РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Решение пришло не как озарение, а как последний, отчаянный выдох.
Всё, что было до этого — стыд, долг, жалость, даже ясновидение тоски — вдруг сгорело в едином, всепоглощающем пламени.
Он больше не мог. Не мог делить себя между долгом и отвращением, между призраком прошлого и невыносимым настоящим.
Одна мысль пульсировала в опустошённом сознании, простая и страшная: Лена. Только Лена.
Катя ещё спала, её дыхание было тяжёлым, прерывистым.
Фрол одевался в темноте, движения его были резкими, лишёнными обычной осторожности
. Он не думал о протезе — просто натянул его, затянул ремни так, что кожа заныла.
Палку сгрёб в единственную руку. Намерение было твёрдым, как гранит, и хрупким, как первый лёд. Один шаг сомнения — и оно рассыплется.
Он вышел в сени, не оглядываясь. Утро было предрассветным, сизым и безмолвным.
Иней серебрил краюху хлеба на лавке, заиндевевшее окошко. Фрол толкнул наружную дверь плечом.
Холод ударил в лицо, но внутри горел такой жар, что он его почти не почувствовал.
Он ступил на крыльцо. Три ступеньки вниз были первой преградой.
Он спустился, как всегда, — спиной, цепляясь, сбивая с перил колючие сосульки. Палка вмерзала в снег. Он выдернул её, опёрся.
И пошёл.
Не так, как учился в последние недели — осторожно, с расчётом.
Он шёл, почти бежал на своей деревяшке, судорожно переставляя палку.
Деревяшка глухо стучала по утоптанной снежной тропе.
Он падал. Поднимался, отряхивая снег с колен и единственной ладони. Шёл снова.
Дыхание рвалось из груди клубами пара. Он не видел ни заиндевевших изб, ни спящих псов, ни первого дыма из трубы. Он видел только дорогу, ведущую к её калитке.
Мысли не было. Было одно слово, совпадавшее с ритмом сердца: Лена-Лена-Лена.
Он дополз до её двора на четвереньках, когда силы окончательно оставили его.
Сбросил ненавистную колоду, впился пальцами в ледяную корку снега и полз.
Рукавица сползла, пальцы онемели, но он не останавливался.
Он уже ничего не боялся — ни насмешек, ни боли, ни будущего. Остался только инстинкт: добраться.
Крыльцо.
Он встал, судорожно хватая воздух, и ударил кулаком в дверь. Не стучал — бил, из последних сил, отчаянно и безоглядно.
Шаги за дверью. Щелчок засова.
Она стояла на пороге, в простом ситцевом халате, накинутом на ночную рубаху.
Волосы были спутаны, лицо бледное, не спавшее. В её глазах мелькнуло не удивление, а глубокая, животная тревога — она сразу поняла, что случилось непоправимое.
— Фрол… — вырвалось у неё.
— Впусти, — хрипло сказал он. Голос был чужим, сорванным. — Впусти, Лена. Или я умру здесь, на твоём пороге.
Она отступила.
Он ввалился в сени, едва не падая. Она схватила его под мышки, втянула в горницу, захлопнула дверь. Тепло печи обожгло его закоченевшее лицо.
Он стоял, дрожа всей дрожью, опираясь на палку, и смотрел на неё. Смотрел так, будто видел впервые и в последний раз.
— Всё, — прошептал он. — Всё кончилось, Лена. Всё, кроме одного.
— Фрол, успокойся, — её голос дрогнул
Она пыталась быть рассудочной, но видела его глаза — безумные, выжженные. — Сядь. Выпей чаю. Ты замерз.
— Нет! — его крик прозвучал оглушительно в тихой избе.
Он швырнул палку, и она с грохотом покатилась по половицам.
— Не чаю! Не жалости! Ничего этого не надо! Мне нужно сказать одно. Одно, понимаешь? И если я не скажу это сейчас — я сгорю. Я рассыплюсь в прах.
Он сделал шаг к ней, шатаясь. Она не отступила.
— Я люблю тебя, — выдохнул он. Слова вырвались тихо, но с такой силой, что, казалось, сдвинули брёвна в стенах.
— Не как брат. Не как друг. Не как сиделку. Я люблю тебя, как мужчина женщину.
Так, как не любил никого и никогда. Даже её… тогда… это была не любовь. Это была молодость. А это… — он ткнул себя кулаком в грудь, — это всё, что во мне осталось живого. Это мои последние кровь и плоть.
Лена замерла.
Глаза её расширились, в них плеснул испуг, растерянность, а потом — что-то неуловимое и тёплое, что она пыталась задавить.
— Ты не в себе, — прошептала она. — Ты измучен. Устал. Всё это горе…
— Горе открыло глаза! — перебил он. — Оно всё сожрало, всю шелуху, всю ложь.
И осталась только ты.
Ты, которая стояла рядом, когда я был трупом. Ты, которая смотрела на меня и видела человека, а не калеку. Ты, чей голос был единственным светом в кромешной тьме.
Я люблю тебя, Лена Скворцова. И я пришёл не за советом. Не за утешением. Я пришёл за тобой.
Он протянул к ней руку. Рука дрожала.
— Бери меня. Какой есть. Скотина на деревяшке. С пустым рукавом. Со сломанной душой. Бери — или выгони сейчас, и я уйду туда, откуда не вернусь. Решай.
Слёзы, наконец, хлынули из её глаз. Тихие, беззвучные, они текли по щекам, капали на ситцевый халат.
— Ты знаешь, что говоришь? — голос её срывался. — Катя… ребёнок… Афанасий… вся деревня…
— К чёрту деревню! — выкрикнул он с такой яростью, что она вздрогнула.
— К чёрту Афанасия! Он получит своё — жену и дитя. Он хотел их — он и возится.
А Катя… — его лицо исказилось болью, но голос не дрогнул, — Катя сделала свой выбор.
Не тогда, в сарае. Сейчас. Каждый день, глядя на меня с этим животом. Она выбрала его. Его силу. Его простоту. Его будущее. У неё будет своя жизнь. Тяжёлая, чужая, но её. А у меня… у меня осталась только ты. Если ты откажешь — у меня не останется ничего.
Он сделал последний, шаткий шаг и упал перед ней на колени.
Не от слабости. От невозможности стоять под тяжестью этого чувства.
— Лена… Я не умею красиво говорить. Всё, что я могу — это быть. Быть с тобой.
Дышать с тобой. Мучиться, радоваться, стареть — с тобой.
Я буду учиться ходить заново, если ты пойдёшь рядом. Я буду жить в этой избе, в землянке, в лесу — лишь бы с тобой.
Назови мне цену — и я заплачу. Но только не говори «нет». Не говори, что это невозможно. Невозможного нет. Есть только страх. А я свой страх уже проел. Он кончился.
Лена смотрела на него, стоящего на коленях в середине её горницы, грязного, обезумевшего от любви и отчаяния.
И вдруг всё внутри неё — все плотины осторожности, все страхи перед людьми, вся разумная, горькая логика — рухнула с тихим треском.
Она не решилась. Она сдалась.
Сдалась перед этой дикой, неистовой правдой, которая была сильнее всех доводов разума.
— Встань, — тихо сказала она. — Не смей становиться на колени. Ни перед кем. И передо мной — тем более.
Он поднял на неё глаза. В них была бездонная мука ожидания.
Она опустилась перед ним, на холодные половицы, и взяла его лицо в свои ладони. Ладони были тёплыми, живыми.
— Я тоже люблю тебя, дурак несчастный, — прошептала она, и каждое слово было как признание, как обет.
— Любила всегда. С тех пор, как ты, пацаном, мне волан из вишни доставал. Любила, когда ты женился. Любила, когда ты уходил на войну.
Любила, когда тебя привезли полутрупом. Любила тихо, горько, безнадёжно. Думала — так и сгорю одна, как старая лучина. А ты… ты приполз. Ты сказал.
Она притянула его лицо к своему, и их лбы соприкоснулись. Дышали одним дыханием.
— Я не сильная, Фрол.
Я устала. Я тоже боюсь. Но если ты… если ты действительно готов на всё… то и я готова. На осуждение. На сплетни. На борьбу. На всё. Лишь бы не отпускать тебя снова.
Тогда он обнял её.
Обнял так, как не обнимал никогда никого — своей единственной рукой, прижав к себе с силой, от которой хрустнули кости.
Он впился лицом в её шею, в пахнущие дымом и сном волосы, и зарыдал. Тихо, сдавленно, по-мужски. Это были слёзы не боли, а освобождения. Слёзы того, кто наконец-то нашёл свою гавань после долгого крушения.
Она держала его, гладила по коротко остриженной голове, по дрожащей спине.
— Всё, — шептала она. — Всё, мой родной. Всё будет. Мы справимся. Вдвоём справимся. Не отпущу. Никуда не отпущу.
Так они и сидели на полу, среди разбросанных вещей и упавшей палки, в лучах зимнего утра, пробивавшихся в окно.
Двое сломленных, измученных жизнью людей, нашедших в друг друге не просто любовь, а последнее прибежище. Они не строили планов. Не думали, как скажут Кате, что ответят Афанасию, как переживут пересуды. Это было потом.
Сейчас было только это — крепкие объятия, смешанные слёзы на щеках и тишина, наполненная биением двух сердец, наконец-то нашедших общий ритм.
Он нашёл в себе силы подняться и поднять её.
Они стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё: и горечь прошлого, и страх будущего, и непоколебимая решимость — идти вместе.
— Навсегда? — спросил он, и в голосе его снова зазвучала та самая, давно утраченная уверенность.
— Навсегда, — без тени сомнения ответила она.
И он поцеловал её.
Медленно, бережно, как целуют самое дорогое и хрупкое сокровище. Этот поцелуй был и печатью, и клятвой, и началом. Началом их общей, трудной, непредсказуемой, но их жизни.
За окном начинался новый день. Деревня просыпалась.
Впереди были разговоры, слёзы, гнев, возможно, даже проклятия.
Но они уже ничего не боялись. Потому что нашли то, что сильнее любого страха — друг друга. И этого было достаточно. Чтобы выстоять. Чтобы жить.
Они шли по деревне вместе, и на них смотрели из-за занавесок.
Фрол, опираясь на палку, шагал с непривычной твёрдостью, а Лена шла рядом, не поддерживая его, но её присутствие было той невидимой опорой, которая делала его шаг уверенным.
Они не держались за руки, но пространство между ними было заряжено таким единством, что в него, казалось, нельзя было вклиниться.
Дом Евсеевых встретил их гробовой тишиной.
Катя сидела за столом, сложив руки на растущем животе.
Она смотрела на вошедших, и в её глазах не было ни удивления, ни гнева. Было лишь усталое понимание, словно она прочитала эту сцену в книге задолго до того, как она случилась.
— Катя, — первым заговорил Фрол. Голос его звучал непривычно ровно, без прежних мучительных пауз. — Мы пришли сказать.
— Знаю, что сказать, — тихо перебила она. Подняла на него взгляд. — Видела в окно, как вы шли. Так не ходят просто соседи. Так идут… вместе.
Она медленно поднялась, опираясь на стол.
— Лена, прости. За всё. И спасибо. Что он у тебя есть.
Лена кивнула, не в силах вымолвить слово. В горле стоял ком.
— Я помогу Фролу собраться, — сказала Лена, наконец. — Только самое необходимое.
Катя махнула рукой, жест был бесконечно усталым.
— Бери что надо. Всё равно всё… здесь уже его.
Она вышла в сени, оставив их одних. Не из-за стыда или боли. Просто чтобы дать им пространство для последнего, прощального ритуала.
Собирали молча.
Лена складывала в холщовый мешок его немногочисленные вещи: поношенную, но аккуратно заштопанную гимнастёрку, двое портянок, бритвенный прибор, тетрадку с карандашом, куда она когда-то записывала за ним письма. Фрол стоял у окна, глядя на двор, на покосившийся сарай, на следы своих первых шагов на снегу.
— Всё, — сказала Лена, затягивая узел.
Он обернулся, взял мешок, перекинул через плечо.
— Мне нужно с ней наедине.
Лена кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Она села на крыльцо, на холодное, обледеневшее дерево, и смотрела на хмурое небо. В груди было тихо и пусто, как после долгого плача.
В горнице пахло хлебом и тлением. Фрол и Катя стояли друг напротив друга, разделенные не пространством, а целой пропастью прожитых и не прожитых лет.
— Ну что, Фролушка… — начала она, и голос её сорвался. — Дошёл, значит. До своего счастья.
— Не до счастья, Катя, — тихо сказал он. — До правды. Я не могу больше лгать. Ни тебе. Ни себе. Я её люблю.
— Знаю, — выдохнула она. — Я всегда знала. Просто не хотела верить. Думала, война, горе… всё перемелется. А оно… оно, выходит, наоборот, обнажилось.
Она подошла к печи, провела рукой по шероховатой кладке.
— Я тебя прощаю, Фрол. За всё. И за её… за нашу измену. И за то, что ломаю твою жизнь сейчас. Ты прости меня. Я не хотела тебя губить. Просто… не выдержала одиночества. Оно оказалось страшнее войны.
— Я тоже прощаю, — сказал он. И это была правда.
Вся злоба, вся горечь, всё жгучее унижение — вдруг отпустили. Осталась только жалость. И странное чувство освобождения. — Мы с тобой, Катя… мы давно уже не муж и жена. Мы два несчастных человека, которых жизнь склеила в одну рану. Пора эту рану разлепить. Пусть заживает, как сможет.
Она кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по её лицу молча, без всхлипов.
— Афанасий… он будет тебя беречь, — сказал Фрол, и в его голосе не было ни вызова, ни сарказма. — Он сильный. Простой. Он даст тебе и ребёнку кров. И новую жизнь. Без прошлого.
— А ты? — прошептала она. — Как ты будешь?
— С ней, — просто ответил он. — Буду учиться жить заново. Может, и не хорошо, не богато. Но честно. И не один.
Он сделал шаг к ней, осторожно, как к дикому зверю, которого не хочет спугнуть. Положил свою единственную руку ей на плечо.
— Береги себя, Катерина. И дитя. Пусть у него будет другая судьба. Не наша.
Она внезапно обхватила его за талию, прижалась лбом к его груди. Не как жена к мужу. Как сестра к брату, уходящему в далёкий, опасный путь.
— Прощай, Фрол.
— Прощай, Катя.
Он вышел из горницы, не оглядываясь. Лена поднялась с крыльца, встретила его вопросящий взгляд. Он кивнул: всё.
Они пошли по улице к её дому, и на этот раз он не падал, не спотыкался. Он нёс свой узел, и это была не поклажа, а знамя. Знамя его новой, выстраданной свободы.
Любовь их была не бурной и не страстной. Она была тихой, как дыхание спящего, и глубокой, как колодец в самую засушливую пору. Они не говорили о чувствах — они жили в них.
Фрол учился жить в её пространстве. Не как гость, а как хозяин.
Он приспособил для себя низкую лавку у окна, куда мог садиться без помощи. Лена принесла из сарая верстак — он начал потихоньку мастерить: чинил табуретки, вырезал ложки, пытался собрать прялку.
Работа шла медленно, одной рукой, но это была его работа. Она приносила ему не деньги, а достоинство.
По вечерам она читала ему вслух, а он, закрыв глаза, слушал, и её голос обволакивал его, как тёплое одеяло. Иногда они просто молча сидели у печи, и это молчание было полнее любых слов. Он больше не видел в её глазах жалости. Он видел уважение. И любовь. Ту самую, взрослую, терпкую любовь, которая принимает человека целиком — с его ранами, страхами и деревяшкой вместо ноги.
Деревня, конечно, гудела. Но странное дело — открытое, безстыдное счастье этих двоих действовало на сплетников угнетающе.
Неловко было обсуждать тех, кто, не скрываясь, нёс воду из одного колодца, рубил дрова для одной печи и смотрел друг на друга так, будто вокруг никого нет. Их история из грязного анекдота постепенно превращалась в деревенскую легенду — трагичную, странную, но в чём-то… настоящую
Развод оформили быстро, почти буднично.
В сельсовете на них косились, но бумаги подписали без лишних слов. Катя пришла одна, бледная, с огромными глазами. Они сидели на разных скамьях, и когда секретарь протянула им копии решения, их взгляды встретились на мгновение. И в этом взгляде было прощание не только друг с другом, но и с теми людьми, которыми они были когда-то.
«Евсеева Катерина Ивановна с Евсеевым Фролом Ивановичем брак расторгнуть…» Сухие казённые слова ставили точку. Фрол вышел на крыльцо, глубоко вдохнул морозный воздух. Лена ждала его внизу. Он спустился к ней, и они пошли домой, не оглядываясь на контору, где только что умерло их прошлое.
Афанасий пришёл за Катей в ясное, морозное утро.
Подъехал на розвальнях, запряжённых крепкой гнедой лошадью. Из саней торчали узлы, кадка, свёрнутый в рулон войлок — скарб для новой жизни.
Он вошёл в дом, где уже пахло пустотой.
Катя была готова, одета в свою лучшую, но всё равно поношенную шубу, платок плотно повязан под подбородком. Она стояла посреди горницы, в последний раз окидывая взглядом низкие потолки, почерневшие от времени и горя бревна, пустую кровать Фрола.
— Всё? — спросил Афанасий. В его голосе не было торжества. Была простая, грубоватая деловитость.
— Всё, — кивнула Катя.
Он взял её узел, вынес. Потом вернулся, взглянул на неё.
— Не оглядывайся. Там, куда едем, — новое. Хорошее. Лес кругом. Воздух чистый. Дитя будет здоровое расти.
Она позволила ему помочь себе надеть рукавицы, вывела на крыльцо. Улица была пуста, но она чувствовала на себе десятки невидных глаз из-за ставней. Она села в сани. Афанасий тряхнул вожжами.
— Трогай!
Лошадь рванула с места, сани скрипнули по насту. Катя не оглянулась. Она смотрела перед собой, на убегающую вдаль дорогу, засыпанную искристым снегом. В груди было странное чувство — не радость, не горе. Пустота, из которой только-только начинал пробиваться первый, хрупкий росток чего-то иного. Надежды? Неизвестности. Но это уже было лучше, чем та ядовитая, застойная мука, в которой она жила все эти месяцы.
Афанасий покрикивал на лошадь. Он сидел рядом, широкий, надежный, как скала. Его жизнь была проста, как топор: работа, дом, семья. В эту простоту она и погружалась теперь. Не в любовь. В судьбу.
В тот же вечер Фрол и Лена сидели за своим, теперь общим, столом. Печь потрескивала, на столе дымилась картошка в мундире. Было тихо и невероятно мирно.
— Уехали? — тихо спросил Фрол, хотя уже знал ответ.
— Уехали, — кивнула Лена. — На север. На лесоповал.
Он помолчал, ковыряя ложкой картофелину.
— Жалко её?
Лена взглянула на него. В её глазах не было упрёка.
— Жалко. Но не так, как раньше. Теперь у неё своя дорога. А у нас — своя.
Он протянул через стол руку. Она взяла её, обхватила своими ладонями. Рука его была шершавой, изуродованной жизнью, но в её руках она была тёплой и живой.
— Наша, — повторил он, и в этом слове был весь их нелёгкий, выстраданный союз.
За окном стемнело. Зажглись первые звёзды. Холодный, ясный мир лежал за стенами избы, но внутри было тепло от печки и от того тихого, немеркнущего света, что горел между ними. Они не знали, что ждёт их впереди. Но знали, что будут встречать это — вместе.
. Конец....