В предыдущей части:
ГЛАВА 6:
Если бы только лень могла удержать Дорварда в постели, то невероятный шум, поднявшийся в казарме шотландских стрелков с первым ударом колокола, зовущим к утренней молитве, безусловно, развеял бы это соблазнительное искушение.
Однако, строгая дисциплина, привитая в замке его отца и монастыре в Абербротике, приучила его подниматься с первыми лучами солнца. Он быстро вскочил с кровати и начал торопливо одеваться, пока звуки горнов и звон оружия возвещали о смене караула. Одни возвращались в казарму после ночного дежурства, уставшие, но довольные выполненным долгом; другие же, полные сил, направлялись занять их место на утренней смене; а третьи, среди которых был и дядя Квентина, готовились к несению службы при самом короле, что являлось огромной честью.
С юношеским восторгом Квентин надел свою новую, тщательно сшитую форму и отполированное до блеска оружие. Его дядя, Лесли, внимательно следил за каждым движением племянника, желая убедиться, что все сидит идеально и соответствует протоколу.
- Следуй за мной в аудиенц-зал, и смотри не отставай!
С этими словами Лесли поднял свой огромный бердыш, украшенный серебром и слоновой костью, и вручил племяннику оружие меньшего размера, но такой же формы. Они вместе спустились во внутренний двор замка, где их ждали товарищи, стоявшие в строю с оружием наготове. Им предстояло нести караул в королевских покоях. За спинами стрелков стояли их оруженосцы, образовав второй ряд. Рядом стояли несколько псарей с превосходными гончими и конюшие, державшие под уздцы статных коней. Квентин был настолько заворожен этими животными, что Лесли пришлось напомнить ему, что они предназначены не для его развлечения, а для королевской охоты. Король был страстным поклонником этого занятия и находил в нем одно из немногих развлечений, даже в ущерб государственным делам. Он так оберегал дичь в своих лесах, что ходили слухи, будто убить человека было менее опасно, чем оленя.
По сигналу стрелки начали двигаться вперёд под руководством Меченого, который в этот раз был назначен командиром караула. Через несколько минут, после тщательного соблюдения всех формальностей, демонстрировавших их исключительную дисциплину, они вошли в аудиенц-зал, где ожидали появления короля.
Хотя Квентин впервые оказался в королевском дворце и не имел представления о его великолепии, увиденное не полностью оправдало его ожидания. Конечно, здесь были придворные в роскошных одеждах, телохранители в сверкающих доспехах и множество слуг. Однако, Дорвард не увидел ни важных государственных деятелей, ни представителей знатных родов, никого, чьи имена были известны по всей Франции. Здесь не было ни прославленных военачальников, ни опытных генералов, составлявших силу государства, ни молодых, жаждущих славы рыцарей, составлявших его гордость. Подозрительность и скрытность Людовика, а также его вероломная политика, оттолкнули от него блестящих царедворцев. Они посещали его трон лишь в редких официальных случаях и делали это неохотно, покидая дворец с облегчением.
Несколько человек, очевидно, состоявших в роли советников, не отличались привлекательной внешностью. Хотя у некоторых на лицах читался острый ум, их манеры показывали, что они не принадлежат к этому обществу. Тем не менее, двое или трое показались Дорварду более благородными на вид, и, так как Лесли был сегодня разговорчив, Квентин смог узнать их имена.
Лорд Кроуфорд, одетый в парадную форму и державший в руке серебряный жезл, был уже знаком Квентину. Среди прочих выделялся граф Дюнуа, сын знаменитого Бастарда Орлеанского, сыгравший ведущую роль в освобождении Франции под предводительством Жанны д'Арк.
Сын достойно носил имя отца и, несмотря на родство с королевским домом и любовь народа, сумел избежать подозрений со стороны недоверчивого Людовика, который даже прислушивался к его советам. Граф был храбр, искусен в обращении с оружием и обладал всеми качествами истинного рыцаря, однако, его нельзя было назвать красавцем. Широкоплечий, смуглый, с черными волосами и несоразмерно длинными руками, он был невысок ростом и имел кривые ноги, что было удобно для верховой езды, но не очень красиво при ходьбе. Черты его лица были неправильными, но в них было столько достоинства, что с первого взгляда можно было узнать в нем мужественного дворянина и непобедимого воина. Смелая осанка, твердая походка, орлиный взгляд и гордое выражение лица искупали его недостатки. На нём был богатый охотничий костюм, так как он часто выполнял при короле обязанности главного ловчего.
Под руку с Дюнуа, как будто нуждаясь в его поддержке, шел Людовик, герцог Орлеанский, первый принц крови (будущий король Людовик XII). Стража отдала ему почести, а остальные присутствующие низко поклонились. Людовик относился к нему с ревнивой подозрительностью, так как принц должен был унаследовать престол, если бы у короля не было наследника. Принц не смел покидать двор и не занимал никакой определенной должности, не пользовался популярностью или почётом.
Такое унизительное положение угнетало его, и в данный момент его страдания усугублялись тем, что король намеревался совершить против него несправедливость: женить его на своей младшей дочери, принцессе Жанне, с которой принц был обручен с детства. Однако, принцесса была настолько некрасива, что настойчивость короля была жестокостью.
Внешность принца была заурядной, но в нем чувствовалась доброта и искренность. Квентин заметил, что принц избегает смотреть на шотландских стрелков, как будто боялся, что этот акт вежливости будет истолкован как попытка заручиться поддержкой телохранителей короля.
Совсем иначе вел себя кардинал Жан Балю, один из министров-фаворитов Людовика, напоминавший своим быстрым возвышением и характером Уолси. Людовик взял его из самых низов общества и назначил великим раздатчиком милостыни Франции, осыпал бенефициями и добился для него кардинальской шапки. Хотя Людовик был слишком осторожен, чтобы наделить Балю безграничной властью, как Генрих VIII, тем не менее, кардинал имел на него большое влияние.
Ослепленный своим возвышением, он уверовал в свою способность разбираться в любых делах. Кардинал был высок и неуклюж, он преклонялся перед женщинами, что не соответствовало ни его сану, ни его внешности. Какой-то льстец убедил его, что его огромные ноги очень красивы, и кардинал постоянно приподнимал свою сутану, чтобы показать их. Проходя по аудиенц-залу в своей мантии, он останавливался, чтобы высказать замечания о вооружении шотландских стрелков, делая это с авторитетным видом и распекая их за нарушения дисциплины. Опытные воины слушали его с презрением.
Известно ли королю, что посол Бургундии требует аудиенции? - спросил Дюнуа у кардинала.
Да, - ответил кардинал, и вот, кажется, сам Оливье ле Дэн, который передаст нам волю короля.
Действительно, слова не успели сорваться с его уст, как из глубин королевских апартаментов появился тот самый Оливье, фаворит Людовика, разделявший его доверие с надменным кардиналом, однако не имевший с ним ни малейшего сходства ни в облике, ни в поведении. В отличие от заносчивого и пафосного прелата, Оливье представлял собой невысокого, худощавого человека с бледным лицом, облаченного в скромный черный шелковый камзол, дополненный такими же панталонами и чулками – наряд, едва ли способный выгодно представить его непримечательную фигуру. Серебряный таз, покоившийся у него в руке, и полотенце, перекинутое через плечо, указывали на его невысокое положение.
Лицо его отличалось живостью и проницательностью, однако он прилагал усилия, чтобы скрыть эти качества, передвигаясь с опущенным взором, словно крадущаяся кошка, стремящаяся остаться незамеченной. Скромность, безусловно, способна скрыть истинные достоинства человека, но под этой маской не укроется персона, купающаяся в королевских милостях. Да и как мог остаться незамеченным в приемной человек, пользовавшийся таким огромным влиянием на короля, сравнимым с влиянием его знаменитого цирюльника и камердинера Оливье ле Дэна, известного также как Оливье Негодяй или Оливье Дьявол! Прозвища, данные ему за ту дьявольскую изобретательность, с которой он оказывал помощь королю в реализации его коварных планов.
После непродолжительной беседы с графом Дюнуа, который тотчас же покинул зал, Оливье развернулся и направился обратно во внутренние покои, при этом все почтительно уступали ему дорогу. Отвечая на эту учтивость скромными поклонами, он несколько раз останавливался, чтобы обменяться парой слов с некоторыми из присутствующих, и этого короткого внимания было достаточно, чтобы вызвать тихую зависть у остальных придворных. Затем, ссылаясь на свои обязанности, он проворно двигался дальше, не дожидаясь ответа и делая вид, что не замечает попыток некоторых придворных привлечь его внимание. В этот раз Лесли оказался в числе тех счастливчиков, удостоившихся беседы с Оливье, который лаконично сообщил ему, что его дело решено.
Затем последовало ещё одно подтверждение этой благоприятной новости. В зал вошел старый знакомый Квентина, Тристан Отшельник, великий Прево, глава королевской полиции, и незамедлительно направился к Меченому. Яркий парадный мундир ещё отчётливее подчёркивал его грубые черты лица и зловещий взгляд, а приветливый тон его речи больше напоминал рычание медведя. Тем не менее смысл его слов был более доброжелательным, чем его тон. Он выразил сожаление по поводу вчерашнего недоразумения, возложив вину на племянника господина Лесли, который был не в форме и не упомянул о своей службе в королевской гвардии. Это недоразумение и послужило причиной ошибки, за которую Тристан приносил свои извинения.
Лесли ответил сдержанно, но, как только Тристан отошёл, он предупредил племянника, что в лице этого человека они приобрели опасного врага.
– Впрочем, мы для него слишком крупная добыча, – добавил он. – Солдат, добросовестно выполняющий свой долг, может не опасаться даже великого Прево.
Однако Квентин не разделял мнение дяди в полной мере. Он заметил злобный взгляд, которым Тристан окинул его на прощание, – взгляд медведя, стоящего перед охотником, который его ранил. Даже при обычных обстоятельствах хмурый вид этого грозного человека вызывал трепет, а молодой шотландец, помнивший прикосновение когтей помощников Тристана, испытал ужас и отвращение.
Между тем Оливье, как и прежде, обошёл зал и вновь скрылся во внутренних комнатах. Все, даже самые высокопоставленные придворные, расступались перед ним с почтением, хотя он, казалось, испытывал смущение от этого внимания. Через короткое время дверь распахнулась, и в зал вошёл король Людовик.
Квентин, как и все присутствующие, устремил взгляд на короля и невольно вздрогнул, чуть не выронив оружие. В лице французского монарха он узнал торговца шёлком дядюшку Пьера, с которым познакомился накануне. После их встречи в его голове возникали различные предположения о личности этого таинственного человека, но действительность превзошла самые смелые ожидания.
Строгий взгляд Лесли, выражавший недовольство из-за нарушения церемонии, заставил Квентина прийти в себя. Но его изумление достигло предела, когда король, мгновенно выделив его взглядом, направился прямо к нему, игнорируя остальных.
– Итак, юноша, – обратился к нему Людовик, – поговаривают, что ты в первый же день своего пребывания в Турене успел натворить дел. Но я прощаю тебя, поскольку во всем виноват этот глупый старик, возомнивший, что твою шотландскую кровь необходимо подогревать вином с утра. Если мне удастся его найти, я накажу его в назидание всем, кто посмеет развращать мою гвардию… Лесли, – продолжал король, обращаясь к Меченому, – твой родственник – достойный юноша, хотя и несколько горяч. Впрочем, мне по душе такие молодцы, и я ценю заслуги моих верных и храбрых стрелков. Прикажи записать год, день, час и минуту рождения твоего племянника и передай записку Оливье.
Меченый совершил низкий поклон и застыл в неподвижной позе солдата, выражая свою готовность защищать короля и повиноваться его приказам. Квентин, оправившись от потрясения, внимательно рассматривал короля, поражаясь тому, как сильно изменились его манеры и выражение лица после их первой встречи.
В его одежде не произошло существенных изменений. Людовик не придавал значения внешнему лоску, и на нём был простой тёмно-синий охотничий костюм, лишь немного лучше его вчерашнего камзола. На груди висели крупные чётки из чёрного дерева, присланные ему турецким султаном, с утверждением, что они принадлежали коптскому отшельнику с горы Ливан, известному своей святостью. Вместо вчерашней шапки с образком на голове красовалась шляпа, украшенная оловянными изображениями святых. Но глаза его, которые вчера, казалось, выражали только жадность и стремление к наживе, сегодня сверкали гордо и проницательно, как у могущественного и мудрого правителя. Морщины на его лбу, которые вчера казались результатом мелких торговых расчётов, теперь представлялись следами глубоких раздумий о судьбах народов.
Вслед за королём в зал вошли принцессы в сопровождении свиты. Старшая, известная в истории Франции как мадам де Боже, сыграла незначительную роль в этой истории. Она отличалась высоким ростом и привлекательной внешностью, была красноречива и унаследовала острый ум своего отца, который доверял ей и любил её в той мере, в какой это было ему возможно.
Младшая, Жанна, невеста герцога Орлеанского, робко следовала за сестрой. Она была лишена внешних достоинств, которые обычно ценятся и вызывают зависть у женщин. Хрупкая и болезненная на вид, она отличалась худобой, бледностью и сутулостью, а её походка казалась прихрамывающей. Прекрасные зубы, выразительный, нежный и печальный взгляд и густые русые волосы были единственными привлекательными чертами, которые даже самая смелая лесть не смогла бы назвать искуплением её недостатков. Небрежность в одежде и робость в манерах выдавали её болезненное осознание своей непривлекательности и отсутствие попыток исправить то, в чём она была обделена природой.
Король, не питавший любви к младшей дочери, обратился к ней, как только она вошла.
– О, дочь моя, презирающая свет… Куда это ты нарядилась сегодня утром – на охоту или в монастырь? Отвечай же!
– Куда прикажете, государь, – прозвучал тихий ответ принцессы.
– Я знаю, Жанна, ты хочешь убедить нас в своём стремлении покинуть двор и отказаться от мирской суеты. Но неужели ты думаешь, что мы, как старший сын святой церкви, будем лишать Бога дочери? Да убережёт нас святая дева и святой Мартин от отказа от такой жертвы, если бы она была достойна алтаря или если бы это было твоим истинным призванием.
Король, произнеся это, истово перекрестился и замолчал, тихо шепча молитву. Квентину в этот момент показалось, что король похож на хитрого вассала, принижающего ценность вещи, которую желает удержать при себе, оправдываясь перед сюзереном за то, что не предложил её ему. Неужели он лицемерит даже перед небесами? – подумал Дорвард. – Обманывает Бога и святых так же, как обманывает людей, не способных проникнуть в его истинные намерения?
Между тем Людовик продолжал: - Нет, дорогая дочь, кое-кто, включая меня, лучше разбирается в твоих мыслях... Не так ли, герцог? Подойдите, любезный брат, и помогите этой преданной девушке взобраться на коня.
Герцог Орлеанский вздрогнул, услышав эти слова, и поспешил выполнить приказ, но сделал это настолько неуклюже и смущённо, что король не упустил возможности заметить: - Тише, тише, дорогой кузен! Умерьте свой пыл... Смотрите, что вы делаете. К каким нелепостям приводит иногда торопливость влюблённых! Вы едва не перепутали руку Анны с рукой её сестры. Может быть, мне самому подать вам руку Жанны?
Принц поднял глаза и содрогнулся, словно ребёнок, которого заставляют прикоснуться к предмету, вызывающему у него инстинктивное отвращение. Преодолев себя, он взял безвольно опущенную руку принцессы. Глядя на эту молодую пару, стоящую с опущенными глазами, где дрожащая рука жениха едва касалась холодных и влажных пальцев невесты, сложно было определить, кто из них несчастнее: герцог, ощущающий себя навечно связанным с той, к кому испытывает лишь неприязнь, или бедная принцесса, осознающая чувства, которые она вызывает у того, чью любовь она охотно приобрела бы ценой собственной жизни.
- А теперь, господа, в седло! – воскликнул король. – Я лично буду сопровождать мою дочь де Боже, и да благословят Бог и святой Губерт сегодняшнюю охоту!
- Боюсь, что вынужден вас задержать, государь, – сказал граф Дюнуа, вернувшийся к этому времени. Бургундский посол ожидает у ворот, требуя немедленной аудиенции.
- Требует? – переспросил король. Разве ты не передал ему через Оливье, что я не могу принять его сегодня, а завтра – день святого Мартина, который мы, с Божьей помощью, не хотим омрачать мирскими заботами? Послезавтра мы уезжаем в Амбуаз, а по возвращении примем его, как только позволят другие неотложные дела.
- Я всё ему сказал, государь, – ответил Дюнуа, – но он настаивает...
- Чёрт возьми! Что у тебя застряло в горле, друг мой? Неужели слова этого бургундца так трудно проглотить?
- Если бы не мой долг, приказы вашего величества и неприкосновенность посла, я бы заставил его самого проглотить эти слова, государь. Клянусь Орлеанской девой, с большим удовольствием заставил бы его это сделать, чем передавать их вам!
- Удивительно, Дюнуа, что ты, всегда такой вспыльчивый, так строг к подобному недостатку нашего несдержанного и горячего брата Карла Бургундского, – заметил король. Я, право, не обращаю внимания на его наглых послов так же, как башни этого замка – на северо-восточный ветер, принесённый из Фландрии этим нежданным гостем.
- Тогда знайте, государь, – ответил Дюнуа, – граф де Кревкер ждёт у ворот с трубачами и всем своим эскортом. Он заявил, что если ваше величество откажете ему в аудиенции, он будет ждать до полуночи, поскольку его господин приказал ему требовать немедленной встречи с французским королём, и дело его не терпит отлагательств. Он намерен добиться встречи и переговорить с вашим величеством в любое время и в любом месте: будь то по делам, на прогулке или во время молитвы, и что ничто, кроме силы, не заставит его изменить свое решение.
- Он глупец, – спокойно произнёс король. Неужели этот фламандец искренне полагает, что разумному человеку трудно спокойно просидеть двадцать четыре часа в стенах своего замка, когда на нём лежит ответственность за целое государство? Странные люди! Они, кажется, думают, что все устроены как они, и каждый счастлив, только когда сидит в седле... Прикажите убрать и накормить собак, Дюнуа. Вместо охоты у нас сегодня будет совет.
- Государь, – возразил Дюнуа, – вам не удастся так просто отделаться от Кревкера. Он утверждает, что если вы не дадите ему аудиенции, то, по приказу своего господина, он прибьёт перчатку к ограде вашего замка в знак отказа герцога от верности Франции и немедленного объявления войны.
- Вот как! – произнёс Людовик тем же тоном, но его густые брови так нахмурились, что на мгновение почти полностью скрыли чёрные, пронзительные глаза. И это говорит наш давний вассал! Так к нам обращается наш любезный кузен!.. Что ж, Дюнуа, похоже, нам придётся развернуть наше знамя и крикнуть: 'Монжуа Сен-Дени!'
- В добрый час, государь, слава Богу! – воскликнул воинственный Дюнуа.
Королевские стрелки, не в силах скрыть охватившую их радость, задвигались на своих постах, и по залу пронёсся тихий, но отчётливый звон оружия. Король поднял голову и гордо огляделся; в этот момент он выглядел и думал, как его отец, герой.
Но эта кратковременная вспышка уступила место политическим расчётам; в текущих обстоятельствах открытый конфликт с Бургундией был бы крайне опасен для Франции. Английский престол занял воинственный и отважный король Эдуард IV, лично участвовавший более чем в тридцати сражениях. Он был братом герцогини Бургундской и, вероятно, ждал открытого разрыва между Людовиком и своим зятем, чтобы вторгнуться во Францию через всегда открытые ворота Кале.
Одержав множество побед во внутренних войнах, он теперь стремился отвлечь внимание англичан от тяжёлых воспоминаний о междоусобицах с помощью популярной войны с Францией. К этим соображениям примешивались сомнения в лояльности герцога Бретонского и другие важные политические факторы. Поэтому, когда Людовик заговорил после долгого молчания, тон его голоса остался прежним, но смысл его слов изменился.
- Однако да не допустит Господь, – произнёс он, – чтобы мы, как христианнейший король, проливали французскую кровь без крайней необходимости, если есть возможность избежать этого, не запятнав нашу честь. Жизни наших подданных важнее любых оскорблений, нанесённых нашему достоинству каким-то грубым послом, возможно, даже превысившим свои полномочия. Впустите бургундского посла!
- Beati pacifici! – произнёс кардинал де Балю.
- Истинно! И смиренные возвысятся – не так ли, ваше святейшество? – добавил король.
- Аминь, – ответил кардинал. Но почти никто из присутствующих не повторил этого слова. Даже бледное лицо герцога Орлеанского залилось краской стыда, а Меченый не смог скрыть своих чувств: он едва не выронил бердыш, который с глухим стуком задел пол. За эту несдержанность он получил строгий выговор от кардинала и наставление о том, как следует стоять на посту в присутствии государя. Король был, похоже, смущён воцарившимся тяжёлым молчанием.
- Ты о чём-то задумался, Дюнуа, – обратился он к графу, – или ты осуждаешь нас за уступчивость перед этим наглым послом?
- Нет, государь, – ответил Дюнуа, – я не вмешиваюсь в дела, выходящие за рамки моих обязанностей. Я лишь хотел попросить ваше величество об одной милости.
— Дюнуа, о какой милости ты хочешь просить? Ты редко обращаешься с просьбами, и, зная твою преданность, можешь заранее рассчитывать на мою поддержку. В чём дело?
— Государь, я прошу позволения отправиться в Эврё и взять на себя управление тамошним духовенством, — объявил Дюнуа с прямотой, свойственной военному.
Король усмехнулся: — Это занятие, прямо скажем, не совсем соответствует твоим обычным обязанностям.
— Во всяком случае, — парировал граф, — уверен, что я смогу командовать этими попами не хуже, чем их святейшество епископ, или, если угодно, его святейшество кардинал, командует солдатами вашей гвардии.
Король вновь загадочно улыбнулся и тихо произнёс: — Возможно, скоро придёт момент, когда мы вместе с тобой возьмёмся за этих священников… а сейчас придётся потерпеть этого самодовольного епископа. В нынешние времена и он ещё кое-чего стоит… Ах, Дюнуа, этот Рим взвалил и его, и другие тяжкие бремена на наши плечи! Но потерпим, мой друг. Будем продолжать свою игру, пока не добьёмся нужного результата.
В этот момент звуки труб во дворе возвестили о прибытии бургундского посла. Все присутствующие поспешили занять положенные им по рангу места вокруг короля и его дочерей, в строгом соответствии с этикетом.
В зал вошёл граф де Кревкёр, известный своей отвагой. Вопреки традиции, принятой при приёме послов дружественных держав, он был облачён в полные доспехи, лишь голова оставалась непокрытой. На нём были искусно выполненные миланские латы, украшенные причудливыми золотыми узорами. На груди, поверх блестящего панциря, красовался бургундский орден Золотого Руна, в то время один из самых престижных рыцарских знаков отличия. Красивый паж следовал за ним, неся его шлем.
Впереди шёл герольд с верительными грамотами, которые, преклонив колено, он протянул королю. Сам посол остановился посреди зала, словно желая дать возможность присутствующим оценить его статную фигуру, решительный взгляд, горделивую осанку и невозмутимое выражение лица. Остальная свита осталась во дворе и прихожей.
— Подойдите, граф де Кревкёр, — произнёс Людовик, бросив мимолётный взгляд на предложенные ему бумаги. Верительные грамоты нашего кузена не нужны, чтобы приветствовать столь прославленного воина. Я уверен, что вы полностью заслуживаете доверие своего господина. Надеюсь, ваша супруга, в чьих жилах течёт кровь наших предков, пребывает в добром здравии. Если бы вы явились рука об руку с ней, граф, я мог бы предположить, что вы надели свои доспехи, дабы отстаивать её красоту перед всеми влюблёнными рыцарями Франции. Однако сейчас я не понимаю, что означает ваш воинственный вид.
— Государь, — ответил посол, — граф де Кревкёр сожалеет и просит прощения у вашего величества, но я не могу отвечать вам с тем смиренным почтением, которое подобает выражать государю, оказавшему мне свою милость. Филипп де Кревкёр де Корде говорит не от себя лично, его устами говорит его доблестный государь и повелитель, герцог Бургундский.
— Итак, что же герцог Бургундский хочет сообщить нам устами графа де Кревкёра? — спросил Людовик с царственным достоинством. — Не забывайте, что в данный момент Филипп де Кревкёр де Корде говорит с государем своего государя.
Кревкёр поклонился и, гордо выпрямившись, произнёс громким голосом: — Король французский! Великий герцог Бургундский вновь направляет вам письменный перечень обид и притеснений, совершённых на его границах чиновниками и гарнизонами вашего величества. Первый пункт, на который он требует ответа: намерен ли ваше величество удовлетворить его за нанесённые оскорбления?
Король мельком взглянул на бумаги, которые держал перед ним коленопреклонённый герольд, и произнёс: — Этот вопрос давно рассмотрен моим советом. Некоторые из указанных здесь оскорблений были лишь ответом на обиды, нанесённые моим французским подданным. Другие вовсе не имеют доказательств, а третьи уже были отомщены войсками и гарнизонами герцога. Если же найдутся такие, что не подходят ни под одну из этих категорий, то я, как христианский король, не откажусь дать должное удовлетворение моему соседу, хотя все незаконные действия на моей границе были совершены не только без моего ведома, но и вопреки моим строжайшим указаниям.
— Я передам ответ вашего величества моему благородному господину, — ответил посол, — но осмелюсь заметить, что этот ответ ничем не отличается от прежних уклончивых заявлений вашего величества в ответ на справедливые жалобы моего господина. Сомневаюсь, что он удовлетворит моего государя и сможет восстановить мир и согласие между Францией и Бургундией.
— Да будет так, как будет угодно Господу, — произнёс король. — Я даю столь сдержанный и умеренный ответ на дерзкие упрёки, которые позволяет себе твой господин, не из страха перед его оружием, а исключительно из любви к миру. Продолжайте!
— Второе требование, на котором настаивает мой государь, заключается в том, чтобы ваше величество прекратили тайные сношения с его городами Гентом, Льежем и Малином. Он настаивает на немедленном отзыве оттуда ваших тайных агентов, которые сеют смуту среди его добрых фламандских граждан. Также требует, чтобы ваше величество изгнали из своих владений или, ещё лучше, передали для заслуженного наказания в руки их законного государя тех изменников, которые бежали от него, совершив свои вероломные поступки, и нашли убежище в Париже, Орлеане, Type и других французских городах.
— Передай герцогу Бургундскому, — ответил король, — что мне ничего не известно о тайных замыслах, в которых он так дерзко меня обвиняет. Французские подданные действительно поддерживают тесные контакты со славными городами Фландрии, но эти контакты носят исключительно торговый характер, и их прекращение невыгодно ни мне, ни самому герцогу. Многие фламандцы проживают в моём государстве по тем же причинам и пользуются защитой моих законов, но, насколько мне известно, среди них нет ни одного скрывающегося изменника или нарушителя герцогской воли. Вы услышали мой ответ. Продолжайте!
— Как и в первом случае, с прискорбием должен констатировать, государь, — ответил граф де Кревкёр, — что этот ответ недостаточно ясен и прямолинеен, чтобы герцог, мой повелитель, счёл его должным возмещением за ряд интриг – тайных, но от этого не менее реальных, несмотря на то, что ваше величество отказываетесь их признавать. Но я продолжу.
Герцог Бургундский требует далее, чтобы король французский немедленно и под надёжной охраной выдал ему Изабеллу, графиню де Круа, и её родственницу графиню Амелину, из той же семьи. Это требование герцог основывает на том, что графиня Изабелла, находящаяся под его опекой в соответствии с законами страны и её феодальным положением, бежала из Бургундии и нашла тайное покровительство у французского короля, который подстрекает её к неповиновению герцогу, её законному государю и опекуну, тем самым нарушая все законы божеские и человеческие, признанные во всей цивилизованной Европе. Я вновь жду ответа вашего величества.
— Вы поступили мудро, граф де Кревкёр, — с презрением сказал Людовик, — что запросили аудиенцию с утра, поскольку, если вы намерены требовать от меня отчёта за каждого вассала, бежавшего от гнева моего вздорного кузена, герцога, этот перечень может затянуться до заката. Кто осмелится утверждать, что эти дамы находятся на моей земле? И даже если это так, кто осмелится сказать, что я способствовал их побегу или взял их под свою защиту? Где доказательства, что они находятся во Франции и что мне о их убежище известно?
— Государь, — заявил Кревкёр, — вашему величеству известно, что у меня есть доказательства… Был свидетель, который видел этих дам в гостинице под вывеской Лилия”, недалеко от вашего замка. Он видел их в вашем обществе, государь, хотя ваше величество были переодеты в недостойный вашего статуса костюм турского горожанина. В вашем присутствии, государь, этот свидетель получил от дам письма и устные поручения их друзьям во Фландрии. Всё это было передано герцогом Бургундским.
— Где этот свидетель? — осведомился король. — Приведите его сюда. Посмотрим, посмеет ли он повторить свою гнусную ложь в моём присутствии.
— Вы ликуете преждевременно, государь, зная, что свидетеля больше нет в живых. Это был бродячий цыган, Замет Мограбин. Вчера он был казнён людьми вашего начальника полиции… Вероятно, чтобы он не подтвердил здесь то, что сообщил герцогу Бургундскому в присутствии совета и моём – Филиппа Кревкёра де Корде.
— Клянусь святой девой Эмбренской, — воскликнул король, — это обвинение настолько нелепо, и моя совесть настолько чиста, что я скорее готов смеяться, чем гневаться! Мой Прево ежедневно казнит воров и бродяг, и это его прямая обязанность. Неужели слова какого-то вора или бродяги, даже произнесённые в присутствии герцога Бургундского и его мудрого совета, могут запятнать мою королевскую честь? Прошу вас, граф, передайте моему любезному кузену, что если он так ценит общество подобного рода людей, то пусть держит их при себе, ибо в моём распоряжении для них нет ничего, кроме скорой расправы и пары надёжных верёвок.
— Мой господин не нуждается в таких подданных, ваше величество, — ответил граф с непочтительностью, позволив себе тон, который раньше не позволял себе никогда ранее. — Благородный герцог не имеет обыкновения гадать на судьбе своих союзников и соседей, прибегая к колдунам и бродячим цыганам.
— Всякому терпению приходит конец, – прервал его слова король. – Поскольку, по всей видимости, ваша единственная цель – оскорблять меня, я сам направлю кого-нибудь к герцогу Бургундскому для завершения переговоров. Я уверен, что вы превысили предоставленные вам полномочия, каковы бы они ни были.
— Напротив, я только начал их исполнять, – возразил Кревкёр. – Услышьте же, Людовик Валуа, король Франции! Услышьте, вельможи и дворяне, находящиеся здесь! И вы, честные и добрые люди, слушайте! А ты, герольд Туасон д’Ор, повтори за мной слова моего сеньора.
Я, Филипп де Кревкёр де Корде, имперский граф и рыцарь почётного ордена Золотого Руна, именем моего могущественного государя и повелителя Карла, Божьей милостью герцога Бургундии и Лотарингии, Брабанта и Лимбурга, Люксембурга и Гельдерна, графа Фландрии и Артуа, правителя Эно, Голландии, Зеландии, Намюра и Зутфена, маркиза Священной Римской империи, властителя Фрисландии, Салина и Малина, всенародно объявляю тебе, Людовик, король Франции, поскольку ты отказываешься дать удовлетворение за все беззакония, оскорбления и ущерб, совершённые лично тобой или при твоём содействии, с твоего ведома и по твоему подстрекательству, моему государю герцогу и его верным подданным, отныне отказывается от всякого повиновения и подданства твоему престолу, объявляет тебя вероломным лжецом и вызывает на поединок как короля и человека! Вот залог и подтверждение моих слов!
С этими словами граф снял с своей правой руки латную перчатку и бросил её на пол. До последней дерзкой выходки графа в зале царила напряжённая тишина.
Но едва раздался звук удара перчатки об пол и крик туасона Д'Ора,: «Да здравствует Бургундия!», как все вокруг пришли в движение.
Дюнуа, герцог Орлеанский, старый лорд Кроуфорд и еще несколько вельмож, которым позволяло их положение, спорили между собой о том, кому же поднять перчатку. В то же время все остальные кричали: «Убить его! Изрубить его! Посмел оскорбить короля в его замке!».
Но король громко выкрикнул, требуя тишины: — Молчать! Никто не смеет прикасаться ни к этому человеку, ни к брошенной им перчатке!.. А вы, граф... Чем обеспечена ваша безопасность? Уж не считаете ли вы себя неуязвимым, что с такой лёгкостью подвергаете свою жизнь опасности? И ваш герцог, наверное, сделан из особого металла, если он вздумал отстаивать свои мнимые права таким способом!
— Действительно, он создан из более благородного металла, чем все остальные европейские правители, — возразил Кревкёр. — В то время как никто из них не осмеливался дать вам приют… да, вам, король Людовик!, Когда вы, будучи дофином, были изгнаны из Франции, когда вы испытали на себе всю горечь отцовского гнева и власти отца-короля, мой благородный государь принял вас и обласкал, словно брата. И вот как вы воздали ему за его щедрость! Прощайте, ваше величество!
Де Кревкёр направился к выходу, не поклонившись.
— Остановить его! Поднимите перчатку и догоните его! — крикнул король. - Я говорю это не тебе, Дюнуа... Не тебе, лорд Кроуфорд: ты слишком стар, для этого. Не тебе, дорогой кузен, герцог Орлеанский, ты слишком молод... Ваше святейшество... Господин епископ Оксерский, ваш долг, ваша святая обязанность - примирять государей. Поднимите перчатку и попытайтесь образумить графа Кревкёра, укажите ему на тяжесть совершенного им греха, оскорбив великого правителя в его замке и подвергнув бедствиям войны его и соседние государства!
Не осмеливаясь ослушаться прямого приказа, кардинал де Балю поднял перчатку с осторожностью, словно прикасаясь к змее (настолько велико было его отвращение к войне), и поспешно покинул зал, чтобы выполнить просьбу короля. Людовик молча обвёл взглядом присутствующих. В основном здесь находились люди низкого сословия, обязанные своему возвышению при дворе отнюдь не подвигам на поле боя. Бледные и испуганные после произошедшей сцены, они переглядывались в замешательстве. Людовик, с презрением посмотрев на них, произнёс:
— Несмотря на дерзость и самоуверенность графа де Кревкёра, вынужден признать, что герцог Бургундский нашёл в нём отважного и верного слугу. Интересно, где я могу найти такого же преданного посла, чтобы доставить мой ответ?
— Вы несправедливы к французской аристократии, государь, — заметил Дюнуа. — Уверен, что ни один из нас не откажется доставить сообщение герцогу Бургундскому на острие своего меча.
— Вы также оскорбляете шотландских джентльменов, которые служат вам, государь, — добавил престарелый Кроуфорд. - Ни я, ни один из моих подчинённых, достойных своего положения, ни секунды не задумались бы, чтобы преподать урок этому гордому графу за его дерзость. Моя рука ещё достаточно сильна, государь, только соизвольте дать мне свое разрешение.
— Если вам не угодно поручить нам дело, которое принесёт славу нам, правителю и Франции, — продолжал Дюнуа.
— Скажем так, Дюнуа, — ответил король, Я не хочу выпускать на волю вашу смелость, которая погубит вас ради какого-нибудь рыцарского вопроса чести, поставив под угрозу французский престол и всю страну. Разве вам не известно, что сейчас бесценен каждый час мира, дабы залечить раны нашей страны? Но каждый из вас готов броситься в бой из-за выдумок бродячего цыгана или бежавшей красавицы, которая, быть может, стоит немногим больше его... Но вот и кардинал... Надеюсь, он принёс мирные вести... Что же, ваше святейшество, вы смогли урезонить гордого графа?
— Государь, — сказал де Балю, — вы поставили передо мной непростую задачу. Я объяснил этому гордому графу, какое оскорбление он нанёс вам своим дерзким упрёком, сорвавшим аудиенцию. Я пояснил ему, что его повелитель ни в коем случае не мог уполномочить его на подобный наглый поступок, вызванный лишь его необузданным характером, и объявил ему, что подобное поведение передаёт его в руки вашего величества, и теперь в вашей власти наказать его по своему усмотрению.
— Вы поступили правильно, — одобрил король. — Что же он вам ответил?
— В тот момент, когда я приблизился к нему, граф уже заносил ногу в стремя, дабы сесть в седло, — продолжал кардинал. — Он повернул ко мне голову, выслушал изложенное мною, не меняя своей позы, а затем ответил: «Если бы я был в пятидесяти лье отсюда и мне сказали, что король Франции оскорбил моего государя, я бы незамедлительно вскочил на коня и поспешил сюда, чтобы облегчить свою душу ответом, который я ему только что дал.
— Я же говорил вам, что у герцога Бургундского, в лице графа Филиппа де Кревкера, есть самый достойный и преданный слуга, — произнес король, обращаясь ко всем присутствующим. — И все-таки вам удалось уговорить его подождать?
— Только на двадцать четыре часа, государь, чтобы он забрал свой вызов, — ответил кардинал. — Он остановился в гостинице «Лилия».
— Позаботьтесь о достойном приёме за мой счёт, — распорядился король.
— В его слуге заключена настоящая драгоценность! — подумал король. — Неужели всего лишь двадцать четыре часа? Однако за двадцать четыре часа, проведённых с разумом, можно достичь большего, чем за целый год, прожитый в беспечности. Но о чем я сейчас думаю!?..
Пора на охоту! В лес, господа! Хватайте копья, потому что мой Аллегр обнаружил кабана, который заставит нас потрудиться. Дюнуа, дай-ка мне своё копьё, а ты возьми моё. Оно немного тяжеловато, но ты никогда не жаловался на тяжесть копья. Садитесь на коней, господа!
Продолжение следует...