В тот день Катя поняла, что у всего есть цена. У квартиры, у машины, у совести. И у неё самой.
— Паспорт, — сухо сказал отец.
Он не смотрел ей в глаза. Его руки, обычно твердые руки строителя, мелко дрожали, перебирая документы на столе. Рядом сидел адвокат в дорогом костюме и равнодушно проверял подписи.
— Папа, это шутка? — голос Кати сорвался. — Мне двадцать лет. У меня сессия через неделю.
— Сессии не будет, — отец наконец поднял взгляд. Глаза были красными, воспаленными. — Будет частный самолет. И новая фамилия.
Катя знала, что бизнес отца тонет. Но она не знала глубины этой ямы, пока в их доме не появился Зафар аль-Рашид. Семьдесят восемь лет. Владелец портов, отелей и половины побережья. Человек, который коллекционировал не только ретро-автомобили, но и «чистые души», как он сам выражался.
— Он простит нам всё, — прошептал отец, когда адвокат вышел. — Долги, кредиты, заложенный дом. Ему нужна жена. Европейская, воспитанная, скромная. Не для утех, Катя. Для статуса. Для сопровождения. Он старый человек.
— Ты продаешь меня.
— Я спасаю нас.
Самолет приземлился на частной полосе в Марбелье. Жара ударила в лицо, но Катю бил озноб. Её встретил не жених, а начальник охраны — мрачный тип, который молча забрал у неё телефон и выдал новый, с одним единственным номером в контактах.
Вилла Зафара напоминала крепость. Высокие стены, камеры, вооруженные люди. Внутри было тихо и холодно от кондиционеров.
— Господин ждет в своих покоях, — сообщила экономка, поджимая губы. В её взгляде читалось презрение: «Очередная».
Катя вошла в спальню. Огромная кровать под балдахином, запах лекарств, смешанный с ароматом тяжелого парфюма. Зафар сидел в кресле, укутанный в плед, несмотря на жару за окном. Без своих парадных костюмов он выглядел не могущественным шейхом, а высохшим стариком.
— Подойди, — хрипнул он.
Катя сделала шаг. Ноги были ватными.
— Боишься? — он усмехнулся, и эта улыбка превратилась в гримасу удара. — Правильно. Страх — это уважение. Мои дети не боятся меня. Они ждут, когда я освобожу им место.
Он потянулся к графину с водой, но рука дрогнула. Стакан упал на пол, разлетевшись на осколки.
— Лекарство... — просипел Зафар. Лицо его посерело. — В ящике...
Катя бросилась к столу. Рванула ящик. Там были десятки баночек.
— Какое? Какое из них?!
Зафар не ответил. Наступил момент неизлечимой болезни, его состояние резко ухудшилось, и он сполз с кресла на ковер.
Катя кинулась к дверям, колотя в них кулаками:
— Помогите! Ему плохо! Врача!
Когда охрана и медики ворвались в комнату, спасать было уже некого. Пять часов. Ровно столько она пробыла законной женой миллиардера.
Новый день начался не с приятных моментов, а с допроса.
В гостиной собрался клан Аль-Рашид. Старшая дочь Самира, женщина с хищным лицом и бриллиантами размером с грецкий орех, курила тонкую сигаретку, стряхивая пепел прямо на ковер. Двое сыновей что-то яростно обсуждали с юристами на арабском.
Катю посадили в центре, как преступницу.
— Ты отравила его? — спросила Самира, выпуская дым в лицо Кате. — Подменила таблетки? Довела истерикой?
— Я пыталась помочь, — тихо ответила Катя.
— Врать будешь в полиции, — отрезала Самира. — Слушай меня внимательно, русская. Ты подписываешь аннулирование брака. Признаешь, что он был фиктивным. Мы покупаем тебе билет в эконом-класс до твоего Мухосранска. И ты исчезаешь.
— Иначе что?
— Иначе мы обвиним тебя в неоказании помощи. У нас лучшие адвокаты Европы. Ты долго будешь находиться в местах лишения свободы.
Катя посмотрела на них. В их глазах не было скорби. Только жадность и страх потерять кусок пирога.
В этот момент двери открылись. Вошел мужчина лет тридцати пяти. В джинсах, белой рубашке с закатанными рукавами, с рюкзаком на плече. Он выглядел здесь чужим.
— Хватит, Самира, — сказал он спокойно. — Отец только что ушёл из жизни, а вы уже делите имущество.
— Амир, — фыркнула сестра. — Явился блудный сын. Ты вообще не имеешь права голоса, ты отказался от семьи пять лет назад.
— Я приехал на прощание, а не на аукцион.
Амир посмотрел на Катю. Его взгляд был другим. Усталым, темным, но без ненависти.
— Оставьте её. Нотариус приедет в полдень. Тогда и поговорим.
Оглашение завещания стало взрывом.
Старый нотариус, поправляя очки, зачитал последнюю волю Зафара. Детям доставалась недвижимость и счета. Но...
— «Контрольный пакет акций холдинга, а также право вето на любые сделки по продаже активов, я передаю своей законной супруге, Екатерине, сроком на пять лет. Если за это время она не выйдет замуж повторно и не передаст права третьим лицам, пакет переходит в её полную собственность».
В зале повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как жужжит муха.
— Что?! — Самира вскочила, опрокинув стул. — Этой девке? Отец сошел с ума!
— Это воля господина, — невозмутимо ответил нотариус. — Он внес изменения вчера утром, перед вылетом за невестой. Он сказал: «Мои дети растащат империю за месяц. Мне нужен кто-то, кому не нужны мои деньги, а нужен покой. Чужак будет лучшим сторожем».
Катя сидела, вцепившись в подлокотники. Это была не награда. Это была месть отца своим детям. Он использовал её как живой замок на своих сейфах.
— Я отказываюсь, — сказала она.
— Нельзя, — нотариус покачал головой. — В случае отказа активы уходят на благотворительность. Полностью. Ваша семья, госпожа, получит ноль.
Самира посмотрела на Катю так, словно хотела задушить её.
Катю не выпустили. Паспорт остался у начальника безопасности, который теперь подчинялся инструкциям покойного. Ей выделили гостевой флигель в дальнем конце сада.
Началась осада.
Самира приходила каждый день. Сначала с угрозами, потом с предложениями.
— Подпиши доверенность на управление, — шипела она. — Мы дадим тебе миллион. Два. Твой папаша расплатится с долгами и еще останется.
Катя молчала. Она понимала: как только она подпишет, она станет не нужна. И тогда несчастный случай на дороге или в доме — вопрос времени.
Единственным, кто не давил, был Амир.
Он находил её в саду, где она пряталась от жары и злобных взглядов прислуги. Амир был архитектором, жил в Лондоне и ненавидел бизнес отца.
— Почему ты не уедешь? — спросила она его однажды вечером.
— Я не могу оставить тебя с ними. Они хищники, Катя. Они чувствуют выгоду.
— Твой отец тоже был хищником.
— Да. Но он был умным. Он знал, что Самира и братья продадут компанию по частям конкурентам. А ты... ты для него была гарантией. Живым сейфом.
— Я не просила об этом.
— Я знаю.
Он приносил ей книги, нормальную еду (прислуга «забывала» кормить вдову), разговаривал с ней по-человечески. Между ними росло странное чувство — солидарность двух заложников. Амир видел в ней не мачеху, а ровесницу, попавшую в беду. Катя видела в нем единственную защиту.
Однажды ночью к ней в флигель кто-то ломился. Дверная ручка дергалась, слышался шепот. Катя забаррикадировала дверь стулом и позвонила Амиру.
Он прибежал через две минуты. Раздались крики. Утром Катя увидела у Амира следы борьбы.
— Больше они не сунутся, — сказал он, прикладывая лёд. — Но тебе нельзя здесь оставаться.
Они сбежали через неделю. Ночью, пока охрана сменялась. Амир знал слепые зоны камер — он сам проектировал систему безопасности этого дома много лет назад.
Они уехали на север Испании, в маленькую деревню, где у Амира был свой, не связанный с семьей домик.
Там, среди гор и виноградников, впервые за месяц Катя смогла дышать. Страх отступал. Они много говорили, гуляли, готовили еду на маленькой кухне.
И случилось то, что должно было случиться. Близость стала не способом забыться, а необходимостью.
Но через два месяца идиллия рухнула. Катя поняла, что ждет ребенка.
Она сидела на веранде, сжимая тест, и понимала: это испытание.
Амир нашел её в слезах.
— Это же хорошо, — он улыбнулся, присаживаясь перед ней на корточки. — Это наш ребенок.
— Ты не понимаешь? — Катя отдернула руку. — По закону, если вдова рожает в течение 300 дней после ухода мужа, отцом записывают покойного.
Амир нахмурился.
— И что?
— Самира! Она потребует ДНК-тест. Она будет кричать на весь мир, что я не хранила верность. Или, что еще хуже... Она обвинит нас в сговоре. Скажет, что ты специально увез меня, чтобы через ребенка получить контроль над наследством. Тебя лишат всего. Меня обвинят в мошенничестве.
Амир встал. Прошелся по скрипучим доскам веранды.
— Значит, мы пойдем другим путем.
— Каким? Отказаться от него? — Катя сжалась.
— Нет. Мы вернемся.
Возвращение было эффектным. Катя и Амир вошли в офис холдинга, где Самира как раз кричала на директоров.
— Я жду ребенка, — сказала Катя громко, глядя прямо в глаза Самире.
Повисла пауза. Самира расплылась в хищной улыбке.
— Прекрасно. Наконец-то ты попалась. Мы сделаем тест. Докажем, что это ребенок не от отца. И ты вылетишь отсюда с позором, без гроша!
— Теста не будет, — спокойный голос Амира перекрыл шум.
Он вышел вперед и встал рядом с Катей, взяв её за руку.
— Я официально признаю отцовство. Я подаю заявление в суд о признании ребенка моим. У нас с Екатериной отношения.
Самира побледнела.
— Ты... Ты идиот! — взвизгнула она. — Ты понимаешь, что делаешь? Если это твой ребенок, она теряет статус «верной вдовы»! Условие завещания нарушено! Она теряет акции! Мы заберем всё!
— Забирайте, — сказал Амир.
Катя сжала его ладонь. Самира замерла с открытым ртом. Юристы перестали печатать.
— Мы отказываемся от управления, — продолжил Амир твердо. — Екатерина передает права на акции фонду благотворительности, как указано в резервном пункте завещания на случай её отказа.
— Нет! — заорала Самира. — Не фонду! Нам!
— Нет, — вмешался нотариус, который тоже был здесь. — Если вдова отказывается или нарушает условия, но не назначает преемника из семьи, активы замораживаются и доходы идут на благотворительность. Семья получает только фиксированную ренту. Такова воля господина Зафара.
Самира рухнула в кресло. Она поняла: отец переиграл их даже после своего ухода. А Амир и Катя только что захлопнули крышку ловушки.
— У вас есть выбор, Самира, — сказал Амир. — Либо борьба, суды и заморозка активов на годы. Либо мы подписываем мировое соглашение. Вы выплачиваете долг отца Кати, оставляете нас в покое, а Катя передает вам право голоса, но без права продажи активов в течение 10 лет. Вы будете управлять, но не сможете развалить компанию.
Самира смотрела на них с ненавистью. Но она была бизнесменом. Плохим, жадным, но умеющим считать.
— Черт с вами, — прошипела она. — Подписывайте и убирайтесь.
Они вышли из стеклянного здания холдинга на улицу. Солнце слепило глаза. У Кати не было миллионов, не было акций, не было власти. Но у нее была рука Амира в своей руке и новая жизнь внутри.
— Твой отец был гением, — сказала она, садясь в простую арендованную машину. — Он знал, что ты единственный, кто сможет отказаться от денег ради чего-то настоящего.
— Он просто знал цену всему, — ответил Амир, заводя мотор. — Но он забыл, что некоторые вещи бесценны.
Он положил руку ей на живот.
— Поехали домой, Катя.
И впервые за долгое время это слово — «дом» — звучало не как место в контракте, а как место, где тебя любят.
***Семилетняя Маша протянула незнакомцу леденец: "Дедушки должны брать конфеты".
Ольга замерла. Потому что её дочь только что назвала дедушкой человека, которого Ольга двадцать лет называла "несуществующим отцом".
Читайте чем всё закончилось: