Ивовые заросли

Однажды мне рассказали о человеке, который во сне и наяву мучительно ищет брата–близнеца: как-то они разминулись в густом ивняке, джунглях провинциального детства. Поиски безрезультатны, родители безутешны. Но оставшийся мальчик уверен в том, что брат жив, хотя и не может объяснить, на чем основывается его убеждение. И всю жизнь его не оставляет смутное и мучительное ощущение неполноты бытия вдали от брата. Наконец через годы он приезжает в городок своего детства и спускается в ивовые заросли. Легкое золото солнечного света льется сквозь невесомую зелень, плещется на глинистых дорожках, и по мере углубления в заросли тревога оставляет мужчину, который вдруг отчетливо понимает, что мелькнувший за поворотом мальчик — его брат и они вот–вот встретятся, соединятся, станут целым, то есть исцелятся, и жизнь приобретет не только завершенность, но и цель. Эта последняя встреча, встреча с собой, замыкает круг бытия, где смерть противостоит рождению, но не жизни…

Иногда в моих сновидениях возникает другая комната. Чаще всего этот сон случается, когда боль становится невыносимой, когда кажется, что уперся головой в непробиваемую стену и жить просто не стоит. Я встаю и вхожу в другую комнату. Старенький платяной шкаф с катушкой из–под ниток вместо ручки, узкая железная кровать. У окна с пепельно–серой тюлевой занавеской — письменный стол, над которым склонился мальчик лет одиннадцати–двенадцати. Машинальным движением локтя — этот жест одиночества мне слишком хорошо знаком — он прикрывает книгу, но ко мне не оборачивается, только ниже склоняется над столом. А я почему–то не могу сделать хотя бы шаг — вероятно, таковы законы этого сна. В комнате зеленоватый аквариумный полусвет. Мы не произносим ни слова. Я не знаю, сколько длится наша молчаливая встреча. Ничего не происходит. Возможно, мальчик за столом — я, а увидеть себя во сне — дурная примета. Наконец картина начинает меркнуть, расплывается, гаснет. Все. Жаль только, что не удалось рассмотреть название книги. Я просыпаюсь. И хотя жизнь вроде бы ничуть не изменилась, боль уже не кажется безысходной — это, конечно, не исцеление, но жизнь, пусть ненадолго, обретает цель…

Время от времени я вижу один и тот же сон — сон о преследователе. Как ни прибавляй ходу, от него не оторваться. Он загоняет меня в безлюдную ночную улицу с немногими фонарями, бросающими тускло–желтые пятна на сплошные бетонные заборы, за которыми высятся решетчатые скелеты подъемных кранов, трубы и башни. Улица кажется бесконечной. Никакого укрытия. Я слышу тяжелое дыхание преследователя — и снова бросаюсь бежать. Похоже, долго мне не выдержать. Забор справа вдруг обрывается, я сворачиваю к многоэтажному дому с выбитыми окнами и дверями. Но мгновенная вспышка надежды — затеряться в лабиринте этажей, коридоров, комнат — тотчас сменяется отчаянием: дверь, в которую я метнулся, ведет в тупик. Я прижимаюсь спиной к шершавому кирпичу, медленно опускаюсь на корточки, шарю по загаженному полу в поисках обломка кирпича или палки, дыхание и шаги преследователя приближаются, вот он уже метрах в пяти, нет, метрах в трех от меня, сердце болит, мышцы сводит, я уже различаю его черный силуэт, он останавливается…

«Боже! — с трудом выдавливаю я из пересохшего горла.— Ну что вам от меня нужно?»

«Вот уж нет! — со злобой в голосе возражает он.— Чего вы от меня хотите? Ведь это ваш сон».

Быть может, самое любопытное в процессе чтения — неуловимый момент превращения читающего в читаемое, читателя — в книгу, которая в какой–то миг начинает нас читать. И даже странно, почему, дочитав до конца, мы не меняемся физически: ведь за эти часы или дни прожито столько новых жизней и заново — собственная. Иногда это ощущение вызывает у меня радость, иногда — ужас.

У сновидений нет ни прошлого, ни будущего, их время — всегда.

Рай — это не «вчера» и не «завтра», он одновременно «еще» и «уже» — и тем подобен аду.
Мы еще не ушли, но уже уходим.

Увы, нам никогда не забыть, но никогда же и не вспомнить всего того, что нам хотелось бы забыть или вспомнить.

Мартин Бубер заметил, что еврейское слово «конец» (в словосочетании «конец света») означает еще и «цель». Мир, движущийся к неизбежному концу, обретает цель, придающую смысл человеческому существованию. Тора начинается со второй буквы еврейского алфавита — «бет». По мнению комментаторов, это не случайно: к истинному началу — «алеф» — человек обречен стремиться безо всякой надежды на достижение цели, однако только этим стремлением и оправдана жизнь человеческая, само существование человека, который есть процесс, движение, порыв. Ибо он — causa fiendi, causa movens, causa finalis. То есть, употребляя выражение Спинозы (по иному, правда, поводу),— causa sui.

Что остается?

Другая комната.

Книга.

Память.

Ивовые заросли, наконец…