Нотариус Семён Петрович откашлялся, поправил очки и посмотрел на меня так, будто я только что выиграла в лотерею, о которой даже не знала.
— Зинаида Марковна оставила вам всё своё имущество, Анна Сергеевна. Абсолютно всё.
Я сидела в его кабинете, пахнущем старыми бумагами и кофе, и пыталась осознать услышанное. Тётя Зина? Та самая тётя Зина, с которой я виделась от силы раз в год на семейных сборищах? Которая всегда сидела в углу с ироничной улыбкой, пока остальные родственники дрались за право первыми рассказать свои жалкие новости?
— Простите, а остальные... племянники? — пролепетала я. — Их же человек пятнадцать!
Семён Петрович усмехнулся:
— Восемнадцать, если быть точным. Но Зинаида Марковна была весьма специфичной дамой. В завещании она написала, и цитирую: «Остальным стервятникам — ни копейки. Пусть сами зарабатывают, раз такие умные». Аня, вы единственная, кто навещал её просто так, без повода и без просьб.
Я вспомнила те редкие визиты. Чай на веранде. Её рассказы о молодости. Моё искреннее восхищение её садом, который она холила сама, несмотря на семьдесят с лишним лет.
— Так вот, — нотариус придвинул ко мне папку с документами, — двухэтажный дом в Сосновке, пятнадцать соток земли, счета в трёх банках... Общая сумма весьма приличная. И ещё вот это.
Он протянул мне конверт. Старомодный, кремовый, запечатанный сургучом. Моё имя на нём было выведено знакомым размашистым почерком.
— Она просила передать лично в руки.
Домой я ехала как в тумане. В сумочке лежали документы, которые превращали меня из обычной учительницы музыки в... чёрт, даже не знаю, в кого. В наследницу. Звучит смешно.
Валера встретил меня на пороге с видом человека, который весь день провёл в ожидании важных новостей. Что удивительно — обычно он встречал меня с видом человека, который весь день провёл на диване.
— Ну? — он буквально набросился на меня. — Что сказал нотариус?
— Здравствуй и тебе, дорогой, — я скинула туфли. — Мне всё. Дом, счета, всё.
Лицо Валеры озарилось так, будто он сам получил наследство. Что, в его понимании, было правдой — мы же муж и жена, совместно нажитое и всё такое.
— Дом двухэтажный? — уточнил он с горящими глазами.
— Двухэтажный.
— Сколько соток?
— Пятнадцать.
Валера присвистнул и потёр руки:
— Аня, солнышко, ты представляешь, сколько это стоит? В Сосновке сейчас цены конские! Мы его продадим, купим трешку в центре, а на остальное... Я давно хотел открыть своё дело!
Я устало опустилась на диван. Своё дело. Последние пять лет он «давно хотел открыть своё дело». То автомойку, то кафе, то ещё какую-то ерунду. Все его бизнес-планы заканчивались одинаково — пропитыми вечерами с дружками и фразой «время не то».
— Валер, давай я сначала хоть письмо прочитаю, — я достала конверт.
— Какое ещё письмо?
— От тёти. Она оставила.
Он скривился:
— Ну читай свои мемуары. А я пока посчитаю, сколько нам за дом дадут. Знаешь, Серёга риелтор, я ему сейчас позвоню...
— Валера!
Он замолчал, но недовольно.
Я вскрыла конверт. Почерк тёти Зины был твёрдым, несмотря на возраст:
«Анечка, моя умница. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, и ты стала владелицей моего маленького рая. Знаю, все вокруг будут советовать продать. Не слушай. Этот дом — живой. В нём моя душа, мои воспоминания, мой сад. Яблони, которые я сажала ещё девчонкой. Сирень, под которой я читала книги. Груши, под которыми я плакала, когда поняла, что детей у меня не будет.
Поживи в этом доме, Аня. Узнай его. Походи по скрипучим половицам, посиди на веранде, послушай, как ветер шумит в кронах. Этот дом лечит. Поверь старой тётке.
И ещё. Будь осторожна. Деньги меняют людей. Даже тех, кого мы любим.
Твоя тётя Зина»
Я сидела, сжимая письмо, и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Вот же мудрая была старушка. Вот же...
— Ну что там? — Валера заглянул мне через плечо. — А, сентиментальщина. Слушай, насчёт дома. Серёга говорит, такие участки сейчас по восемь миллионов идут. Восемь,Ань! Представляешь?
— Я не буду продавать дом.
Повисла тишина.
— Что? — Валера уставился на меня, будто я сказала, что Земля плоская.
—Я не буду продавать. Тётя просила.
— Тётя просила, — передразнил он. — Аня, ты в своём уме? Восемь миллионов! Мы можем...
— Мы можем переехать туда жить, — перебила я. — Сад, свежий воздух, тишина. Я всегда мечтала о таком доме.
— Ты? — он захохотал. — Ты, которая боится божьих коровок? Которая в огороде от слова «прополка» падает в обморок? Ань, ты городская, всегда была городской.
— Может, потому что никогда не пробовала?
— Это безумие! — он повысил голос. — Я не дам тебе похоронить наше будущее из-за каких-то старческих сантиментов!
— Не дашь? — я поднялась. — Валера, это моё наследство. Моё.
— Мы муж и жена!
— Именно. Муж и жена. Не хозяин и прислуга.
Он побагровел:
— Я так и знал! Получила деньги — и сразу нос задрала! Все бабы одинаковые!
—Валера, выйди, пожалуйста.
— Что?!
— Выйди. Мне нужно подумать.
Он хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. Я осталась одна с письмом тёти Зины и тяжёлым предчувствием.
Следующие два дня были адом. Валера то умолял, то угрожал, то строил грандиозные планы, в которых фигурировали квартиры в Испании и яхты. Я стояла на своём. Не знаю, откуда взялась эта твёрдость — раньше я всегда уступала ему.
А на третий день позвонила Лена.
Лена, жена его лучшего друга. Мы виделись пару раз на корпоративах, перекинулись парой фраз. Не более.
— Аня, мне неудобно, но... можно встретиться? Это важно.
Мы встретились в кафе. Лена выглядела измученной, с синяками под глазами.
— Я долго думала, говорить или нет, — начала она, не глядя мне в глаза. — Но ты мне показалась хорошим человеком. И я бы хотела, чтобы мне кто-то сказал, окажись я на твоём месте.
У меня похолодело внутри.
— У Валеры есть... Любовница, — Лена наконец подняла взгляд. — Кристина. Они уже года полтора встречаются. Прости, что так прямо.
Я сидела молча. Где-то внутри должна была проснуться боль, ярость, истерика. Но было только странное оцепенение.
— Откуда ты знаешь?
— Она сестра моего мужа. Хвасталась. Говорила, что Валера скоро разведётся, получит половину от продажи твоего дома, и они заживут.
— Половину, — повторила я.
— Аня, это ещё не всё, — Лена сглотнула. — Вчера она мне звонила. Пьяная. Сказала, что если ты не согласишься на продажу дома... Валера с кем-то что-то обсуждает. Несчастный случай. Я не знаю, серьёзно это или нет, но...
Мир поплыл. Несчастный случай. Мой муж. Человек, с которым я прожила восемь лет. Обсуждает моё... моё убийство?
— Она сказала, мол, всё равно у тебя нет детей, никто особо и не заметит. Извини, — Лена смахнула слезу. — Я понимаю, как это звучит. Может, это просто пьяная болтовня. Но я не могла молчать.
Я сидела, уставившись в чашку с остывшим кофе. Восемь лет. Общий быт. Планы. Я думала о детях, он отмахивался: «Погоди, ещё успеем». Думала, мы просто переживаем кризис, бывает в браках.
А он...
— Спасибо, — сказала я наконец. — Спасибо, что сказала.
Домой я вернулась в странном состоянии. Валеры не было — ушёл, хлопнув дверью ещё утром после очередного скандала.
Я села на пол посреди гостиной и заплакала. Рыдала в голос, как не плакала, наверное, никогда. Выла. Восемь лет жизни, выброшенные в помойку. Доверие, которое он растоптал. Любовь, которая оказалась иллюзией.
«Деньги меняют людей. Даже тех, кого мы любим», — вспомнились слова тёти Зины.
Только деньги ли? Или он всегда был таким, просто раньше умело скрывал?
Плакала я долго. Потом умылась, посмотрела в зеркало на красные опухшие глаза и приняла решение.
Когда Валера вернулся — видимо, рассчитывал застать меня сломленной и готовой уступить — квартира была пуста. Я оставила записку:
«Валера. Я знаю про Кристину. Знаю про ваши планы.
Документы на развод получишь по почте. Не пытайся связаться. Я уже уехала.
P.S. Счета я вчера заблокировала. Дом переоформила на себя до брака задним числом — спасибо хорошему юристу и предусмотрительности тёти Зины. Так что половины не будет. Не будет ничего.
P.P.S. Твоя Кристина, кстати, рассказала всё её невестке. А та — мне. Бесплатно. Выходит, даже любовницу ты выбрал так себе».
Дом тёти Зины встретил меня скрипом калитки и запахом сирени. Она ещё цвела — поздний сорт, которым тётя так гордилась.
Я стоялана пороге с двумя чемоданами и оглядывалась. Двухэтажный, деревянный, с ажурными наличниками. Старомодный и невероятно уютный. Веранда, заплетённая виноградом. Сад — яблони, груши, вишни. Пятнадцать соток тишины и покоя.
Внутри пахло лавандой — тётя раскладывала её в комодах. Мебель старая, добротная. Скрипучие половицы. На стене фотографии — тётя Зина в молодости, красивая, с лукавым блеском в глазах.
Я прошлась по комнатам. Остановилась у окна, выходящего в сад. Села на подоконник.
И впервые за много дней почувствовала, как напряжение уходит. Плечи расправились. Дыхание стало ровным.
Тётя Зина была права. Дом лечил.
Прошло три месяца. Я научилась отличать сорняки от рассады, поняла, когда поливать яблони, а когда — оставить в покое. Соседка баба Вера научила меня варить варенье из вишни — то самое, настоящее, с косточками, которое пахнет детством.
Утром я просыпалась от птичьего гомона. Пила кофе на веранде. Ездила в город на работу — школа была в двадцати минутах. Вечером читала под яблоней, где когда-то плакала тётя Зина.
Валера звонил первые недели. Угрожал, умолял, обещал измениться. Потом затих. Через адвоката пришла весть — развод оформлен. Он съехал к Кристине. Узнала случайно — баба Вера оказалась кладезем сплетен.
— Говорят, она его уже гонит, — сообщила она, передавая мне банку малинового варенья. — Без денег он ей не нужен. Жизнь, Анечка, штука справедливая.
Я не злорадствовала. Правда. Просто... отпустило. Как будто тяжёлый камень свалился с плеч.
Однажды вечером я сидела в саду, и вдруг поняла — я счастлива. Вот так просто. Без мужа, который превратился в чужого человека. Без городской суеты. Без необходимости притворяться, что всё хорошо.
Только я, дом и пятнадцать соток тишины.
— Спасибо, тётя Зина, — прошептала я в пустоту. — За дом. За урок. За то, что вовремя.
Сирень качнулась на ветру, будто кивая. Где-то на втором этаже скрипнула половица — просто ветер, конечно.
Но мне хотелось верить, что это тётя Зина одобрительно усмехается.
Баба Вера заглянула на следующий день с пирогом.
— Слышала я, — начала она многозначительно, — твой бывший супруг в город вернулся. Кристина его выгнала. Ну, оно и понятно — зачем ей нахлебник?
— Баб Вер, мне всё равно, — улыбнулась я, отрезая пирог.
— Вот и правильно! — она шлёпнула ладонью по столу. — Мужики — они как грибы. Если один червивый попался, не беда. В лесу ещё полно хороших.
— Не хочу я никаких грибов.
— Это сейчас не хочешь. А глядишь, через годик познакомишься с кем-нибудь достойным. Без наследства, зато с душой.
Я не стала спорить. Может, баба Вера и права. А может, нет. Время покажет.
Главное, что у меня есть дом. Сад. Тишина.
И свобода быть собой.
Вечером я вышла на веранду с чашкой чая. Солнце садилось за яблонями, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Пахло скошенной травой и сиренью.
Я думала о тёте Зине. О том, как она прожила здесь одна столько лет — и не была одинокой. О том, что иногда потерять нужно, чтобы найти себя.
О том, что наследство бывает разным. Деньги, дом, счета — это понятно. Но ещё она оставила мне урок: не цепляйся за то, что тебя разрушает. Даже если это восемь лет жизни. Даже если больно.
Отпусти — и живи.
Где-то в доме снова скрипнула половица.
— Согласна, тёть Зин, — усмехнулась я. — Полностью согласна.
И сделала глоток чая, наблюдая, как сад погружается в сумерки.
Мой сад. Мой дом. Моя жизнь.
Наконец-то.