Майский зной, густой и тягучий, как расплавленная смола, въелся в каждую щель чердака четырнадцатиэтажки. Воздух в «ЧП» – Чердачном Помещении – стоял неподвижным, тяжелым столбом, пропитанный пылью, сладковатой вонью голубиного помета, кисловатым духом дешевого пива, десяток бутылок которого уже пустел, оставляя на полу липкие лужицы, и дешевого болгарского бренди «Сланчев Бряг». Каждый вздох обжигал легкие пылью. Конь, рубашка насквозь мокрая, сидел, скрючившись, за своей фантасмагорической ударной установкой: стул с выбитым днищем, на котором покоился потрепанный ведущий барабан; между ножек – большой черный пластиковый чемодан, исполнявший роль бочки (самодельная педаль кардана, содранная бог весть откуда, била по нему с глухим, утробным бум-бум, от которого вибрировала вся конструкция); на спинке стула проволокой были примотаны три зеленых бонга разного калибра; справа – пионерский барабан с облупившейся краской, напоминавший о забытой пионерской линейке; к ножкам – две лыжные палки, на концах которых болтались и дребезжали при каждом ударе две тарелки, некогда добытые в похоронном бюро, – их звон был пронзительным, жалобным, как плач потерянной души. Пот стекал по вискам Коня, оставляя темные пятна на рубашке.
– Э-эх, жарко, б***ь! – крякнул Савва, вытирая пот с лица грязным рукавом клетчатой рубахи. Он сидел на ящике из-под телевизора, перебирая аккорды на акустической гитаре. Звук был чистым, звонким, странно нежным в этом пыльном аду. – Как в бане, только без пара! Кто еще пивка? – Он потряс почти пустой бутылкой. Жидкость внутри пенилась мутно.
Сова, обливаясь потом в выцветшей серой майке, перебирал толстые струны баса «Урал 510Л». Лицо было каменным, взгляд устремлен куда-то внутрь себя, в какую-то свою даль. Он лишь мотнул головой в ответ Савве – отказ. Маха, в черной, мокрой насквозь футболке с портретом Кинга Даймонда с альбома Conspircy, яростно молотил по струнам «Урала 650». Гитара была подключена через дисторшн «Лель DS» – черную с красным коробочку с тумблерами, одолженную у знакомого. Звук вырывался из динамика «Электроники» грязным, ревущим потоком, как выхлоп разбитого грузовика. Маха ворочал плечами, длинные волосы хлестали по спине.
– Давай, Жук, вступай! – крикнул он поверх грохота, обращаясь к Жуку, который сидел на корточках, прислонившись к стене, и держал в руках «Аэлиту». Жук вздрогнул, словно очнувшись, неуверенно провел медиатором по струнам. Звук «Аэлиты», слабый и звонкий, потерялся в металлическом рыке «Урала».
Они пытались играть что-то вроде ЧайФа. Жук, откашлявшись от пыли и дыма, запел хрипловато, с надрывом, глядя куда-то поверх голов остальных:
Хотел бы ты жить, но бывает так часто...
не можешь ты знать, что случится с тобой...
Голос звучал устало, но искренне, пробиваясь сквозь грохот. Конь аккомпанировал ударно, но его ритм был неровным, сбивчивым.
Потом наступила пауза. Сова поставил бас прислонив к стене, вытер лицо.
– Ладно, парни, – сказал он хрипло. – Давайте свои наработки скинем. Может, что выйдет. У меня вот... – Он взял у Саввы акустику. Пальцы его замерли над грифом, потом заиграли тихий, грустный перебор – чистый, как слеза, контрастирующий с общим грохотом. Лирика. Неспешная баллада, навевающая мысли о чем-то ушедшем, о потерях.
– О, Совушка загрустил! – поддел его Савва, подхватывая электрогитару. – Эх, давай веселее! Вот так! – И он выдал бодрый, залихватский рок-н-ролльный проигрыш, подмигнув и притопывая ногой, заставляя пыль подниматься облачком. – Чуешь драйв?
Сова только помотал головой, не прерывая своего перебора.
– Не, это не мое, Игнатьич. Слишком... попсово.
Маха, тем временем, выкрутил «Лель» на максимум. Звук завыл, как сирена воздушной тревоги. Он выдал серию мрачных, низких, диссонирующих рифов – чистой воды блэк-метал, будто доносящийся из преисподней. Звук заполнил все пространство, заглушая все остальное.
– Йеееах! Вот это да! – заорал Маха в экстазе. – Чуете мощь? Настоящая тьма!
Сова поморщился, будто от зубной боли.
– Выруби эту хрень, Мах! – крикнул он, перекрывая рев. – Уши вянут! Совсем е***лся?
– А что? Круто же! – парировал Маха, не прекращая играть. – Жук, поддай огня!
Жук, оживившись, попытался подыграть ему на «Аэлите», выдавая какие-то свои, более мелодичные, но все же тяжелые пассажи, пытаясь вписаться в мрак Махи. Получалось коряво, но с энтузиазмом.
– Видишь, Сов? – кричал Маха. – Жук чувствует! А ты застрял в своем унылом... – Он не договорил, увлекшись игрой.
– Да уж, мощно, – усмехнулся Савва, отхлебывая пива. – Только вот у нас похоронные тарелки, а не нормальные крэши. И бочка – чемодан. Ну и звук... – Он кивнул на шипящую «Электронику». – Как будто демоны в сортире блюют.
– Зато честно! – парировал Маха, закончив свой адский риф. – Без понтов! И потом… Ты слышал Thorns? Или ранний Emperor? Можно подумать, что они звучат лучше.
Жук, закончив свою попытку, заиграл что-то плавное, мелодичное, узнаваемо напоминающее риф из какой-то песни Кино или Алисы – простые, но цепляющие аккорды, звучавшие чужеродно и даже наивно на фоне только что отгремевшего ада.
– О, попса пошла! – засмеялся Савва. – Жук, ты чего, на «Песню года» метишь?
– А что? – Жук пожал плечами, не прекращая играть. – Мелодично. Людям нравится. Не все же в ад метить.
– Ты бы еще Пугачеву спел! – фыркнул Маха, отключая дисторшн. Его «Урал» зазвенел чисто, но безжизненно. – Глобус, ты Аллу Борисовну уважаешь?
Жук только усмехнулся в ответ, закончив свою мелодию. Никто не пытался найти общий знаменатель. Музыкальные идеи сталкивались и расходились, как корабли в тумане, каждый плыл своим курсом.
– Я вам напишу! –заорал с дивана в самом темном углу Глобус, которого разбудил вопрос Махи. Он был пьян в стельку, лицо багровое, глаза мутные, как две грязные лужи. В руке он сжимал почти пустую бутылку «Сланцева Бряга», из которой капало на пол. – Тексты! Офигенные! Как «Жоп-звезда»! Лучше! На раз! Х**и вы тут... тут трепыхаетесь без слов? – Он попытался встать, пошатнулся, едва не упал, и рухнул обратно на продавленные пружины старого дивана, издав громкий стон. – Но вы... вы мне... музыку сделайте! На что класть-то? А? Иначе... иначе смысла нету! Напрягаться! – Его голос слился в неразборчивое бормотание: «...жизнь копейка... менты-суки... сплошные черви кругом», а затем перешел в громкий, прерывистый храп.
– Спи давай, Глобус, герой наш! – крикнул Савва, смеясь и поднимая свою бутылку в тост. – Не мешай творческим мукам! Выспишься – напишешь шедевр про… Аллу Борисовну! А мы пока... – Он махнул рукой в сторону инструментов.
Жук отложил «Аэлиту» на покрытый пылью ящик, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Он смотрел не на инструменты, а куда-то в пустоту между балками, где висели паутины, как седые бороды.
– Если этим летом не поступлю в институт… – сказал он негромко, но так, что слова прозвучали отчетливо на фоне храпа Глобуса. – Заберут. В армию. – Внезапная, тягостная тишина повисла в воздухе, нарушаемая только шипением магнитофона и сопением Глобуса. Даже Конь перестал постукивать палочкой по бонгу. Все взгляды устремились на Жука. – Говорят, сейчас... в Чечню много кого шлют. Прям эшелонами. – Он не смотрел ни на кого, его пальцы нервно теребили ремень гитары. Неозвученный страх, густой и холодный, как чердачная сырость, разлился по помещению, смешиваясь с пылью и запахом пива. – У знакомого брат... не вернулся. Месяц назад. – Он замолчал, глотнув слюны.
– Б**я... – тихо выругался Савва, поставив бутылку на пол. Его обычная улыбка исчезла.
– Может, пронесет? – неуверенно пробормотал Конь, потирая натруженную ладонь. – Да и потом… Кто сказал, что не поступишь?
– Кому как, – глухо ответил Жук, так и не подняв глаз. – Лотерея. Может и поступлю. Может и нет. Может отправят. А может и нет.
Сова вздохнул, снова взял бас. Он посмотрел на Маху, который рассеянно крутил колок на своем «Урале», будто настраивая несуществующую струну.
– Мах, а ты вообще дома занимаешься? – спросил он беззлобно, но с оттенком усталого раздражения. – Грязь сплошная в твоих рифах. Надо шлифовать. Каждый день. Хотя бы по часу. Играешь, будто в первый раз пальцы на гриф ставишь.
Савва кивнул, поддержав, его веселье окончательно угасло после слов Жука:
– Ага, братан. Красоты ноль, один треск. Ты б хоть пентатоники дома поучил, как Жук. А то на репетициях только и успеваешь, что пробелы заполнять. Время зря тратим.
Маха отмахнулся, как от назойливой мухи, даже не поднимая головы. Он поправил свои мокрые волосы, вытер лоб.
– Скукотища смертная, пацаны, – буркнул он. – Сидеть, как Жук, часами эти пентатоники вверх-вниз гонять? – Он кивнул в сторону Жука, который лишь пожал плечами, без обиды. – Не мое это. Я лучше к экзаменам готовлюсь. Институт, все дела. Тоже буду поступать. – Он сказал это небрежно, словно речь шла о походе в киоск за сигаретами.
Раздался сдержанный, но дружный хохот. Савва фыркнул, чуть не поперхнувшись слюной.
– Ты? В институт? – закатил глаза Савва, его харизма вернулась в виде добродушного издевательства. – Да ты же, Мах, раздолбай конченый! Кому ты там нужен? Ты ж зачетку через неделю потеряешь! Лучше ПТУ, честное слово. Или в грузчики – твои мозги отдохнут, мышцы поработают. Время не теряй, серьезно! – Он засмеялся, и к нему присоединились Конь и даже Сова хмыкнул. Фикус, до этого молча жевавший бутерброд с колбасой у входа на чердак, прислонившись к старому шкафу, фыркнул.
– Попытка не пытка, – буркнул Маха, но улыбнулся в ответ. Злости не было, только привычное легкое раздражение, тут же растворяющееся в общей атмосфере. Он достал пачку, вытряхнул сигарету. – А ты, Сов, чего молчишь? Тоже в грузчики? Или в ПТУ на слесаря?
Сова закурил, глубоко затянулся. Дым струйкой поплыл в луче света.
– Я... наверное, тоже поступать буду, – сказал он тихо, выпуская дым. Голос звучал отрешенно. – Отчим достал уже. Каждый день пилит. Говорит, поможет устроиться. На экономиста, наверное. Надо... как-то жить. – Он посмотрел на бас, стоящий у стены, будто видя его впервые.
– А я на журналиста! – выпалил Фикус, гордо выпрямляясь. Он откусил от бутерброда. – Буду правду-матку рубить! – объявил он с натужной бравадой.
– Ого! Фикус-разоблачитель! – засмеялся Савва. – Только смотри, тебя самого первым не разоблачили за твои... – Он многозначительно пошевелил бровями.
– Да пошел ты! – огрызнулся Фикус, но без злобы, больше для вида.
Никто не спорил. Никто не возмущался. Никто не пытался вернуть разговор к музыке, к группе, к общему будущему. Сидели, курили, пили теплое пиво, кто-то наливал в стаканчик «Сланчев Бряг» из бутылок, передавая по кругу. Звуки их инструментов – разные, чужие друг другу рифы, баллады, рок-н-ролл, шипение дисторшна – смешивались в странную, дисгармоничную, но почему-то не режущую слух какофонию, фоном к которой шел храп Глобуса. Это был не конец света, не крах мечты. Это было просто... сейчас. Чердак. Пыль. Невыносимый зной. Вкус дешевого пива, бренди и колбасы. И тень Чечни, витавшая где-то рядом, как холодок от сквозняка из щели.
Роман написан полностью, но публикуется по главам по средам и субботам на площадках Литрес ( https://www.litres.ru/book/aleksey-chernoledov/eho-si-dieza-na-alleyah-dorog-zhizni-72868022/ ) и AuthoToday ( https://author.today/work/520539 ). К сегодняшнему дню опубликовано 15 глав из 23. Если вам понравился фрагмент выше - рассмотрите возможность поделиться им с вашими друзьям и знакомыми. Ну и почитать всю книгу по ссылкам выше.