Ольга шла по аллее так, будто от её шага зависит порядок дня.
Не спешила — и всё равно торопилась. Смотрела вперёд, но отмечала краем глаза каждый куст, каждую лавку, каждую чужую собаку на поводке. Руки в тонких перчатках липли к ремешку сумки, как будто сумка могла в любой момент вырваться и укатиться по дорожке.
Маша бежала рядом, иногда впереди, иногда возвращалась, чтобы показать палку «как меч», и снова уносилась к площадке, где скрипели качели.
— Мам, смотри, там листик как сердечко, — сказала она и подняла ладонь. Листик прилип к варежке.
Ольга кивнула. Кивок был такой же точный и короткий, как отметка в ежедневнике.
Она выдыхала паром и думала о простых вещах: купить хлеб, забрать заказ, не забыть про зарядку для телефона, вечером позвонить свекрови. Думала о том, что держит. О том, что можно назвать.
Не думала о том, что не называет никогда.
Маша вдруг остановилась.
Это не было капризом. Она не тянула время, не просила мороженое, не показывала «смотри, белка». Она просто застыла, как будто услышала своё имя в толпе.
— Мам… — тихо сказала она.
Ольга повернула голову.
Вдоль аллеи росли старые деревья. Стволы тёмные, влажные, с трещинами, где застревали прошлогодние иголки. За одним из деревьев кто-то стоял так, будто пытался стать тоньше.
Ольга сначала увидела куртку. Не лицо — куртку: тёмную, потёртую, без яркого. Потом увидела руки: они были в карманах, но пальцы всё равно шевелились, как будто искали, куда спрятаться ещё.
— Мам, он прячется, — сказала Маша уверенно, как о факте погоды. — И смотрит.
Ольга почувствовала, как ремешок сумки врезался в ладонь.
Она сказала себе: просто прохожий. Просто человек ждёт. Просто совпало, что ребёнок заметил.
Но внутри уже началось то самое сжатие, которое невозможно остановить одной мыслью.
Маша сделала шаг вперёд.
— Маша, не надо, — сказала Ольга. Слова вышли ровно, почти спокойно. Но голос стал ниже, чем обычно.
Маша не обернулась.
Она подошла ближе — не к дереву, а к воздуху возле него. Смотрела вверх, как смотрят на взрослых, когда им хочется получить подтверждение.
— Дедушка? — спросила она.
Ольга услышала это слово так, как слышат чужую фамилию на своём этаже.
Мужчина за деревом вздрогнул. Не всем телом — плечом. Он сделал шаг назад, потом вперед, потом снова назад. Как будто не мог решить, где ему стоять, чтобы не мешать.
— Машенька… — сказал он.
И это было хуже всего: не то, что он сказал, а то, что сказал именно так. С уменьшительным, как будто имел право.
Маша улыбнулась.
— Дедушка, почему ты прячешься от мамы? — спросила она просто, без осторожности.
Ольга почувствовала, что воздух в груди стал плотнее.
Она подошла ближе, но не к нему — к Маше. Встала рядом, чуть впереди, словно закрывая ребёнка от ветра.
Мужчина наконец вышел из-за дерева. Медленно. Осторожно. Как выходят из комнаты, где спит кто-то больной, чтобы не скрипнули половицы.
Он оказался старше, чем Ольга помнила. Или она просто давно не позволяла себе помнить.
Лицо было знакомым и чужим одновременно: подбородок, который всегда казался упрямым, теперь дрожал от напряжения; глаза — те же, но как будто устали смотреть прямо.
— Оля… — сказал он.
Она не ответила.
Её пальцы легли на Машино плечо. Держали не крепко, но так, что Маша почувствовала: сейчас не время бежать.
— Паша, — сказала Ольга. Не «папа». Не «вы». Просто имя. Сухое, как подпись на квитанции.
Он кивнул, будто соглашаясь с тем, что так будет правильно.
— Я… я просто… — начал он и остановился. Слова не слушались. — Я увидел вас… и…
Маша смотрела то на него, то на мать.
— Мам, это дедушка, да? — спросила она. — Он же дедушка.
Ольга не заметила, как чуть сильнее сжала Машино плечо.
— Мы идём, — сказала она.
— Подожди, — сказал он быстро. Слишком быстро для человека, который прятался. — Оля, подожди минуту.
Она посмотрела на него так, будто проверяла: действительно ли он существует здесь, в этом парке, рядом с детской площадкой, рядом с лавками и мамами с колясками.
— Минуту тебе не было… — сказала она и осеклась. Не продолжила. Не дала этому стать фразой.
Маша потянула губу леденца и вдруг протянула его мужчине.
— Хочешь? — спросила она.
Он растерялся. Будто ему предложили не сладость, а что-то гораздо более сложное.
— Спасибо… — сказал он и не взял.
Маша пожала плечами, как будто взрослые всегда странные.
— Ты же дедушка. Дедушки должны брать конфеты, — сказала она.
Ольга закрыла глаза на долю секунды. Открыла и поняла, что он всё ещё здесь.
— Маша, — сказала она тише. — Пойдём.
Маша не спорила, но и не уходила сразу. Она ещё раз посмотрела на мужчину, будто запоминала его лицо на случай, если мама потом будет говорить, что ничего не было.
— Он прячется, потому что ты будешь ругаться? — спросила она у Ольги шёпотом. Шёпот был громче обычной речи — потому что в нём было доверие.
Ольга не ответила.
Мужчина сделал шаг вперёд и тут же остановился, будто наткнулся на невидимую черту.
— Я не хотел… при ребёнке, — сказал он. — Я не хотел… чтобы она видела…
— Она уже видит, — сказала Ольга.
Слова вышли спокойными. Она сама удивилась, как спокойно.
Он опустил голову. На секунду Ольге показалось, что вот сейчас он скажет что-то такое, что она не выдержит. Что он скажет «прости», «я тогда не мог иначе», «ты должна понять».
Но он сказал другое.
— Я не прошу… — начал он. — Я не прошу ничего такого.
Он достал из кармана конверт. Белый, но мятый. Слишком простой для того, что в нём могло быть.
— Возьми, — сказал он и протянул.
Ольга не взяла.
— Это откуда? — спросила она.
— Это… — он сглотнул. — Это… твоё. И… её.
Ольга почувствовала, как в горле стало сухо. Слово «её» прозвучало так, будто он имел право произнести и это. Будто он всё ещё был частью того, что Ольга закрыла много лет назад.
— Не надо, — сказала она.
Он держал конверт перед собой, как держат что-то хрупкое.
— Я просто хотел, чтобы у тебя было, — сказал он. — Если ты… если ты не захочешь говорить со мной, ты не говори. Но возьми.
Маша потянулась к конверту.
— А что там? — спросила она.
Ольга резко взяла конверт. Не у него — у Маши из рук. Быстро, как выхватывают опасное.
— Маша, — сказала она. — Пойдём домой.
Маша подчинилась, но её взгляд всё ещё был приклеен к мужчине.
— Дедушка, ты придёшь ещё? — спросила она.
Мужчина посмотрел на Ольгу — не на Машу. Как будто понимал: вопрос задаёт ребёнок, отвечать должна мать.
Ольга не дала ему времени.
— Мы уходим, — сказала она.
Она повернулась и пошла. Плечи держала ровно. Шла так, будто её никто не догонит.
Позади не было шагов. Не было крика. Не было «Оля, подожди». Только шорох — то ли ветра, то ли куртки, когда человек снова прячется в самого себя.
Маша догнала её, взяла за руку.
— Мам, ты чего? — спросила она. — Он же дедушка. Ты же говорила, что у тебя папы нет.
Ольга остановилась так резко, что Маша чуть не врезалась ей в бок.
— Маша, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Дома.
Маша кивнула. Она умела чувствовать границу. Но ей было семь, и граница у неё была тонкой.
По дороге домой Ольга не смотрела на конверт. Конверт лежал в сумке, но ощущался так, будто лежит прямо в ладони — тёплый и чужой.
Ключ в подъезде не хотел входить в замок. Ольга развернула его дважды, как будто ошиблась. На третьем повороте дверь поддалась.
— Мам, а он плохой? — спросила Маша уже в лифте.
Ольга нажала кнопку этажа. Лифт поехал медленно, как будто тоже не хотел торопиться.
— Он… — Ольга остановилась. Слова «плохой» и «хороший» были слишком простыми. В её жизни никогда не работали простые слова. — Он… из прошлого.
— А прошлое — это где? — спросила Маша.
— Это… раньше, — сказала Ольга.
— А раньше — это вчера? — уточнила Маша.
Ольга почти улыбнулась. Почти.
— Давно, — сказала она.
Дома Маша сразу побежала в комнату — проверять игрушки, как будто ничего не случилось. Потом вернулась на кухню, стала крутить кран и смотреть, как вода меняет звук, если подставить ладонь.
Ольга повесила куртку, сняла сапоги, поставила чайник.
Делала всё то же, что делала каждый день. Только движения были чуть резче. Как будто она боялась, что если остановится, то придётся открыть сумку и достать конверт.
Чайник закипел. Ольга налила воду в кружку, но чай не заварила. Поставила кружку на стол и села напротив неё, будто собиралась разговаривать.
Конверт лежал на столе теперь. Она достала его не помня как.
Пальцы медленно провели по бумаге. В одном углу была вмятина, как от ногтя.
Ольга перевернула конверт. На обороте — несколько слов. Почерк был знакомым до боли. Круглые буквы, чуть наклонённые вправо.
Ольга не читала вслух. Она просто смотрела.
«Оля. Если он придёт — не выгоняй при ребёнке…»
Дальше строчка обрывалась: конверт был заклеен так, что часть слов ушла под край.
Ольга почувствовала, как кружка на столе дрогнула, хотя она к ней не прикасалась.
Маша забралась на стул.
— Мам, а что там? — спросила она.
Ольга положила ладонь на конверт.
— Там… письмо, — сказала она.
— От дедушки? — спросила Маша.
Ольга не ответила сразу. Поднесла конверт к свету, как будто могла увидеть сквозь бумагу, что именно её ждёт.
За дверью в коридоре кто-то прошёл. Сосед. Дверь хлопнула. Жизнь продолжала делать вид, что в ней ничего не меняется.
Ольга медленно поддела край конверта.
Сняла липкую полоску так, будто снимала пластырь.
Внутри была тонкая тетрадная бумага и фотография.
Фотография была старая, с жёлтым краем. На ней молодая женщина — мама Ольги — стояла у окна. В руках держала что-то белое. Улыбка была не в камеру, а куда-то в сторону, как будто рядом стоял тот, кого она не хотела показывать.
Ольга перевернула фотографию. Сзади, тем же почерком:
«Если ты это читаешь — значит, он всё-таки решился. Не торопись с ответом.»
Ольга почувствовала, что воздух стал таким же плотным, как в парке.
Она развернула письмо.
Первые слова были обращены к ней — и как будто не к ней.
«Оля, я не смогла сказать тебе всё тогда. Я выбрала тишину. Я думала, что так будет легче…»
Ольга остановилась.
Маша смотрела на неё, не моргая.
— Мам, ты плачешь? — спросила она неожиданно.
Ольга подняла руку к лицу — и только тогда почувствовала влагу на щеке.
Она не стала вытирать сразу. Только закрыла письмо ладонью, как закрывают огонь от ветра.
И в этот момент в дверь позвонили.
Ольга вздрогнула так, будто звонок был не в дверь, а в неё саму.
Маша спрыгнула со стула.
— Я открою! — крикнула она.
— Нет! — сказала Ольга слишком резко.
Маша остановилась. В её глазах мелькнуло: мама не про дверь. Мама про что-то другое.
Звонок повторился — коротко, терпеливо. Так звонят, когда не хотят скандала.
Ольга встала. Письмо осталось на столе открытым, как незакрытая рана, которую вдруг некому прикрыть.
Она подошла к двери и посмотрела в глазок.
Там был он.
Не прятался. Стоял прямо. Держал руки в карманах, но пальцы всё равно шевелились.
Ольга положила ладонь на замок — и не повернула.
Письмо мамы лежало на столе.
Маша стояла за спиной, очень тихо.
Ольга закрыла глаза на секунду и услышала, как внутри неё что-то упёрлось в предел.
И она поняла: назад, в «мы просто гуляли в парке», уже не получится.