Не будем тешить себя иллюзиями, что характер человека формируется под влиянием звезд, генетической лотереи или случайных встреч. Лев Выготский еще в начале прошлого века ткнул нас носом в очевидное: ребенок — это социальная губка.
Он не изобретает себя заново, он жадно впитывает и присваивает извне те модели поведения, которые имеют несчастье демонстрировать его ближайшие родственники. Великий психолог утверждал:
любая функция в развитии ребенка появляется на сцене дважды — сперва как коллективное действие, а затем как внутренний способ мышления.
И если это «коллективное действие» в вашей гостиной напоминало сумасшедший дом, не удивляйтесь, что внутренний мир вашего отпрыска будет устроен по тем же кривым чертежам.
Взгляните на механику типичной дисфункциональной семьи. В центре этого хаоса обычно царит мать, чья самооценка держится исключительно на ощущении собственной незаменимости. Эта женщина обычно не просто созависима, она — сидит на адреналиновых "качелях". Хронический стресс заставляет ее организм выбрасывать в кровь коктейль из гормонов, включая эндорфины, призванные заглушить боль.
Подсев на эти эмоциональные качели, она бессознательно провоцирует мужа на скандалы, чтобы получить дозу. Партнер, будь то тихий пьяница или буйный психопат, идеально дополняет этот дуэт, обеспечивая жене необходимый уровень страдания и позволяя ей играть роль великомученицы.
Ребенок в этом театре абсурда — заложник. Среда диктует форму адаптации, как и писал Выготский. Чтобы сохранить рассудок, маленький человек вынужден надеть маску, которая становится кривым зеркалом родительских патологий.
Одни выбирают роль «Ужасного ребенка». Их поведение — это отчаянный, хулиганский перформанс. Цель проста: отвлечь родителей от взаимного уничтожения и переключить их гнев на себя. Это акт самопожертвования, позволяющий временно сплотить враждующих взрослых против общего «врага».
Другие становятся «Псевдородителями». Эти маленькие старички взваливают на себя непосильную ношу: готовят, стирают, убирают, тщетно пытаясь заслужить право на существование и искупить иррациональное чувство вины за развал семьи.
Третьи избирают тактику «Шута». Их защита — бесконечное паясничество, попытка превратить домашний ад в фарс. За этой маской весельчака скрывается тотальное одиночество и страх близости.
Четвертая группа уходит в подполье, становясь «Невидимками». Их стратегия — слиться с обоями, исчезнуть, чтобы не попасть под горячую руку. Наконец, есть роль «Больного», где психосоматика становится единственным легальным способом получить хоть каплю заботы.
Беда в том, что эти маски прирастают к лицу. Социальная ситуация развития определяет структуру личности. Вырастая, такие люди оказываются в вакууме. Не получив опыта здоровой привязанности, они чувствуют себя сиротами при живых родителях.
Их внутреннее «Я» размыто, границы проницаемы.
Страх покинутости толкает их в объятия первых попавшихся партнеров, с которыми они с пугающей точностью воспроизводят родительский сценарий. Они ищут тех, кого можно спасать, или тех, кто будет их мучить, замыкая порочный круг передачи травмы. Повседневность таких людей пропитана тревогой, которая является прямым следствием той «культурной среды», которую создали для них "любящие" папа и мама.