— Ну здравствуй, родной дом. Или теперь это правильнее называть притоном? — тихо произнесла Анна, поворачивая ключ во втором обороте замка.
Дверь поддалась с тяжелым, влажным чмоканьем, словно уплотнитель прилип к косяку. Анна шагнула через порог и тут же инстинктивно прикрыла нос ладонью. Это был не просто запах. Это была густая, почти осязаемая субстанция, состоящая из перегара такой плотности, что его можно было резать ножом, кислой вони дешевого табака и тяжелого духа немытых мужских тел. Воздух в квартире стоял неподвижно, спертый и горячий, как в давно не проветриваемой курилке на вокзале.
Анна не стала разуваться. Окинув взглядом пол в прихожей, она поняла, что её дорогие замшевые туфли здесь не выживут, но носки было жалко еще больше. Светлый ламинат, который она выбирала три месяца, сравнивая оттенки дуба и ясеня, был покрыт грязными разводами. Черные следы от ботинок с протектором тянулись из коридора вглубь квартиры, пересекаясь, петляя и образуя хаотичную карту чьего-то пьяного броуновского движения. У самой стены валялся растоптанный окурок, черным пятном въевшийся в светлую поверхность.
— Два дня. Меня не было всего два дня, — прошептала она, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная, свинцовая злость.
Она прошла дальше, стараясь не касаться стен. Обои в коридоре, фактурные, дорогие, казалось, впитали в себя этот тошнотворный запах, и теперь стены источали его обратно. Слева, на тумбочке для ключей, стояла пустая бутылка из-под водки, горлышком вниз, а рядом — банка с маринованными огурцами, открытая, видимо, зубами, судя по изогнутой жестяной крышке. Рассол мутной лужей растекся по лакированной поверхности, капая на пол.
Анна перешагнула через чью-то грязную куртку, брошенную прямо посередине прохода, и заглянула в гостиную. То, что она увидела, заставило её остановиться. Это был не беспорядок. Это было поле битвы, где проиграла цивилизация.
На полу, на её любимом пушистом ковре цвета слоновой кости, красовались огромные бурые пятна. Вино? Коньяк? Кровь? Сейчас это не имело значения. Ковер был уничтожен. Вокруг валялись пластиковые тарелки с засохшими остатками пиццы, пустые пачки чипсов и бесконечные бутылки — стекло, пластик, жестяные банки, смятые мощной рукой и отброшенные в угол.
Но главным «украшением» интерьера был журнальный столик. Тот самый, из закаленного стекла и натурального дерева, который они с Игорем везли под заказ из Италии. Теперь он напоминал руины. Столешница была расколота надвое, деревянное основание треснуло, словно на него с размаху рухнуло что-то очень тяжелое. Одна ножка была неестественно вывернута, торча, как сломанная кость.
Взгляд Анны скользнул выше. Телевизор. Огромная плазменная панель, гордость мужа, зияла черной дырой. По центру экрана змеилась жирная трещина, от которой во все стороны расходилась паутина битых пикселей. Экран был мертв, как и уют в этой квартире.
Посреди этого апокалипсиса, на широком угловом диване, лежал Игорь. Он спал на спине, широко раскинув руки, словно распятый мученик зеленого змия. Его рот был открыт, и оттуда вырывался раскатистый, булькающий храп, сотрясающий грудную клетку. На ногах у него были уличные ботинки. Грязные, в засохшей глине, они покоились прямо на светло-бежевой обивке дивана, оставляя на ткани серые крошки земли.
Анна смотрела на него, и странное дело — ей совсем не хотелось плакать. Не было ни обиды, ни жалости к себе. Было только чувство брезгливости, словно она обнаружила на кухне гигантского таракана. Этот человек, пускающий слюну на подушку, перестал быть её мужем ровно в ту секунду, когда она увидела этот хлев. Он стал посторонним предметом, мусором, который нужно утилизировать.
— Ну что ж, Игорь, — сказала она вслух, и её голос прозвучал на удивление твердо в этой душной тишине. — Водные процедуры.
Она развернулась и пошла в ванную. Там тоже царил хаос — полотенца валялись на полу, зеркало было забрызгано зубной пастой и чем-то желтым, но Анна не стала на этом задерживаться. Она взяла большое хозяйственное ведро, которое обычно использовала для мытья полов, и поставила его в ванну. Включила холодную воду на полную мощность. Ледяная струя с шумом ударила в дно.
Анна стояла и смотрела, как поднимается уровень воды. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Она чувствовала себя хирургом перед неприятной, но необходимой операцией. Когда ведро наполнилось до краев, она перекрыла кран. Вода была ледяной, от неё даже веяло холодом.
Подхватив тяжелое ведро обеими руками, Анна вернулась в гостиную. Игорь всё так же храпел, иногда причмокивая во сне, не подозревая, что его личный "праздник жизни" подходит к концу. Она подошла вплотную к дивану. Запах от мужа был особенно острым — смесь пота и дешевого алкоголя.
— Подъем, животное, — произнесла она без выражения.
И одним резким движением, с размаху, выплеснула все десять литров ледяной воды прямо на лицо и грудь спящего.
Эффект был мгновенным. Игорь захлебнулся собственным храпом, его тело судорожно дернулось, как от удара током. Он вскочил, ничего не понимая, хватая ртом воздух, мокрый с головы до пят. Вода текла с его волос, заливала глаза, пропитывала рубашку и стекала на и без того испорченный диван.
— А-а-а! Что?! Кто?! — заорал он, протирая глаза и дико озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть наводнение или пожарных.
— Доброе утро, Игорь, — ледяным тоном произнесла Анна, опуская пустое ведро на пол с глухим стуком. — Надеюсь, ты хорошо отдохнул. Потому что отдых закончился.
Игорь заморгал, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на жене. С его носа капала вода, волосы прилипли к черепу, делая его похожим на мокрую крысу. Он всё еще был пьян, и его мозг с трудом обрабатывал информацию.
— Аня? Ты чего? Ты сдурела? — прохрипел он, отплевываясь. — Холодно же... Ты чего водой-то?
— Чтобы глаза твои открылись, — ответила она, не повышая голоса, но в её тоне было столько угрозы, что Игорь инстинктивно вжался в мокрую спинку дивана. — Оглянись вокруг, урод. Посмотри, во что ты превратил наш дом.
Игорь провел мокрой ладонью по лицу, стирая капли, и злобно уставился на жену. Вода текла за шиворот, рубашка противно липла к телу, а хмель, который ещё минуту назад туманил сознание приятной ватой, теперь превратился в тяжелую, пульсирующую головную боль. Он поежился от холода и, наконец, обрёл дар речи.
— Ты совсем с катушек слетела, истеричка? — прохрипел он, пытаясь встать, но ноги скользнули по мокрой обивке, и он нелепо плюхнулся обратно. — Я тут сплю, никого не трогаю, а она водой плещется! Ненормальная!
— Спишь? — Анна переспросила с такой уничтожающей интонацией, что, будь Игорь трезвее, он бы ужаснулся. Но сейчас в нем говорила обида и остатки алкогольной бравады. — Ты называешь это сном? Ты валяешься в собственной блевотине и грязи посреди разгромленной квартиры. Встань!
Она гаркнула это так резко, что Игорь вздрогнул и всё-таки поднялся, шатаясь и хватаясь за спинку дивана, чтобы сохранить равновесие. С него текло, на полу образовывалась лужа, смешиваясь с крошками чипсов и пеплом.
— Ну, посидели с пацанами, — буркнул он, отводя взгляд. — Что такого-то? Серега приехал, сто лет не виделись. Имею я право в своем доме расслабиться или нет? Ты уехала, я один... Скучно стало.
— Скучно, — повторила Анна, словно пробуя это слово на вкус. Оно горчило. — А теперь, «хозяин», открой глаза пошире и посмотри на результаты своего веселья.
Она схватила его за мокрый рукав и с силой, неожиданной для её хрупкой комплекции, дернула в сторону стены, где висел телевизор.
— Смотри! — ткнула она пальцем в черный экран. — Видишь это?
Игорь прищурился. Трещина, рассекающая глянцевую поверхность, выглядела как уродливый шрам.
— Да ерунда это... — махнул он рукой, едва не потеряв равновесие. — Витек просто... ну, эмоционально рассказывал, рукой махнул, там бутылка была... Случайно вышло. Подумаешь, телик. Работает же, наверное. А если нет — новый купим. Чего ты трагедию устраиваешь из-за куска пластика?
— Купим? — Анна рассмеялась, но смех этот был сухим и страшным. — Ты купишь? С какой зарплаты, Игорь? С той, которую ты пропиваешь за неделю? Этот телевизор стоил как три твоих оклада! Я кредит за него закрыла только в прошлом месяце!
— Ой, ну началось! Деньги, деньги... Ты только о бабках и думаешь! Меркантильная... — загундосил он, пытаясь нащупать опору в своей пьяной логике. — Главное — это общение, друзья. А вещи — это тлен.
— Тлен? — Анна развернула его к центру комнаты. — А вот это тоже тлен?
Она указала на журнальный столик. Точнее, на то, что от него осталось. Дорогая вещь, которую Анна искала по дизайнерским каталогам полгода, теперь напоминала груду строительного мусора.
— А это... — Игорь почесал мокрый затылок. — Ну, это мы армрестлинг устроили. Кто ж знал, что он такой хлипкий? Китайское барахло, Ань. Тебя обманули. Нормальный стол должен мужика держать, а этот хрустнул, как вафля. Мы тебе нормальный сколотим, деревянный, крепкий. На даче у отца доски были...
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то окончательно умирает. Не было больше любви, не было даже привычки. Было только омерзение к этому существу с бегающими глазками, которое стояло посреди руин её труда и несло полную чушь, лишь бы не признавать вину. Он не видел проблемы. Для него сломанная мебель и разбитая техника были досадными мелочами, мешающими ему похмелиться.
— Посмотри под ноги, — тихо сказала она.
Игорь опустил голову.
— Ну ковер... Пятно. Вино пролили, с кем не бывает? — он попытался шаркнуть ногой, словно хотел затереть огромное бордовое пятно, но только размазал грязь еще сильнее. — Химчистка отмоет. Чего ты завелась-то, я не пойму? Приехала и сразу пилить! Нет бы мужа обнять, спросить, как здоровье... У меня голова раскалывается, а ты мне экскурсии устраиваешь.
— Химчистка? — Анна сделала шаг к нему, и Игорь инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на шкаф. — Этот ковер — шелковый, идиот. Вино из него не вывести. Ты уничтожил всё, к чему прикоснулся. Ты превратил мой дом в помойку за сорок восемь часов.
— Наш дом! — взвизгнул Игорь, переходя в наступление. Лучшая защита — нападение, так всегда учил его отец. — Это и моя квартира тоже! Я тут прописан! И я имею право приводить сюда кого хочу! Мои друзья — уважаемые люди, а не то что твои подружки-курицы! Ну, разбили пару тарелок, ну, стол этот дурацкий... Мы всё уберем! Вот сейчас встану, поем, и уберем. Чего орать-то?
Он попытался придать лицу выражение оскорбленного достоинства, но получилось лишь жалкая гримаса. С носа упала крупная капля воды, разбившись о грязный ламинат.
— Ты ничего убирать не будешь, — отчеканила Анна. Её голос звенел от напряжения, как натянутая струна. — Потому что ты здесь больше не живешь.
Игорь глупо хихикнул.
— Чего? Выгоняешь? Из-за столика? Анька, не смеши. Куда я пойду? И вообще, дай пожрать чего-нибудь, в животе бурлит. Аспирин есть?
Он оттолкнул её плечом, намереваясь пройти на кухню, словно весь этот разговор был просто досадной помехой перед завтраком. Его наглость, эта непробиваемая уверенность в том, что ему всё сойдет с рук, стала последней каплей. Анна поняла: словами до него не достучаться. Он понимает только силу.
Она развернулась и пошла следом за ним на кухню, где её ждал, пожалуй, самый страшный акт этой бытовой трагедии.
Кухня встретила их запахом, от которого желудок Анны сжался в тугой, болезненный ком. Если в гостиной пахло вчерашним весельем, то здесь воняло безысходностью и гниением. Белые глянцевые фасады гарнитура, которые она раньше протирала специальным средством каждое воскресенье, были заляпаны чем-то жирным и бурым. На полу, покрытом дорогой плиткой «под мрамор», липла подошва — каждый шаг сопровождался противным, чавкающим звуком, словно они шли по разлитому сиропу, смешанному с пеплом.
Игорь, шлепая мокрыми носками и оставляя влажные следы, пробрался к холодильнику. Он дернул дверцу, и та ударилась о стену — ограничитель был вырван с корнем. Внутри было пусто и тоскливо: на полках валялись лишь смятая упаковка от майонеза, засохший кусок колбасы без тарелки и опрокинутая банка с лечо, содержимое которой красной жижей стекало в ящик для овощей.
— Шаром покати... — разочарованно протянул муж, почесывая живот через мокрую рубашку. — Ань, ты чего, в магазин не заходила? Жрать охота, сил нет. Сделай хоть яичницу, что ли. Или пельмени свари.
Он повернулся к ней, и в его мутных, отекших глазах читалась искренняя претензия. Он действительно не понимал. Для него эта разруха была просто временным неудобством, декорацией, на фоне которой жена всё равно должна была исполнять свои функции: кормить, поить, жалеть.
Анна стояла у входа, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её взгляд упал на раковину. Это была не гора посуды — это был Эверест из тарелок, кастрюль и сковородок, покрытых застывшим жиром. Сверху, как флаг на вершине помойки, торчала её любимая фарфоровая чашка, подаренная коллегами. Теперь она была доверху набита размокшими, вонючими окурками, плавающими в серой жиже.
— Пельмени? — переспросила она тихо, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках молотом. — Ты хочешь, чтобы я тебе готовила? Здесь? В этом свинарнике?
Игорь поморщился, словно от зубной боли.
— Ой, ну хватит нудеть. Подумаешь, посуда. Помоешь, руки не отвалятся. Я бы сам помыл, но мне плохо, понимаешь? Я болею. Дай аспирин и минералку, если есть. И не смотри на меня так, будто я кого-то убил.
Он подошел к столу, смахнул рукой крошки и пустую пачку сигарет прямо на пол и тяжело опустился на стул. Стул жалобно скрипнул.
— Ты не просто убил, — голос Анны дрогнул, но не от слез, а от накатывающей волны бешенства. — Ты растоптал всё. Ты притащил сюда свою грязь.
— Да что ты заладила! — Игорь хлопнул ладонью по столу, отчего подпрыгнула пустая бутылка из-под пива. — Друзья зашли! Имею право! Это мой дом! Я мужик, я здесь хозяин! Захотел — пригласил! А ты ведешь себя как... как мегера! Вместо поддержки — один ор!
Это стало детонатором. Последний предохранитель в голове Анны сгорел. Она шагнула к столу, нависая над мужем, и её голос, набиравший силу с каждым словом, заполнил тесное пространство кухни, отражаясь от кафеля.
— Хозяин?! Ты — хозяин?! — закричала она, и в этом крике было столько боли и ярости, что Игорь невольно вжался в спинку стула. — Ты паразит, Игорь!
— Нет! Я…
— Сколько можно тебе говорить, что у нас дома не место твоим друзьям-собутыльникам?! Ты хоть понимаешь, что они разнесли нам всю гостиную и разбили телевизор?!
— Да куплю я тебе этот телик! — заорал он в ответ, пытаясь перекричать её и свой страх. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. — Заткнись уже! Достала! Пилорама чертова! Разбили и разбили, велика потеря!
— Велика потеря? — Анна схватила со стола пустую стеклянную бутылку из-под пива. Стекло было теплым и липким. — Для тебя вообще ничего не имеет ценности, кроме твоего пойла! Ты хоть палец о палец ударил, чтобы этот уют создать? Нет! Ты только жрал и гадил!
— Положи бутылку, дура, — прошипел Игорь, но в его глазах мелькнул испуг. Он впервые видел жену такой. Обычно она молчала, терпела, уходила в другую комнату. Но сейчас перед ним стояла фурия.
— Ты хочешь жрать? — Анна истерически рассмеялась. — На, жри!
Она не стала бить его. Она с размаху швырнула бутылку в стену, прямо над его головой. Стекло с оглушительным звоном разлетелось на тысячи осколков, осыпав Игоря дождем из острых крошек. Один осколок царапнул его по щеке, выступила капля крови.
Игорь вскочил, опрокинув стул.
— Ты больная! Ты меня чуть не убила! — завизжал он, хватаясь за щеку.
— Вон отсюда! — заорала Анна, хватая следующую бутылку — тяжелую, из-под шампанского, которая валялась на подоконнике. — Чтобы духу твоего здесь не было!
— Ты не имеешь права! Это моя квартира! — попытался качать права Игорь, но, увидев, как Анна замахивается тяжелым темным стеклом, попятился к выходу из кухни.
— Вон! — Бутылка полетела в него, но Игорь успел увернуться, и снаряд угодил в дверной косяк, выбив из него щепу и оставив глубокую вмятину. — Я тебя ненавижу! Убирайся к своим алкашам!
— Психопатка! Я ментов вызову! — крикнул он уже из коридора, спотыкаясь о разбросанную обувь.
Анна не слушала. Её руки действовали сами по себе. Она хватала всё, что попадалось под руку: пустые банки из-под энергетиков, коробки из-под пиццы, грязные пластиковые контейнеры. Она превратилась в машину по вышвыриванию мусора, и главным мусором в этой квартире сейчас был её муж.
Она выбежала за ним в коридор. Игорь пытался найти свои ботинки в куче хлама, прыгая на одной ноге. Он был жалок, мокр, испуган и зол.
— Иди живи на помойке, где тебе самое место! — рявкнула она, пинком отправляя его второй ботинок в сторону входной двери.
— Да пошла ты! — огрызнулся Игорь, понимая, что физический перевес сейчас не на его стороне — не с его похмельем и не против её ярости. — Сама потом приползешь! Умолять будешь, чтобы вернулся! Кому ты нужна, старая истеричка!
Эти слова не задели Анну. Они пролетели мимо, как пустой звук. Она видела перед собой только цель — очистить свою территорию. Она схватила с вешалки его куртку — ту самую, которую он бросил на пол, когда пришел пьяным, — и швырнула её ему в лицо. Молния больно хлестнула Игоря по носу.
— Одевайся и проваливай! — Анна распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в прокуренную квартиру, принеся с собой запах свободы.
— Я уйду! — крикнул Игорь, натягивая ботинок на босу ногу, не попадая в шнуровку. — Но ты пожалеешь! Ты ещё вспомнишь этот день! Я тебе ни копейки не дам! Сама будешь свой кредит платить!
— Вон!!! — Анна схватила его за плечи и с силой, вложив в этот толчок всё накопившееся за годы отчаяние, вытолкнула его на лестничную площадку.
Игорь пролетел пару метров и едва удержался на ногах, ухватившись за грязные перила. Он стоял там — мокрый, в одном ботинке, с курткой в руках, с кровоточащей царапиной на щеке. Символ полного краха.
Но это был еще не конец. Анна видела, что его вещи всё еще здесь. Она вернулась в прихожую, схватила второй ботинок, его шапку, валявшуюся в углу, и сумку с ноутбуком, которую он бросил у входа еще два дня назад.
Она вышвырнула всё это на бетонный пол подъезда. Ботинок с глухим стуком ударился о соседскую дверь.
— Аня, стой! Там паспорт! — взвизгнул Игорь, бросаясь к сумке.
— Мне плевать! — отрезала она. — Забирай своё барахло и исчезни! Навсегда!
Игорь поднял голову. В его глазах впервые за всё это время мелькнуло осознание того, что это не просто ссора. Что это финал.
— Ты серьёзно? — спросил он тихо, и в голосе прозвучали нотки того самого Игоря, за которого она когда-то выходила замуж. Но было слишком поздно.
— Абсолютно, — ответила Анна.
Она взялась за ручку двери. Металл холодил ладонь. Перед ней стоял чужой человек. Грязный, неприятный, лишний. Она смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме желания поскорее закрыть этот портал в ад.
Она потянула дверь на себя.
— Аня! — крикнул Игорь, делая шаг вперед.
Железная дверь захлопнулась с тяжелым, лязгающим звуком, отсекая его крик. Щелкнул замок. Потом второй. Анна прижалась лбом к холодной обшивке двери и закрыла глаза. В квартире всё еще воняло перегаром и разрухой, но теперь здесь было тихо. Сквозь толстый металл она слышала, как Игорь матерится на лестнице, как пинает перила, как собирает свои разбросанные вещи. Но эти звуки были уже где-то далеко, в другой вселенной, к которой она больше не имела никакого отношения.
Грохот в дверь был таким сильным, что, казалось, стальная коробка сейчас вылетит из проёма вместе с кусками бетона. Игорь не унимался. Он пинал металл ногами, колотил кулаками, и его пьяный, срывающийся на визг голос разносился по всему подъезду, отражаясь от стен гулким эхом.
— Открой, тварь! Ты не имеешь права! Это моя квартира! Я здесь прописан! — орал он, чередуя угрозы с невнятными проклятиями. — Куда я пойду в одном ботинке?! Ты мне за всё ответишь! Я тебе такую жизнь устрою, ты взвоешь!
Анна стояла в прихожей, прислонившись спиной к стене. Её грудь тяжело вздымалась, но страха больше не было. Внутри, там, где ещё полчаса назад жила растерянность, теперь пульсировала холодная, расчетливая решимость. Она слушала этот животный вой за дверью и понимала: это не человек, с которым она делила постель и строила планы. Это просто шум. Раздражающий, грязный шум, который нужно заглушить.
Она оттолкнулась от стены и прошла в спальню. Движения её были резкими, механическими, лишенными всякой мягкости. Она рывком открыла шкаф-купе. С вешалок на неё смотрели рубашки Игоря — те самые, которые она когда-то с любовью гладила, выбирала к ним галстуки. Теперь они казались ей тряпками, пропитанными ложью.
Анна вышла на кухню, выдернула из нижнего ящика рулон больших черных мешков для строительного мусора. Вернувшись в спальню, она расправила первый мешок и начала методично, с остервенением сгребать туда вещи мужа. Она не снимала их аккуратно. Она срывала их вместе с вешалками, комкала, запихивала внутрь, утрамбовывая ногой. Дорогие костюмы, джинсы, свитеры — всё летело в черное пластиковое чрево вперемешку. Треск ломающихся пластиковых плечиков звучал как сухая музыка разрушения.
— Аня! Открой, хуже будет! — донеслось с лестничной клетки. Удары стали реже, но тяжелее — видимо, Игорь пытался выбить замок плечом.
— Хуже уже не будет, — прошептала она, завязывая узел на первом мешке.
Она схватила второй пакет и направилась к комоду. Трусы, носки, футболки — она сгребала их охапками, как опавшую листву, не заботясь о том, что что-то падает на пол. Затем её взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал его планшет, наушники и часы. Всё это отправилось следом, с глухим стуком ударяясь о дно мешка.
Анна действовала как робот-уборщик, запрограммированный на тотальную зачистку. Она прошла в гостиную, перешагивая через лужи и битое стекло. На тумбе под телевизором стояла его игровая приставка — «священный грааль», к которому ей запрещалось прикасаться. Черная коробка, геймпады, стопка дисков. Анна сгребла всё это одним движением. Пластик хрустнул. Она швырнула приставку в мешок с такой силой, словно хотела пробить им пол.
Когда три огромных, раздутых мешка стояли в коридоре, загораживая проход, Анна на секунду остановилась. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. В квартире всё ещё стояла вонь перегара, но теперь к ней примешивался запах пыли и безысходности.
Игорь за дверью затих. Видимо, устал или обдумывал план штурма. Анна подошла к двери, держа в каждой руке по тяжелому мешку. Третий она толкала ногой перед собой.
— Эй, ты! — крикнула она громко, прямо в замочную скважину. — Отойди от двери, если не хочешь получить по морде еще раз!
За дверью послышалось шуршание и тяжелое дыхание.
— Аня? Ты одумалась? — голос Игоря прозвучал жалко, с ноткой надежды. — Ну давай, открывай. Поговорим нормально. Я погорячился, ты погорячилась...
Щелкнул замок. Игорь, ожидая увидеть жену, готовую к примирению, шагнул вперед, натягивая на лицо виноватую улыбку. Но дверь распахнулась ровно настолько, чтобы пролез человек, и в него тут же вылетел огромный черный мешок.
Удар пришелся Игорю в грудь. Он охнул и попятился, едва не свалившись с лестницы. Следом вылетел второй мешок, ударившись о его ноги.
— Забирай! — рявкнула Анна, выпихивая ногой третий баул, в котором гремела разбитая электроника. — Это всё, что от тебя осталось в моей жизни!
Игорь стоял, обложенный черными пакетами, как на помойке. Он выглядел гротескно: всклокоченный, с красным лицом, в одной мокрой рубашке. Его «извиняющаяся» улыбка сползла, сменившись гримасой чистой ненависти.
— Ты что творишь?! Ты мои вещи как мусор выкинула?! — заорал он, пиная мешок. Ткань порвалась, и оттуда вывалился рукав его любимого пиджака, прямо в грязную лужу на бетоне.
— А это и есть мусор! — Анна стояла на пороге, держась за ручку двери. Её глаза были сухими и колючими. — Такой же мусор, как и ты. Забирай свои тряпки и вали к мамочке, к друзьям, под мост — мне плевать!
— Сука! — взревел Игорь и бросился к ней, занося кулак.
Анна не шелохнулась. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что он замер в полуметре от неё. Его рука дрогнула и опустилась. Он понял, что если сейчас ударит, то назад дороги не будет не только в эту квартиру, но и в человеческую жизнь.
— Попробуй, — тихо сказала она. — Давай. Ударь. Тебе же не привыкать ломать всё вокруг.
Игорь тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Он перевел взгляд на мешки, на свою разорванную жизнь, валяющуюся на лестничной клетке.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты сдохнешь здесь одна, в этой ипотечной коробке. Никому ты не нужна, старая вешалка. Я найду себе молодую, нормальную, а ты будешь локти кусать!
— Может быть, — спокойно ответила Анна. — Но зато я буду спать в чистоте.
Она сделала шаг назад и с силой захлопнула дверь. Лязг металла прозвучал как выстрел, ставящий точку в длинной, затянувшейся болезни. Анна быстро провернула вертушку замка, потом закрыла верхний замок на все четыре оборота.
Снаружи снова раздался удар — Игорь пнул дверь ногой напоследок. Потом послышался звук рвущегося полиэтилена, маты, шуршание одежды и тяжелые, удаляющиеся шаги вниз по лестнице. Он волочил мешки, ругаясь на весь дом.
Анна прислонилась лбом к холодной двери и сползла вниз, на корточки, прямо на грязный пол прихожей. Тишина навалилась на уши ватным одеялом. Вокруг валялись осколки, пятна вина на ковре напоминали кровь, а в воздухе всё ещё висел запах разрухи. Но это была её разруха.
Она посмотрела на свои руки — они были в пыли и грязи. — Ничего, — сказала она пустоте. — Сначала вынесем остальной мусор. А потом отмоем всё хлоркой.
Анна поднялась, перешагнула через разбитую бутылку и пошла на кухню за веником. Слёз не было. Была только работа. Много грязной, тяжелой работы, чтобы вернуть себе свой дом и свою жизнь. И она была к ней готова…