Глава 5
Гошу дома встретила только мама
– А где отец?
– Его вчера ночью скорая увезла, врачи говорят что-то с печенью серьезное
– Ну столько лет пить, ни одна печень не выдержит.
– Но он уже больше года в рот не брал ни капельки.
– А пятнадцать лет брал: и одеколон, и денатурат. Чего только не пил.
– Да, как мало мне Господь отмерил счастья, ведь я только жить начала, вспоминать, каким отец мог быть нежным.
– Ну ты его заранее-то не хорони.
– Там, сынок, все бесполезно, Он худеет так быстро, что этот цирроз просто жрет его..
– Они уже сказали диагноз?
– Да, сегодня. Там печень вся разрушена.
– Мам, вот деньги, здесь немного, но я завтра пойду искать работу. У вас хоть немного-то есть заначки?
– Есть, конечно, отец не пил, получал хорошо, мы откладывали.
Через неделю Владимира выписали. Мария Сергеевна, бледная и осунувшаяся, молча собрала его вещи: несколько свёртков в потрёпанной сумке, зубную щётку, выцветшую футболку, которую он упорно называл «счастливой». В больничном коридоре пахло карболкой и щами, где-то за дверью монотонно пищала аппаратура, будто отсчитывала чужие секунды.
Мать поймала свободное такси — старенький «Рено» с потёртым сиденьем и запахом сигарет. Владимир сидел сзади, прижав ладонь к правому боку. Его лицо напоминало восковую маску: скулы выступали резко, как осколки, а глаза утонули в тёмных впадинах. Он не говорил ни слова, только время от времени сжимал зубы, когда машина подпрыгивала на выбоинах.
— Доедем, Володя, — шептала мать оборачиваясь. — Дома-то лучше будет. Будем сами лечиться.
Он кивнул, но взгляд его скользил по мелькающим за окном домам, будто он уже видел их в другом измерении.
Гоша остался клинике, чтобы поговорить с врачом. Когда врач вышел — усталый, с мешками под глазами и стопкой бумаг в руке, Гоша шагнул вперёд.
— Что нам делать? — голос его дрогнул, словно струна, готовая лопнуть.
Врач остановился. Он не смотрел на Гошу, а будто сквозь него — туда, где за стеклянными дверями продолжали бороться за жизнь другие пациенты.
— Ничего, — сказал он тихо, но без тени сомнения. — Ему осталось совсем немного. Если месяц проживёт, то это будет хорошо.
Гоша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он хотел что-то сказать, возразить, закричать, но слова застряли в горле.
— Может быть, химиотерапию? — наконец выдавил он. — Есть же ещё варианты?
Врач вздохнул. Он знал этот вопрос наизусть. Каждый раз — надежда, упрямство, отрицание.— Там нечего лечить, — ответил он, на этот раз твёрже. — У него метастазы в жёлчном пузыре и желчных протоках. Процесс необратимый. Он сам угробил себя, — добавил врач, уже разворачиваясь к двери. — Курение, алкоголь, игнорирование симптомов… Теперь поздно.
Эти слова ударили Гошу, как пощёчина. Он хотел возразить, что Владимир не был безнадёжным пьяницей, что он просто… просто не верил, что болезнь может быть настолько беспощадной. Но врач уже ушёл, а Гоша остался стоять, сжимая руки в кулаки, костяшки которых стали белыми. В такси мать всё время оглядывалась. Владимир закрыл глаза, но она знала — он не спит. Она видела, как подрагивают его ресницы, как напряжены скулы.
— Володенька, — прошептала она, протянув руку. — Мы дома будем скоро. Я тебе бульон сварю, как ты любишь.…
Он медленно повернул голову. В его взгляде не было ни боли, ни страха — только странная пустота, будто он уже простился со всем, что когда-то любил. Он кивнул, сглотнув комок в горле. Такси свернуло на их улицу, где всё было таким знакомым: старый тополь у подъезда, скамейка, на которой они когда-то сидели вечерами, магазин с вывеской, выгоревшей от времени. Но теперь всё выглядело иначе. Будто мир, который они знали, медленно растворялся, оставляя лишь тени былого.
Дома Владимир сразу прошёл в свою комнату. Он не стал включать свет, только приоткрыл окно, впуская прохладный вечерний воздух. Мать суетилась на кухне, гремела кастрюлями, будто пытаясь заполнить тишину. Гоша сидел за столом, глядя на фотографию в рамке — Владимир, в юности, смеющийся, с футбольным мячом в руках.— Надо что-то делать, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Делать? — мать вошла, вытирая руки о фартук. — Что тут сделаешь? Врач сказал…
Она недоговорила. Вместо этого подошла к окну, глядя на темнеющий двор.
— Он всегда был упрямым, — сказала она вдруг. — Даже в детстве. Если решил что-то — не отступится. Вот и сейчас…
Гоша поднял глаза.
— Ты думаешь, он… сдался?
Мать молча покачала головой. Она знала мужа лучше, чем кто-либо. Владимир не сдавался. Он просто готовился.
В приоткрытое окно был слышен смех детворы — дети играли в догонялки. Жизнь шла своим чередом, не замечая, как в одной из квартир на пятом этаже время медленно, но неумолимо истекало.
Владимир угасал. День за днём, час за часом — неумолимо, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Его некогда крепкое тело теперь напоминало хрупкую тень, едва удерживающуюся на грани бытия. Щеки впали, кожа приобрела землистый оттенок, а глаза, прежде живые и блестящие, теперь смотрели словно из глубины бездонной пропасти. Ни бульоны, ни кисели — ничто не могло проникнуть в его истощённый организм. Каждое предложение поесть вызывало у него лишь слабый, почти беззвучный вздох. Он отворачивался, словно сама мысль о пище была для него невыносимой. Единственное, что он мог — пить. Вода, травяные настои, иногда слабый чай — эти жидкости едва поддерживали в нём искру жизни. Мария Сергеевна старалась быть с мужем, каждый миг, проведенный с ним, для нее, был бесценен.
— Володя, — прошептала она, — ты слышишь меня?
Он медленно повернул голову. Его глаза на мгновение прояснились.
— Маша… — его голос был едва различим. — Я устал.
Она сжала его руку, пытаясь сдержать слёзы.
— Я знаю, родной. Но ты должен бороться. Мы все здесь, с тобой.
Он слабо улыбнулся, но в этой улыбке не было ни надежды, ни силы. Только смирение.
Однажды, когда за окном шёл тихий летний дождь, Владимир открыл глаза. Он посмотрел на жену, и в его взгляде было что-то новое: ясность, почти просветление.
— Маша, — произнёс он чуть громче, чем обычно. — Я готов.
Она замерла, не в силах вымолвить ни слова.
— Не плачь, — продолжил он. — Я ухожу спокойно. Ты прости меня за все, сейчас бы я прожил свою жизнь по-другому, но второго шанса нам Господь не дает.
Эти слова стали последними. Через несколько часов его дыхание остановилось. В комнате воцарилась тишина, мать и сын остались одни. В сердце Марии навсегда останутся воспоминания последнего года жизни, которые прошли в любви и счастье. Все плохое, в этот момент забывается, остается в памяти только хорошее.