого я когда-то спасла.
Я стояла у окна и смотрела в темноту.
Муж хочет признать меня недееспособной. Отправить на экспертизу к продажному психиатру. Забрать мой дом. Уйти к какой-то Ларисе.
И он думает, что я ничего не понимаю. Что я «уже не соображает». Что я – старая дура, которую легко обмануть.
За годы работы в экспертизе я насмотрелась на таких, как он. Самоуверенных. Убеждённых в собственной хитрости.
Посмотрим, кто из нас не соображает.
Утро пришло – серое, промозглое. Октябрь в этом году был мрачным, без золота и багрянца. Просто серость, сырость и голые ветки за окном.
Я не спала ни минуты. Лежала, смотрела в потолок, думала. К рассвету – когда за окном начало сереть – у меня был план. Не подробный, не чёткий, но план. Что делать. Как действовать. С чего начать.
Борис проснулся в семь, как обычно. Потянулся, зевнул, посмотрел на меня.
– Уже не спишь?
– Давно. Не спалось.
Он нахмурился – изобразил заботу. Как хорошо он это делает. Как привычно.
– Опять бессонница? Наташ, я же говорил – сходи к врачу. Это ненормально.
К врачу. Конечно. К Денисову, наверное.
– Просто душно было, – сказала я. – Открыла окно, потом уснула.
Он кивнул. Встал. Пошёл в ванную.
Я смотрела ему вслед – на эту широкую спину, на покатые плечи, на лысину, которая с каждым годом становилась больше. Шестьдесят два года. Мы вместе почти четыре десятилетия. Больше половины его жизни. Больше половины – моей.
И вот так – ночным звонком, чужим именем – всё рухнуло.
Нет. Не рухнуло. Я не дам рухнуть.
Спустилась на кухню. Руки работали сами – кофеварка, тостер, масло из холодильника. Привычные движения. Успокаивающие. Столько лет я готовила этому человеку завтраки. Накрывала на стол, наливала кофе, подавала тосты.
Сегодня – как обычно. Ничего не изменилось. Он не должен заподозрить.
Борис спустился через полчаса – свежий, выбритый, в хорошей рубашке. Последнее время он стал лучше одеваться. Я ещё думала – молодец, следит за собой. А он, оказывается, следил за собой для Ларисы.
– Вкусно пахнет, – сказал он, садясь за стол.
– Как обычно.
Он улыбнулся. Взял чашку, отпил кофе. Посмотрел на меня – внимательно, изучающе.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Да. А что?
– Бледная какая-то. Круги под глазами.
– Не выспалась, я же сказала.
Он покачал головой. С заботой. С тревогой. С той самой тревогой, которую я принимала за любовь.
– Наташ, может, правда к врачу? Я серьёзно. Ты в последнее время какая-то рассеянная. Забываешь, путаешь. Это меня беспокоит.
Я смотрела на него и думала – как? Как я могла не видеть? Столько лет рядом – и не видела. Не замечала. Верила каждому слову.
– Я в порядке, – сказала я. – Просто устала.
– От чего устала? Ты же на пенсии пять лет. Отдыхаешь.
Отдыхаю. Конечно. Готовлю, убираю, стираю, глажу. Слежу за домом, за садом, за всем хозяйством. Это называется – отдыхаю.
Но я не стала спорить. Просто кивнула.
– Ты права. Может, и правда к врачу схожу. Проверюсь.
Его глаза блеснули – быстро, на секунду. Радость? Облегчение? Что это было – я не поняла. Но заметила.
– Хочешь, я договорюсь? У меня есть знакомый. Хороший специалист.
Денисов. Конечно.
– Не надо, – сказала я. – Сама схожу. В поликлинику, к участковому.
Он чуть нахмурился. Еле заметно – но я увидела.
– Участковый – это несерьёзно. Я найду нормального врача. Частного.
– Борис, я сама разберусь.
Он замолчал. Отпил кофе. Смотрел на меня поверх чашки – и я видела, как он думает. Просчитывает. Ищет подход.
– Ладно, – сказал он наконец. – Как хочешь. Но если что – скажи, я помогу.
Поможет. Конечно, поможет. Отвезёт к Денисову. Оформит. Получит дом.
– Спасибо, – сказала я.
Он доел завтрак, встал, поцеловал меня в щёку. Губы сухие, прикосновение формальное. Тысячу раз так целовал – машинально, по привычке. Раньше меня это не задевало. Сейчас – обожгло.
– Вечером буду поздно. Не жди.
– Хорошо.
Он ушёл. Хлопнула дверь, зарычал мотор, зашуршали шины по гравию. Тишина.
Я сидела за столом и смотрела на его чашку. На недоеденный тост. На крошки на скатерти.
Когда-то он был другим. Молодым, весёлым, полным планов. Мы познакомились на танцах – тогда ещё были танцы в клубах, настоящие, с живым оркестром. Он пригласил меня на медленный танец, и я согласилась. Потом были встречи, свидания, цветы. Он дарил мне ромашки – не розы, не лилии, а простые ромашки с поля за городом.
Когда это закончилось? Когда он перестал дарить цветы, перестал смотреть на меня с восхищением, перестал видеть во мне женщину?
Или он никогда и не видел? Может быть, с самого начала ему нужен был дом? Этот самый дом, родительский, в хорошем районе, с участком в двадцать соток?
Я не знала. И уже, наверное, не узнаю. Да и какая разница теперь.
Встала, убрала со стола. Помыла посуду. Протёрла плиту. Привычные движения, привычный ритм. Руки работают – голова думает.
Денисов. Нужно узнать о нём больше. Чем он занимается сейчас, где принимает. И нужно найти материалы по тому делу – восемь лет назад.
Зоя. Зоя Павловна Крылова, моя бывшая коллега. Она до сих пор работает. Она может помочь.
Но сначала – записи. Мне нужны записи разговоров Бориса. Доказательства.
Я пошла в спальню, достала из комода старый диктофон. Маленький, незаметный – остался с работы. Проверила – работает. Батарейки на месте.
Потом обошла дом. Кухня – он часто говорит по телефону, когда думает, что я наверху. Кабинет – вряд ли получится, он всегда закрывает дверь. Спальня – ночью, если снова будет звонить.
На кухне – за микроволновкой. Там есть щель, диктофон поместится.
Я установила его. Проверила – пишет. Красный огонёк мигает.
Пусть говорит. Пусть звонит своей Ларисе. Пусть обсуждает свои планы.
Я буду слушать.
День тянулся медленно.
Я пыталась читать – не получалось. Буквы сливались, смысл ускользал. Пыталась смотреть телевизор – раздражал. Пыталась просто сидеть – мысли не давали покоя.
Всё время возвращалась к тому разговору. К его словам. К голосу – мягкому, воркующему, чужому.
Лариса. Кто она такая? Откуда взялась? Сколько это длится – год, два, пять?
Духи. Я вспомнила – полгода назад на его рубашке был запах духов. Резкий, сладкий, не мой. Я тогда спросила – он отмахнулся: «В метро кто-то прижался, ты же знаешь, какая там давка».
Я поверила. Конечно, поверила. Почему бы не поверить мужу, с которым прожила столько лет?
А потом запах появлялся снова. И снова. На рубашках, на пиджаках, иногда – на волосах. Я перестала спрашивать. Решила – показалось. Или и правда метро.
Какая же я дура.
Я сидела на кухне с остывшим чаем и думала о том, как легко обманывать человека, который тебе верит. Не нужно придумывать сложные схемы, не нужно заметать следы. Достаточно сказать «показалось» – и всё. Жертва сама себя убедит.
Около трёх часов позвонил Игорь.
– Привет, мам.
– Привет, сынок.
Голос у него был странный. Напряжённый, осторожный – как будто он подбирал слова.
– Как дела? Как себя чувствуешь?
– Нормально. А что?
Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку.
– Просто папа сказал, что ты в последнее время какая-то рассеянная. Говорит – забываешь, путаешь. Волнуется.
Волнуется. Они оба волнуются. Какая трогательная забота.
– Папа преувеличивает.
– Мам, может, правда провериться? Я не настаиваю, просто – для себя. Чтобы быть спокойной.
Я смотрела в окно. За стеклом – серое небо, голые деревья, пустой двор. Мой двор. Мой дом. Который Борис хочет отнять.
– Игорь, – сказала я, – ты когда последний раз приезжал?
– Что? А, ну… месяца два назад. Или три. Работа, сама понимаешь.
– Понимаю. А звонишь – часто?
– Ну, раз в неделю. Иногда реже. Мам, к чему ты…
– К тому, что ты не видишь, как я живу. Не видишь, как я себя чувствую. Но почему-то веришь папе на слово.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
– Мам, я не…
– Всё хорошо, Игорь. Я в порядке. Не волнуйся.
– Ты сердишься?
Да. Нет. Не знаю.
– Нет, – сказала я. – Просто устала. До свидания, сынок.
Я положила трубку и долго сидела, глядя на телефон.
Игорь. Мой мальчик. Тридцать пять лет – а для меня всё ещё мальчик. Я помнила его маленьким, с разбитыми коленками и молочными зубами. Помнила, как он боялся грозы и прибегал к нам в кровать. Помнила его первую любовь, первую двойку, первую победу на школьной олимпиаде.
А он – он верит отцу. Не мне – ему.
Три года назад Борис дал ему деньги на квартиру. Первый взнос по ипотеке – большая сумма, я тогда ещё удивилась, откуда. Борис сказал – накопил. Игорь был благодарен. Очень благодарен.
Теперь понятно, зачем. Не из любви – из расчёта. Чтобы сын был на его стороне. Чтобы, когда придёт время – поддержал.
«Игорь поддержит». Так он сказал той ночью. Ларисе.
И Игорь – поддержит. Судя по этому звонку – уже поддерживает. Уже верит, что мать «рассеянная, забывает». Уже готов сдать её на экспертизу.
Сына – тоже потеряю?
Я встала и подошла к окну. Положила ладонь на стекло – холодное, гладкое. За окном начинался дождь – мелкий, нудный, бесконечный.
Нет. Не потеряю. Ещё посмотрим, кого он поддержит, когда узнает правду.
А для этого – нужны доказательства.
К вечеру я проверила диктофон. Две записи: Борис говорил по телефону утром, пока я была в душе, и днём – когда заезжал на обед. Оба раза – коротко, несколько фраз.
Первая запись – рабочий разговор, ничего интересного. Вторая – снова она.
«Вечером не могу. Да, она дома. Нет, пока всё по плану. Завтра? Попробую. Целую, котёнок».
Котёнок. Это слово вызвало у меня почти физическую тошноту.
Я сидела на кровати с наушниками и слушала голос мужа. Мягкий, нежный, влюблённый. Голос, которого я не слышала много лет.
Когда он перестал так говорить со мной? Когда перестал называть меня ласковыми именами? Десять лет назад? Пятнадцать? Двадцать?
Я не помнила. Это случилось незаметно, постепенно – как вода точит камень. Каждый день – чуть меньше тепла, чуть меньше внимания. Каждый год – чуть больше равнодушия, чуть больше формальности.
И вот – «котёнок». Для другой женщины. Для Ларисы.
Я сняла наушники и убрала диктофон в сумку. Потом достала телефон и нашла номер Зои Павловны.
Мы не общались два года – с моего выхода на пенсию. Созванивались иногда, поздравляли друг друга с праздниками, но не виделись. Жизнь развела, как бывает.
Она ответила после третьего гудка.
– Наташа? Вот это сюрприз!
– Привет, Зоя. Как ты?
– Живу. Работаю ещё, представляешь? Никак на пенсию не уйду.
Голос у неё был всё тот же – резкий, громкий, без церемоний. Зоя никогда не умела разговаривать тихо. И никогда не умела врать.
– Зоя, мне нужна помощь. Можем встретиться?
Пауза. Я слышала, как она думает.
– Что-то случилось?
– Да. Но не по телефону.
Ещё пауза.
– Завтра в двенадцать. Кафе «Ромашка» на Пушкинской. Знаешь?
– Найду.
– Наташ, ты меня пугаешь.
– Завтра всё расскажу. Спасибо, Зоя.
Я положила трубку.
Завтра. Завтра я узнаю больше о Денисове. Узнаю, чем он занимается, где принимает, какие у него слабые места.
А сейчас – ждать. И слушать.
Борис вернулся около девяти – как и обещал, поздно. Пахло от него – духами. Теми самыми, резкими, сладкими.
– Совещание затянулось, – сказал он, снимая пальто. – Ужинала?
– Да.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал тарелку с котлетами, которые я приготовила днём. Поставил в микроволновку.
Я смотрела на него из дверного проёма. На его спину. На его руки. На то, как он привычно двигается по моей кухне – как хозяин. Как человек, который уверен, что всё это – его.
– Через неделю юбилей, – сказал он, не оборачиваясь. – Шестьдесят лет – это серьёзно. Что хочешь в подарок?
Что я хочу в подарок. Смешной вопрос.
– Ничего, – сказала я. – Мне ничего не нужно.
Он обернулся. Посмотрел на меня – внимательно, изучающе.
– Как это – ничего? Юбилей всё-таки. Отметим?
– Скромно. Я не люблю шум.
Он кивнул. Вернулся к микроволновке.
– Как скажешь. Но торт я закажу. И Игоря позовём. Посидим по-семейному.
По-семейному. Торт. А сразу после – Денисов. Экспертиза. Диагноз.
– Хорошо, – сказала я. – Как скажешь.
Он достал тарелку, сел за стол. Начал есть – быстро, жадно, почти не жуя.
– Вкусно, – сказал он с набитым ртом. – Ты хорошо готовишь, Наташ. Всегда хорошо готовила.
Комплимент. Редкость от него – и именно поэтому царапнуло.
– Спасибо.
Он доел, отодвинул тарелку. Посмотрел на меня снова – и в его глазах мелькнуло что-то странное. Почти нежное. Почти человеческое.
– Наташ, – сказал он, – я тут думал. Может, съездим куда-нибудь? После юбилея. В санаторий какой-нибудь. Отдохнём.
В санаторий. Или – к Денисову?
– Может быть, – сказала я. – Посмотрим.
Он улыбнулся. Встал. Подошёл ко мне, обнял за плечи.
– Ты у меня молодец, Наташа. Столько лет вместе – и ты всё такая же.
Такая же – какая? Доверчивая? Глупая? Удобная?
Его руки на моих плечах казались чужими. Тяжёлыми, неприятными. Я едва сдержалась, чтобы не отстраниться.
– Пойду спать, – сказала я. – Устала.
– Иди. Я ещё посижу немного.
В кабинете. Позвонит Ларисе. Расскажет, как всё идёт по плану.
Я поднялась в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Через час он пришёл. Лёг рядом. Через минуту захрапел.
А я лежала в темноте и думала.
Завтра – Зоя. Денисов. Доказательства.
Через неделю – юбилей. Шестьдесят лет.
А потом – его план. Экспертиза. Диагноз. Дом.
Только вот он не знает. Не знает, что я слышала каждое слово. Не знает, что я всю карьеру проработала в этой системе. Не знает, что Денисов – тот самый Денисов, которого я когда-то спасла.
Он думает, что я ничего не понимаю. Что я старая. Что я «уже не соображает».
Ладно.
Я повернулась на бок и посмотрела на его силуэт в темноте. На человека, с которым прожила большую часть жизни. Которому верила. Которого любила – или думала, что любила.
Через неделю мне шестьдесят. Юбилей. Он даже торт обещал заказать.
А сразу после – Денисов. Экспертиза. Диагноз.
За годы работы я насмотрелась на таких, как он. Подписывала заключения. Видела, как люди пытаются обмануть систему.
И видела, как система перемалывает тех, кто не готов.
Он не готов. Он не знает, с кем связался.
А я – готова.
Посмотрим, кто из нас получит диагноз.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.