Дарья Десса. Авторские рассказы
Измена
Дверной звонок прозвучал неожиданно – уже за полночь. Я взглянул на часы, нахмурился, но пошёл открывать. В дверях стоял Витька. Не просто приятель, а друг детства, с которым прошли и песочницы, и первую водку, и первые сердечные раны. Но такого Витьку я ещё не видел. Он не поздоровался. Не кивнул. Просто переступил порог, снял куртку, бросил её на стул с таким видом, будто вещь ему омерзела. Из глубины сумки молча достал бутылку армянского коньяка не самой дешёвой марки – значит, разговор предстоит серьёзный. Поставил на кухонный стол с глухим стуком. Открутил пробку, хлопнул по шкафчику в поисках рюмок, нашёл две, не глядя наполнил их до краёв.
Всё это – в гробовой тишине. Ни звука, ни вздоха, только тяжёлое, чуть сбивчивое дыхание. Потом Витька, даже не ставь со мной чокаться, взял свою рюмку, опрокинул содержимое в себя одним движением. Горло не дрогнуло, лицо не сморщилось. Поставил пустую посудину на стол, и только тогда его взгляд, мутный и задумчивый, наконец, встретился с моим.
– Я с современных баб офигеваю! – выдохнул он.
Фраза, брошенная хриплым, глухим голосом, повисла в воздухе. Вот тогда-то я всё и понял. В его личной жизни опять случилось цунами. И судя по масштабам приготовленного «успокоительного» – разрушительное.
Молча я последовал его примеру – выпил. Жгучая влага разлилась по телу, но внутри оставался холодок тревоги. Витька был не из тех, кто ломается по пустякам. Он уже пережил два развода, историю с отъёмом бизнеса бывшей женой и даже год назад попал в небольшую аварию – отделался парой швов и крепко отделал физиономию тому, кто был виноват. И всё это – с задорной шуткой на устах и циничной ухмылкой. А сейчас передо мной сидел сломленный человек, в глазах которого плавала неподдельная, детская растерянность.
Скованность начала спадать после второй, а может, и третьей рюмки. Коньяк лился как вода, а Витька, наконец, разговорился. История, в общем-то, оказалась банальной, каких тысячи. Но для того, кто внутри неё, – это апокалипсис личного масштаба.
Примерно полгода назад, на какой-то корпоративной тусовке у своих новых партнёров, Витька встретил девушку. С его же слов – «своей мечты». У друга всегда был чёткий, почти бухгалтерский подход к женской красоте, выработанный горьким опытом. Он раскладывал её на компоненты, как смету проекта. Идеал звучал так: блондинка, стройная, рост средний, грудь второго размера («чтоб не мешалась»), тонкие, чуть высокомерные губы и – самое главное, квинтэссенция образа – «холодные стервозные глаза».
– В них, – объяснял он когда-то, – должна читаться надменность. Как будто она знает о тебе всё, презирает за это, но почему-то снизошла. Это – вызов. Это зажигает.
Таким взглядом его и сразила некая Оксана. Первый раз за много лет Витька, отчаянный циник и прагматик, повёл себя не по шаблону. Вместо стандартного «Поехали ко мне кофейку попьём, а может чего-нибудь покрепче?» он, сбивчиво и даже робко, пригласил её в дорогой ресторан. Туда, где играет живая музыка и счёт за ужин может неприятно удивить. Для меня, знающего его двадцать лет, это был главный сигнал. По его внутренней шкале, где «единица» – мимолётный интерес, а «десятка» – «готов жениться завтра», Оксана твёрдо заняла позицию 9,5. Десять он не ставил никому – из убеждённости в том, что стремиться к идеалу, конечно, следует, но достичь его всё равно невозможно.
Всё шло по накатанной, но какой-то идеальной, сияющей колее. Второе свидание закончилось у него дома завтраком в постель. Помню тот звонок на следующее утро. Витька бредил. Его речь была пересыпана эпитетами вроде «королева», «богиня», «чародейка». Голос дрожал от искреннего, почти мальчишеского восторга. Я в тот раз отнёсся скептически. Подобные экстазы у него уже бывали – обычно они заканчивались через пару месяцев, когда оказывалось, что «богиня» слишком любит шопинг или ревнует к каждой встречной-поперечной (что имело под собой, впрочем, довольно веские основания, поскольку в своём микрорайоне Витька, кажется, попробовал всех).
Но на этот раз всё было иначе. Через месяц Витька, сломя голову, перевёз к себе чемоданы Оксаны. Он, ярый защитник своего личного пространства, впустил женщину в свою крепость. И, что удивительнее всего, был счастлив. Мы начали видеться реже, он стал менее циничным, даже мягким. Говорил о будущем – о том, что, может, стоит съездить на море, а весной заглянуть в свадебное агентство… Шутка ли! Витька, дважды обжёгшийся, сам заговорил о женитьбе!
И вот сегодня – этот ночной визит, бутылка и пустота в глазах.
История развязки была проста, как удар ножом. Витька вернулся с работы пораньше. Не собирался никого заставать врасплох, просто хотел домой. Устал. Купил по дороге те самые пирожные, что любила Оксана. Открыл дверь ключом, вошёл внутрь и застыл от увиденного. В гостиной, на его кровати, купленной с таким трудом в прошлом году, – её стоимость перевалила за пятьдесят тысяч, – разворачивалась картина, которую он позднее описал как «ожившее полотно какого-нибудь развратного фламандца».
Оксана, его безупречная блондинка с холодными глазами, занималась тем, о чём не говорят в приличном обществе. Притом делала всё с такой неистовой, животной страстью, что её светлые волосы, обычно собранные в идеальную причёску, взметались вокруг головы диким ореолом. В комнате стоял жар, парной, тяжёлый воздух, пропитанный потом, духами и чем-то ещё, очень земным и очень чужим.
Витька замер, будто его ноги вросли в пол. Пирожные тихо шлёпнулись на паркет. Звук, наконец, привлёк внимание. Мужик первым заметил силуэт в дверях. Он не испугался. Кажется, даже усмехнулся, и только потом, не торопясь, остановил Оксану. Девушка обернулась. И вот тут – самое страшное.
На её лице не было ни ужаса, ни паники, ни даже досады. Было лишь лёгкое, раздражённое недоумение. Выражение, которое можно прочесть как: «А? Ты что-то хотел? Мы заняты». Ни тени раскаяния. Ни искры стыда. Холодные стервозные глаза смотрели на него не как на преданного влюблённого парня, а как на досадную помеху, вроде внезапно хлынувшей из крана холодной воды во время принятия душа.
В этот миг, по словам Витьки, всё и рухнуло. Он увидел не свою «девушку мечты», а абсолютно чужую, холодную и расчётливую тварь. Отворот, на который ушли месяцы у его бывших жён, произошёл за секунду. Голос у Витьки, когда он заговорил тогда, был не его – низкий, металлический, без единой нотки истерики. Не кричал. Просто произнёс несколько очень ёмких, непечатных, но исключительно точных по смыслу фраз, велев обоим немедленно, сию секунду, убраться из его дома.
Они засуетились. Мужик, натягивая джинсы, пытался что-то бормотать про «недопонимание». Оксана молча, с тем же раздражённым видом, собирала свои разбросанные вещи. Витька стоял у двери, глядя в стену, не в силах наблюдать за этим цирком. Он ждал, когда это наваждение исчезнет из его жизни.
И вот они были уже в дверях. Мужик выскользнул первым. Оксана надела туфли, поправила платье. И перед тем как шагнуть за порог, она обернулась. Не для того, чтобы извиниться. Посмотрела на Витьку с искренней, детской обидой и сказала фразу, которая, кажется, добила его сильнее, чем само зрелище на диване.
– Расставаться из-за какой-то измены? – произнесла она, и в её голосе звучало неподдельное непонимание. – Да ты ужасно старомодный!
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, густая, звенящая, полная призраков только что происходившего здесь безумия. И только запах. Чужой, враждебный запах.
– Понимаешь? – пьяным, сорванным голосом произнёс Витька, заканчивая свой рассказ. Он снова налил коньяк, но уже не пил, а просто крутил рюмку в пальцах, глядя на играющие в жидкости золотые блики. – Она не поняла. Совсем. Для неё это было… как опоздать на свидание. Мелочь. Неловкость. А я… я-то думал, что у нас…
Он не договорил. Не смог. Голос его дрогнул и сорвался. Друг опустил голову на сложенные на столе руки. Плечи чуть вздрогнули.
Я молча сидел напротив. Коньяк уже не горел, а лишь согревал изнутри тяжёлым, бесполезным теплом. Что можно сказать? Утешать банальностями вроде «она тебя не стоила»? Он и сам это знает. Говорить, что всё наладится? Слишком пафосно и неправдоподобно в эту ночь.
В его истории страшила не сама измена. Изменяли и ему, и он изменял. Страшила та самая фраза на прощание. Эта ледяная, абсолютная беспринципность, перекраивающая все понятия о доверии, верности, совместном будущем. Для неё это было просто «чем-то», мелким недоразумением. Для него – крушением всего внутреннего мира, который он выстраивал вокруг неё полгода.
Да, Витька оказался «старомодным». В мире, где всё стало временным, арендованным, условным – он наивно верил в то, что если пустил человека в свой дом, в свою жизнь, то между ними возникает некий договор. Хрупкий, но священный. И этот договор нельзя нарушать просто потому, что «захотелось» и «так получилось». Его принципы, чувство собственного достоинства – всё это в её глазах было смешным, устаревшим хламом.
Я смотрел на сгорбленную спину друга и думал о том, что, возможно, «старомодность» – это не клеймо, а диагноз человеку, который ещё способен чувствовать боль от предательства не как укол в самолюбие, а как глубокую, личную рану. Который ещё верит, что у слов «любовь», «доверие» и «честь» есть какой-то постоянный, незыблемый смысл, а не плавающий курс, который можно менять ежедневно под настроение.
Он поднял голову. Глаза были красными, но сухими.
– И что теперь? – хрипло спросил, глядя на меня поверх почти пустой бутылки.
– Теперь – доливай, – сказал я, пододвигая свою рюмку. – А завтра… выбросишь кровать. И купишь новую. Или не купишь. Но это будет уже завтра.
Сейчас же была ночь. Ночь исповеди под коньяк. Ночь, когда рухнул очередной миф о «девушке мечты», оставив после себя лишь горький осадок, пустые рюмки и тихий, неуютный вопрос: а что, если «старомодный» – это и есть последний бастион того, что когда-то называлось просто – человеком? И не надо мне говорить про то, что высокие моральные принципы остались далеко в прошлом. Они всегда с нами. Просто для некоторых людей не значат ничего.