Раскольников не был ни маньяком, ни злодеем. Он был студентом, который слишком много думал – и додумался до топора.
Эту фразу знают даже те, кто не открывал роман Достоевского. «Тварь я дрожащая или право имею» – звучит почти как мем. Но за ней стоит точная формула: как умный человек уговаривает себя на подлость.
Родион Раскольников – бывший студент, нищий, гордый, талантливый. Он не хотел грабить. Хотел доказать себе, что принадлежит к избранным. Наполеонам. Цезарям. Тем, для кого чужая жизнь – статистика, а не трагедия.
Убийство старухи-процентщицы – эксперимент над собой. Не ради денег. Ради ответа: способен ли я переступить?
Он переступил. И в ту же секунду понял – что-то сломалось. Но сначала – о самой теории.
Два сорта людей
Раскольников поделил человечество надвое.
Первые – «твари дрожащие». Обычные люди. Живут в послушании, соблюдают законы, не высовываются. Материал. Масса. Фон.
Вторые – «право имеющие». Наполеоны, Цезари, Магометы. Те, кто двигает историю. Для них закон – досадная условность. Если великая цель требует крови – они проливают кровь. И спят спокойно.
Сам Раскольников формулировал так:
«Люди, по закону природы, разделяются на два разряда: на низший, то есть на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, имеющих дар сказать в среде своей новое слово».
Следователь Порфирий Петрович срезал философскую шелуху:
«Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления – собственно потому, что они необыкновенные».
Вот и вся конструкция. Красивая обёртка для простой мысли: мне можно то, что нельзя другим.
Костыль для самолюбия
Теория выглядит как философия. На деле – протез для раненой гордости.
Раскольников жил в комнате, похожей на шкаф. Бросил университет. Мать тянулась из последних сил, сестра готовилась выйти замуж без любви – ради денег для семьи. А он, умный и талантливый, лежал на диване и смотрел в потолок.
Служанка Настасья спросила напрямую: почему не работаешь? Раньше ведь давал уроки.
– За детей медью платят. Что на копейки сделаешь?
– А тебе бы сразу весь капитал?
– Да, весь капитал.
Не философия породила преступление. Преступление породило философию.
Критик Писарев увидел это ещё в 1867 году:
«Всю свою теорию Раскольников построил исключительно для того, чтобы оправдать в собственных глазах мысль о быстрой и лёгкой наживе. В его уме родился вопрос: чем объяснить это желание? Силой или слабостью? Объяснить слабостью было бы проще, но Раскольникову приятнее было считать себя сильным».
Теория – не причина убийства. Теория – его упаковка. Способ сказать себе: я не вор, я – Наполеон.
Совесть как системный сбой
Теория была безупречна. До первого трупа.
Раскольников убил – и всё посыпалось. Деньги толком не взял, спрятал под камень и ни разу не воспользовался. Вместо холодного расчёта – лихорадка, бред, ужас.
Позже он скажет Соне:
«Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!..»
Парадокс: по собственной теории он провалился ещё до убийства. «Право имеющие» не спрашивают себя, могут ли переступить. Просто переступают. Наполеон не мучился бы ночами. Взял бы – и пошёл дальше.
А Раскольников мучился. Сомневался. Спрашивал.
«Если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я... вышел из задумчивости... задушил... по примеру авторитета...»
Свидригайлов, циник и убийца, срезал точнее всех:
«Он очень страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, не в состоянии. Стало быть, человек не гениальный».
Совесть оказалась багом, который Раскольников не заложил в систему. Он думал: чувства можно отключить идеей. Идея разбилась – чувства остались.
Признал поражение – но не ошибку
Самое страшное – в эпилоге.
Раскольников сдался. Признался. Пошёл на каторгу. Но не раскаялся.
«Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? Что значит слово „злодеяние"? Совесть моя спокойна. Сделано уголовное преступление, нарушена буква закона и пролита кровь – ну и возьмите за букву закона мою голову… и довольно!»
Он признал одно: не вынес. Не потянул. Оказался слабее, чем думал.
«Те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, не имел права разрешить себе этот шаг».
Слышите? Теория не виновата. Виноват он сам – недотянул до Наполеона. Будь сильнее, хладнокровнее – сработало бы.
Вот природа самообмана. Красивая ложь не рассыпается от удара о реальность. Она мутирует. Подстраивается. Находит новые лазейки.
«Тварь я дрожащая или право имею?» – вопросу полтора века. Достоевский ответил всем романом: само деление людей на «тварей» и «имеющих право» – уже преступление. Ещё до топора. Ещё до крови.
Раскольников так и не услышал.
А мы?
Также читайте: