Жирная пена шипела на ее руках, превращаясь из белоснежной в грязную, серо-коричневую. Тарелки. Миски. Деревянные ложки. Бесконечная вереница грязной посуды из-под дешевой тушенки и пресной каши. Зоя методично, почти механически, скребла щеткой по застывшему жиру. Вода в огромном чане остыла, была мыльной и отвратительной на ощупь.
Именно это ощущение - скользкой, жирной, чуть остывшей воды и стало спусковым крючком.
Пальцы, погруженные в эту жижу, вдруг вспомнили другое. Вспомнили прохладу влажной глины, бархатную, живую. Как под ее руками из бесформенного куска глины рождалось произведение искусства. Звучала музыка Вивальди. «Лето. Гроза». Гром литавр растворялся в гуле круга, в тихом шелесте вращающегося диска.
Глина - это застывшее время, - подумала тогда она, а сейчас мысль прозвучала в голове с болезненной, кристальной ясностью. Миллионы лет она пролежала на дне моря. А ты берешь в руки этот слепок эпохи вплетаешь в него свое “сейчас”. Свою музыку. Свое утро. Свой вздох.
В мастерской стоял аромат, смешанный из запахов ароматного бисквита, глазури и влажной глины. Это был её личный наркотик, запах дома, запах жизни. Она вела ладонью по ребру вазы, которая росла, тянулась к свету, обещая стать идеальной. Еще миг. Еще одно движение… В виске щелкнуло.
Ощущение, словно лопнул пузырек напряжения. Опять мигрень. Мне бы водички.
И в этот миг мир внутри перевернулся с хрустальным звоном ломающегося стекла. Звук круга, музыка - все это осталось снаружи, за тонкой, вдруг возникшей из ниоткуда перегородкой. А внутри была только ослепляющая чернота. Руки разжались сами.
Нет...!
Последним осознанным чувством была грусть о недоделанной вазе, выскользнувшей из дрогнувших пальцев. И сокрушительное, всепоглощающее сожаление.
Потом - ничто. Отсутствие всего. Ни музыки, ни запаха, ни времени.
- Эй, новая! Спишь что ли? Таз надо ополоснуть!
Голос, одновременно грубый и с визгливыми нотками, вторгся в сознание. Зоя от неожиданности вздрогнула, и в этот момент чашка выскользнула из ее рук, с глухим плеском угодив обратно в чан с мыльной водой. Она стояла, упираясь мокрыми руками в край деревянного чана. Перед глазами поплыли круги.
Сейчас она находилась не в мастерской. Кабак “У Гнуса”. В руках не глина, а грязная посуда. Не Вивальди. Гул пьяных голосов, ругань и визгливый смех.
И тело. Чужое тело. Узловатые, вечно холодные пальцы, ноющая спина, вечный голод где-то под ложечкой. Тело Лельки-заморенной, в котором она, Зоя, проснулась три недели назад в промерзшей лачуге, рядом с дрожащим от холода и страха мальчишкой по имени Ярик.
- Ты не мама. Мама не так смотрела, - сказал он тогда, после первой, сготовленной из заплесневелого хлеба, “волшебной каши”. И она, стиснув зубы, чтобы они не стучали, устало улыбнулась.
– Я мама, просто теперь я другая. И у нас с тобой теперь все будет по другому.
Он кивнул. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.
– Мама, а ты меня не бросишь?
- Да не залипай ты! - повариха Ульяна, грузная и вспыльчивая, шлепнула полотенцем по прилавку, но беззлобно. Она была первой, кто разглядел за заморенной тенью пару рабочих рук и светлую голову. Зоя предложила не выкидывать подгнившую морковку, а протомить ее с тмином - для сытности похлебки. Ульяна эту идею оценила. Так Зоя и осталась – мыть посуду, чистить овощи, быть на подхвате. За миску похлебки, иногда с косточкой и каравай в день.
Зоя, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова взялась за чашку. Стерла с нее жир, грязь, прошлое. Ополоснула в чистой воде. Поставила на скрипящую полку. Чистую. Готовую к следующему использованию.
Как и она.
Память о падающей вазе, о последнем вздохе в прошлой жизни, все еще ныла в груди тупой болью. Но это уже не было тем паническим ужасом, который она испытывала по началу. Теперь это чувство стало топливом, и напоминанием о том, что было потеряно. И о том, что даже из заплесневелого хлеба и ледяной воды можно сварить “волшебную кашу”. Можно начать с чистого листа. Даже если этот лист - грязный пол в вонючем кабаке и бесконечная гора жирной посуды.
Она провела мокрой рукой по лбу, оставив прохладную полосу. Взглянула на дверь, за которой оставался Ярик, которого она пристроила считать кружки у входа, чтобы не болтался под ногами. Потом снова опустила руки в теплую, грязную воду.
Выжить, - думала она, счищая нагар с котла. Перетерпеть. А там… а там посмотрим. Ведь глина, прежде чем стать чем-то, тоже долго лежит в земле. И ждет своего часа.
И она терла. И ждала.
Он сидел на груде тряпья, в углу промерзшей лачуги, и не плакал. Слезы кончились вместе со вчерашней коркой хлеба. Он смотрел на женщину на полу и ждал, когда она проснется, заорет, ударит его или опять заплачет. Но она лежала неподвижно, и эта тишина пугала его больше крика, больше побоев. Потом она вдруг дернулась, закашлялась, и ее стало рвать сухими спазмами. Она с трудом села и посмотрела на него. Но взгляд был чужой, не как у мамы. Мамин взгляд был мутным, пустым, беспомощным. А теперь взгляд стал каким-то другим. Растерянным и ласковым. Словно она увидела не его, Ярика, а… кого-то другого, того, кого любят. И от этого взгляда, странным образом, стало чуть менее страшно.
- Эй, малыш.
Голос был хриплый, больной, но совсем не злой.
Она попыталась встать, но не смогла и поползла к нему. И когда холодная рука коснулась его щеки, он не отшатнулся, а наоборот, прижал руку к своей ледяной, мокрой от слез щеке. В её прикосновении ощущалась нежность, как раньше. А как было раньше, он никак не мог вспомнить, но точно знал, что было хорошо.
- Новая! Опять залипла? Тазик неси!
Голос Ульяны, поварихи, опять врезался в мозг, отгоняя воспоминания. От неожиданности я опять выронила миску в мутную воду.
- Сейчас я здесь. Зоя. В теле Лельки. Теперь у меня есть ребенок на попечении и работа.
В кабаке стоял невыносимый запах кислого пива, человеческого пота и пережаренного сала. Я мыла посуду, и казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в само нутро. Но это был запах жизни. Вернее, выживания.
Я, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова принялась за работу. Мыть нужно быстро и много. Работа нудная, однообразная. Нужно очистить от остатков еды, помыть, ополоснуть, поставить. Каждая дочиста отмытая миска была для меня маленькой победой над хаосом.
Ульяна, помешивая похлебку в чане, искоса наблюдала за новой посудомойкой. Баба была очень странной. Спину ни перед кем не гнула, не заискивала, глаз не прятала. Пришла три недели назад, худая как смерть, с ребенком за юбкой, и даже милостыню не попросила, не стала попрошайничать. Сразу работу попросила. И не просто - дайте что угодно, а деловито так заметила - морковку вы зря целыми бочками выкидываете. Ее если с тмином протомить - и ароматно, и вкусно, да и сытно будет. Повариха, уставшая выбивать провиант у скупого Гнуса, эту мысль оценила.
Взяла ее на работу и не ошиблась. Женщина, назвавшаяся Зоей, была молчаливой, но было видно, что голова у нее светлая, и руки из нужного места растут. И с мальчишкой своим обращается спокойно, даже ласково. Как будто он человек, а не обуза.
- Интересная ты баба , - думала Ульяна, отливая в миску пробу похлебки.
- Выживальщица. Не сломалась. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Я отнесла таз с ополосками и заглянула посмотреть на сына. Ярик сидел на пороге кладовки, куда его пускала Ульяна, и тихонько, шепотом, считал – …семь, восемь, девять… Он считал кружки на подносе у проходящего подносчика. Его серые глазки были сосредоточены, бровки сдвинуты. Мой маленький стратег. Мы с ним учились так считать - на кружках, на ложках, на шагах от кабака до нашей развалюхи.
Он почувствовал мой взгляд, поднял голову и улыбнулся так, словно мы с ним были заговорщиками в этом враждебном, шумном мире.
– Сколько, полководец? - спросила я тихонько.
– Двенадцать! - прошептал он.
– Молодец. Скоро и до сотни дойдем.
Ульяна подозвала меня к прилавку и сунула в руки кусок хлеба и ломоть сыра.
- Это вам. Ешьте, для работы силушка нужна, а ты дохлая, как смерть, смотреть больно. Она отвернулась, делая вид, что ей неловко за эту внезапную щедрость.
- Спасибо, Ульяна Петровна.
- Иди, иди. Скоро обозники нагрянут, опять аврал будет.
Я подошла к Ярику, разломила хлеб. Сыр был соленым, жирным и невероятно вкусным. Мы ели, прислонившись спиной к теплой печи. Ярик считал дырочки в сыре, путался и заливисто хохотал сам над собой так, что я тоже не могла сдержать смех.
- Ладно, малыш, ты продолжай считать, а мне нужно работать, сказала я, поцеловав его округлившуюся щечку.
И снова подошла к чану. Вода остыла окончательно. Пора менять.
Устройство на работу
Через три дня после моего “пробуждения” в теле Лельки закончилась последняя горсть муки, которую я берегла. Ярик уже не плакал от голода, он просто тихо сидел, уставившись в одну точку, а это было страшнее. Я знала – нужно искать работу. И не просить меня взять, а предлагать мои услуги.
Кабак “У Гнуса” был единственным в этом маленьком городе под названием “Покровское” местом, где могут быть нужны работники. Он больше напоминал небольшое село с единственной улочкой, на которой и стоял кабак.
Он не просто пах – он вонял. Воняло перегаром, дегтем, кислыми щами и немытой человечиной. Но из-под двери текло тепло, и слышался гул голосов. Источник жизни. Или того, что ее имитировало.
Я оставила Ярика за углом, строго наказав не шевелиться и считать проходящих лошадей, и вошла внутрь.
Внутри царил настоящий ужас. Крики, смех, звон посуды. Дым от лучины ел глаза. Я стояла, впитывая этот хаос, и мой взгляд автоматически начал раскладывать его на части. Я смотрела на этот кавардак и пыталась понять, что я могу тут делать, какие услуги могу предложить. Грязные полы. Горы немытой посуды в углу. Повариха, краснощекая и гневная, швыряла в чан с водой подгнившую морковь и брюкву, ругаясь сквозь зубы.
Я подождала, пока она отвлечется, и, когда она подняла на меня глаза, подошла.
– Хозяйка, – сказала я громко, чтобы перекрыть шум.
– Вижу, отходов у вас целая бочка. У вас так всегда?
Она еще сильнее покраснела, глаза яростно сверкнули.
– А тебе что до этого? Попрошайничаешь? Не стой тут, уходи. У выхода милостыню проси!
– Здравствуйте. Мне работа нужна. И я могу дать вам совет, как вы можете экономить. Я вижу, вы парите коренья для похлебки. А вот если эту морковь, что с гнильцой (я ткнула пальцем в ведро), не варить, а протомить в смальце с луком да с щепоткой тмина? Гниль убрать, а остальное – в жир. Так вы намазку на хлеб вкусную получите. И каждый посетитель спасибо скажет, и копеечку заплатит. И помоев на треть меньше будет.
Ульяна замерла с половником в руке. Она смотрела на женщину холодным, оценивающим взглядом. Было видно, что толк от нее будет, да и работница нужна.
– Ты кто такая? – спросила она, уже без злости, с прищуром.
– Меня зовут Зоя. Я умею работать. И ребенка кормить надо. Дайте попробовать, я не подведу. Сегодняшнюю морковь выбросьте, а завтрашнюю я в дело пущу. Не понравится вам моя работа – уйду сама, выгонять не придётся..
Ульяна молча протянула мне грязный нож. Это был пропуск. Только не в рай, а в тылы войны за выживание. Но это было начало.
Мои дни превратились в ритуал. На рассвете – ледяная дорога до кабака. Ярика я всегда беру с собой, и, с разрешения Ульяны я устраиваю его в кладовке, где он тихо сидит у печи. Потом начиналась моя нескончаемая битва с грязной посудой. Я старалась мыть идеально, до блеска. Для меня это было единственной возможности сохранить рассудок, наводя порядок в этом хаосе. И идеально отмытые тарелки, выскобленные котлы были для меня маленькой победой. Я выстраивала их на полках ровными рядами. Раскладывала ложки. Ульяна ворчала, что я выдумываю и лишнюю работу делаю, но в ее ворчании сквозило одобрение.
В перерывах между делом я учила Ярика считать, тихо шепча ему на ушко.
– Смотри, видишь, разносчик несет кружки. Две для мужчины с темными волосами, что сидит у окна, и одну кружку тому рыжему, что стоит у двери. Сколько всего кружек получается?
– Четыре?
– Молодец! Почти. Ведь две кружки плюс одна кружка, то получится три. Мы считали шаги, ложки, монеты в ладке у хозяина. Я старалась скрасить его время как могла. Тут не было других детей, с кем ему было бы интересно, не было игрушек. И меня пугало то, то он не шалил, не бегал, а просто тихонько сидел. Я понимала, что это детям его возраста не свойственно.
Я старалась подмечать, какие люди приходят. Обозники были самыми громкими, голодными и вечно спешащими. Местных жителей сразу видно – самые жадные, брали только пиво и пили медленно, больше проводя время за разговорами. Еще были странники - молчаливые, но щедрые на чаевые. Я старалась разглядеть их, оценить характер, род деятельности. Кто может помочь? От кого нужно держаться подальше?
Ульяна тем временем наблюдала за Зоей. Видела, как она старается, работа в ее руках кипит. Видела, как она одним взглядом останавливает попытку подносчика стащить краюху, и как объясняет ему.
– Игорь, у тебя из рукава мука сыпится. Ты ведь так работу потеряешь. Подносчик, сконфуженный, клал хлеб на место. Видела, как она, улучив момент, протягивает Ярику специально отложенную с обеда корочку с капелькой меда.
– На, солнышко, подкрепись.
– Рукастая, – думала Ульяна, заваривая травяной взвар. – И с головой. Такая здесь надолго не застрянет. Или сломается. Но… не похожа она на ломкую.
Так прошла ещё неделя. Я так втянулась в ритм кабачной жизни, как вязнут в грязи на дороге, глубоко и бесповоротно. Но в отличие от других, я научилась в этом ритме находить свои островки чистоты. Вымытая до скрипа стопка тарелок. Идеально выложенные ложки. Ломтик сыра от Ульяны для Ярика, спрятанный в складках платья.
В это утро в кабаке стояла непривычная суета.
Ульяна, красная от жары и злости, швыряла в чан обрезки копченой грудинки, жесткие, как подметки.
– И куда это, прости господи, я дену? И выбросить жалко, и есть невозможно, без зубов останешься! Навару не дают, одни прожилки!
Я в это время мыла очередную кучу грязных кружек, но мой взгляд ловил каждое её движение. Почти месяц я выживаю здесь. Но сейчас, в этой ситуации, я увидела возможность проявить себя. Компоненты разрозненные, невзрачные, но если собрать их правильно…
– Ульяна Петровна, – я подошла, вытирая руки о фартук.
– Давайте не варить, а собирать.
– Чего собрать? - буркнула она, не оборачиваясь.
– Все это.
– Я подошла к столу и жестом обвела груду обрезков, ведро с мутным огуречным рассолам (от остатков солений), луковицу и подсохший кусок ржаного хлеба.
– Из этого можно сделать блюдо, от аромата которого у всех слюнки потекут. Будет обозникам счастье!
Ульяна повернулась, посмотрев на меня с сомнением, но в её взгляде мелькнула искра того самого профессионального любопытства, которое я ловила у себя в мастерской, когда брала в руки незнакомый сорт глины.
– Ох, ты и загнула, рассмеялась она.
– Бред. Как из отходов деликатес получится, смеешься надо мной? Ты, Зоя, может, горяченькая от дороги ещё?
- А давайте проверим. Дайте мне самый маленький котелок. И доверьтесь на один час. Если не выйдет, то я неделю полы бесплатно мыть буду.
Она помолчала, тяжело дыша. Потом махнула рукой.
– Ладно. Чудодей. Вари. Но смальца лишнего не дам. И луковицу ту, что с ростками, бери.
Я взяла в руки котелок и начала готовить. Ещё сильнее порубила обрезки грудинки, не жалея силы. Нужно сделать так, чтобы весь аромат вытопился из них. Подвесила котелок на слабый огонь и бросила в него измельченную грудинку. И старалась не жарить, а томить. Дождалась момента, когда жир из мяса вышел, а кусочки покрылись янтарной корочкой. По кухне разлился аромат копченостей, сильный, мужской.
– Зачем сушишь? – не выдержала Ульяна.
– Чтобы вкус собрать, – не отрываясь, ответила я. – Чтобы весь этот вкус и аромат в бульон перешёл.
Проросший лук я нашинковала тонюсенькими полукольцами. Выбросила зеленые стрелки, а белую часть бросила в вытапливающийся жир. Аромат изменился, стал сложнее, домашнее. Ульяна молча подвинулась ближе, скрестив руки.
Тут я взяла кружку и плеснула в шипящий лук мутного огуречного рассола. Шипение было оглушительным! Ульяна аж попятилась.
– Да ты с ума сошла! Кислятиной все испортишь!
– Это не кислятина, – перекрикивая шипение, сказала я. – Это изюминка. Этот рассол разбудит все вкусы.
Рассол выпарился почти мгновенно, оставив на луке и мясе блестящий, соленый налет. Самое время. Я вылила в котелок кувшин горячей воды.
Пока бульон закипал, я разломала черствый хлеб на куски. Это была основа супа. Она придаст сытости и особенного, домашнего вкуса. Добавила в суп горсть замоченной с утра перловки, и, когда перловка разбухла, добавила кусочки хлеба. И главный секрет – ложку тминных семян, растертых в ступке. Тмин добавлял супу аромат, тепло.
Мы не разговаривали. Ульяна наблюдала, как в мутном, невзрачном вареве начинают твориться перемены. Запах эволюционировал на глазах. Из грубого, копченого, он стал густым, хлебно-мясным, потом в него вплелась кислинка, как яркая нить в серый холст, и все это было объято мягким, тминным теплом.
Я убрала котелок от печи, дала постоять пять минут. Потом черпаком налила немного в нашу миску для пробы.
– Ну? – только и сказала Ульяна.
– Попробуйте.
Она взяла ложку, обожглась, дунула. Сделала маленький глоток. И замерла. На ее, обычно строгом лице, отразилось изумление. Она сделала еще глоток, закрыла глаза.
– Мать честная… – выдохнула она. – Вкусно то как!. И мясо чувствуется, и крупа, и этот тмин… а кислинка-то… она не спереди, а после, как завершение.
Она открыла глаза и посмотрела на меня.
– Как ты это сделала? Ты же ничего особенного не добавляла! Я внимательно следила!
– Вы сами все видели, – тихо сказала я, глядя на дымящийся котелок. – Я всего лишь соединила то, что уже было. Этот рецепт не раз на спасет, Ульяна Петровна. Это сборная солянка!
В этот момент в кухню заглянул вечно голодный подносчик Игорь.
– Что это у вас тут божественно пахнет? Хозяин спрашивает, почему ему не несут.
Ульяна выпрямилась, и ее лицо вновь обрело привычную строгость, но глазах загорелся азарт.
– Отнеси ему порцию и скажи, что сегодня у обозников будет не похлебка, а солянка сборная. По медяку за порцию. И чтобы ложки начищали!
Когда Игорь умчался, она повернулась ко мне.
– Месяц полов мыть не будешь. С сегодняшнего дня ты у меня не посудомойка. Ты – подручная поварихи. Поняла?
– Поняла, – кивнула я, и по щеке неожиданно скатилась слеза. Я была счастлива, что в этом вонючем, жестоком кабаке я только что смогла приготовить так вкусно, что это не осталось незамеченным. И меня признали.
И пока первая порция солянки уходила в зал под восторженные возгласы, я молилась Богу с надеждой, что в нашей с сыном жизни все наладится, по настоящему.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Гончар из Заречья", Анна Рогачёва ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение