141. Вампиры
Слухи разлетались по училищу феноменально быстро, с парадоксальной скоростью, быстрее света. Драгоценное командование еще только собирается провести срочное построение 100% личного состава для оглашения какой-нибудь архиважной новости, а курсанты уже равнодушно дожевывают последние подробности давно устаревшей информации, потеряв к ней остатки интереса.
Но, не в этот раз. Информация была, действительно, стоящая. Курсантские массы гудели от восторга и нетерпения. Еще бы! У всех и у каждого появлялся реальный шанс получить абсолютно гарантированную возможность сходить в увольнение в город без опасения быть записанным или задержанным комендантским патрулем. Ибо в данных условиях, используя устную договоренность с руководством гарнизона, мы становились «неприкасаемыми» для всех патрулей и прочей комендантской нечисти. А все потому, что на субботу был запланирован приезд вампиров!
Нет конечно, не граф Дракула собственной персоной с многочисленной свитой вурдалаков соблаговалил продегустировать молодой кровушки курсантов Красной армии, нет. В училище приезжал передвижной филиал станции забора человеческой крови из окружного госпиталя.
Крови в госпиталях всегда не хватает. Советский Союз – страна активно воюющая. Корея, Вьетнам, Египет, Афганистан и еще масса мелких и тайных войн. Поэтому кровь нужна всегда, разной группы и резуса. Чем больше, тем лучше. А так как кровь стоит денег и не малых, то самое оптимальное – сливать ее у солдат и курсантов абсолютно бесплатно, за вторую тарелку пшенки на обед в качестве «усиленного питания», и за возможность прогуляться в город по праву внеочередного увольнения. О деньгах речи вообще не заходило, никогда.
Откуда и по каким причинам к славным работникам передвижной станции забора крови прижилось зловещее прозвище «вампиры» узнаете чуть позже. А пока…
Дежурный офицер по штабу училища еще не успел положить трубку телефона после приема срочной телефонограммы, торопливо записывая в журнал дату и время прибытия в альма-матер бригады «кровопивцев», как известие об этом по каналам «курсантской почты» мгновенно разнеслось по всем подразделениям, включая самые занюханные и богом забытые.
Пока генерал раздавал указания замполиту полковнику Боргударову, а тот натужно скрипел мозгами, обдумывая завлекающие меры по обеспечению активной явки добровольцев на процедуру кровопускания, в умах у нетерпеливых ловеласов в курсантских погонах составлялись дерзновенные и головокружительные планы на предстоящие честно заработанные увольнения.
Главный политрабочий училища подумал-подумал и переложил нелегкую заботу по агитации личного состава на командиров батальонов и политический бомонд училища.
Получив грозный рык «обеспечить 100% явку», Пиночет принялся вспоминать правильные и вдохновенные слова, способные всколыхнуть курсантские массы.
Пока агитаторы и пропагандисты инструктировали комсомольский актив ротного и взводного уровня, чтобы придать реальный вес возвышенным патриотическим словам, движимый благородным порывом, комбат Серов решил личным примером открыть ответственное мероприятие сдать свою дозу полковничьей крови. Первым! Сколько нужно! 400 грамм?! Легко!
Настроившись на подвиг, полковник Серов зашел в расположение 4-й роты, чтобы поделиться ценной информацией о визите бригады кровосборцев и своими героическими планами на личное участие в данной процедуре. Но сильно удивился, едва переступив порог казармы.: на тумбочке дневального его ждал красиво оформленный список поголовного состава роты, горячо желающего выполнить свой военный и гражданский долг по сдаче крови.
Пиночет был озадачен: 100% добровольцев – это чудесно, но по тексту телефонограммы надлежало строго отсеять из числа желающих «обровольно отдаться кровососам» всех переболевших «желтухой» и прочей гадостью.
Т.к. признание о наличии подобных диагнозов лишало гарантированной возможности погулять за периметром колючей проволоки и понежиться в жарких объятиях любимой, то желающих настучать на самого себя,любимого,почему-то не находилось.
Комбат не любил думать. Он предпочитал действовать. Пусть неправильно, но зато – быстро. Главное, мгновенно отреагировать и безотлагательно начать что-то выполнять. Потом поправят, если что не так. Полковник Серов махнул рукой.
– Хрен с ними, пусть докторишки сами разбираются и отсортировывают по мере пригодности и надобности.
Командир роты Володя Нахрен восторженно поддержал комбата, подобострастно ломая спину в пояснице.
– Это гениально! Не знали и все тут! Чай, не медики! Наше дело – массовость обеспечить, а остальное нам не ведомо. Здравая идея, товарищ полковник! Впрочем, как и любое Ваше бесценное указание!
Всю неделю только и было разговоров, что о предстоящей процедуре кровопускания. Тех, кто уже имел смутное счастье быть донором, фактически не было по причине безусой юности курсантов. Но казаться опытным всезнайкой хотелось многим.
Тут и там находились «зубры», снисходительно поглядывающие на окружающий мир. Их обступали взволнованные товарищи и требовали поделиться секретами и личными знаниями в данной области медицины.
Разговоры на тему донорства случались регулярно и повсеместно. Обычно выступал один «бывалый», а вокруг собиралась толпа любопытных курсантов, не теряющих надежду собраться с духом и все же заработать своей кровью возможность сходить в долгожданное увольнение.
– Слушай сюда! Это не больно. Ложишься на специальный стол, если не уверен в себе и боишься сдавать кровь, сидя в кресле. Тебе накладывают жгут на руку, протирают место спиртом. Работаешь пальчиками, вены вспухают. Потом иголочкой «чик» и снимают жгут. Все, кровь потекла в систему. Прямо в 3-х литровую банку.
– А много сливают?
– Нет. Литр, полтора. Иногда два, не больше!
– Охренеть! А что останется?!
– Не ссы, шучу! Грамм 400, не больше. Иначе сознанию каюк и носом в пол. Ноги протянешь! Самому надо будет вливание делать.
– А если вены тонкие?! Не видно их, глубоко расположены.
– Говно вопрос, жгут на шею. Из носа кровь нацедят прямо в тазик. Правда, потом ее фильтровать надо от соплей там и все такое… Такая кровь только на плазму идет или на конфеты в аптеку. Про «Гематоген» слышал? Вот, это оно самое. Есть еще вариант из члена. Когда в туалет пойдешь, посмотри, какие на нем вены образцовые. Игла легко заходит, точно говорю! Только сначала надо подрачить, чтобы вены надулись. Будешь хорошо себя вести, журнал заграничный с голыми сиськами дадут полистать. «Playboy», «Penthouse» или еще чего.
Удивленная толпа охала и ахала. Все с жадностью внимали словам «опытных» товарищей, которые авторитетно мотали лапшу на уши доверчивым ребятам. Хотя со стороны было хорошо видно, что сами «бывалые» за напускной храбростью и юмором пытаются скрыть мандраж. Могу поспорить, что в ночь с пятницы на субботу спокойно спали очень немногие.
Наступил «момент истины». Субботним утром на территорию училища заехал грязный потрепанный автобус «ПАЗ» и остановился у клуба. Из него вышли угрюмые и суровые люди с металлическими контейнерами в руках. В основной массе, это были крепкие мужчины с хорошо развитой мускулатурой. Настоящие мясники! Потом я понял – отчего они такие крепкие и накачанные.
Пункт приема крови развернули в спортивном зале училищного клуба, разделив его на две части. В одной части разложили гимнастические маты. Разложили плотно, один к одному. Напротив запасного выхода образовалось огромное пространство, застеленное импровизированным кожаным ковром.
«Для чего это?» – думалось мне, наивному.
Во второй части спортивного зала, напротив парадной двери, в шахматном порядке и на некотором удалении друг от друга установили порядка двадцати обыкновенных учебных столов.
В холле у запасного выхода поставили огромные армейские термосы с горячим чаем. Борцовский зал отвели под склад для крови.
По автоматизму и отработанной сноровке, с которой работали кряжистые и молчаливые медики, было заметно, что свою работу они знают очень хорошо. Все их действия лишены эмоциональной составляющей.
В спортивном зале постепенно вырисовывались очертания конвейера для слива и заготовки человеческой крови. Действительно, пропустить через свои руки почти две тысячи человек (именно такое количество «добровольцев» ограничил своим волевым решением начальник училища), согласитесь, совсем непросто.
Пока два батальона курсантов выстраивались в цепочку, вместе с живой очередью, я быстро продвигался ко входу в зал и оказался чуть ли не в первых рядах.
На входе в зал я увидел: облачившись в халаты и маски, приезжие медики оценивающе оглядывали огромную человеческую массу, которая выстроилась, как на бойню. Их не пугал объем в две тысячи душ, извините – тел. Из нас не отсеяли никого по медицинским показаниям. Даже ничего не спросили. Загребли всех, включая переболевших гепатитом, краснухой и прочей заразой. Все подойдут, все сгодятся! Главное – объем! План. Литры. Килограммы.
Бригада кровосборцев даже не потрудилась надеть чистые халаты и маски. Их внешний вид был ужасен. Некогда белые, медицинские халаты выглядели камуфлированными, где в качестве раскраски проступали бурые и пожелтевшие пятна крови. Относительно свежие и очень старые. Маски в виде ниспадающих до пояса балахонов скрывали лица этих людей.
В узкую прорезь маски виднелись равнодушные и потухшие от хронической усталости глаза. Рукава на халатах были закатаны по локоть, перчатки отсутствовали. Оголенные волосатые руки добавляли сходства с суровыми и безжалостными мясниками.
Далее началось действо, которое укрепило в мысли, что в тот момент мы были для них, как обезличенный скот, расходный материал и не более того.
Начали! Потоптавшись на пороге конвейера, Пиночет и другие отцы-командиры почему-то передумали участвовать в благородном деле по сдаче крови. Ну и ладно, мы быстрее проскочим. Я попал во вторую половину первой сотни. Очередь двигалась очень быстро.
– Быстрей! Быстрей, не мешкать!
Когда подошла моя очередь открыть дверь и войти внутрь спортзала, то я увидел следующую картину. На столах, расставленных в шахматном порядке, лежали курсанты с закатанными по локоть гимнастерками. Кто-то работал кулаком и его рука была перетянута жгутом. У кого-то из вены торчала игла системы сбора крови и густая кровушка медленно стекала в банку. Кому-то уже перевязывали руку куском бинта. Кому-то совали под нос ватку с нашатырем. Медработников было гораздо меньше, чем столов с лежащими на них ребятами. Словно рабочие-многостаночники, сборщики крови носились между несколькими столами, одновременно обслуживая всех сразу и в порядке очереди.
– Чего встал?! Проходи и ложись на свободный стол!
Я огляделся, свободных столов не было. На ближайшем столе лежал бледный курсант Копыто. Кровь у него уже взяли, но Витя был без сознания. Его остекленевшие глаза закатились, а правая рука с торчащей иголкой безвольно свисала со столешницы.
Кстати, норма сдачи была для всех одинакова – 400 грамм. И для двухметровых громил под сотню кг и для худосочных ребят с бараньим весом и 165 см ростом. Неважно, отдай 400 г – и никаких возражений.
На дворе была уральская зима, в организме – слабость и авитаминоз на фоне однообразной пищи. А так же нервозность при виде кровавой процедуры. Поэтому обмороки среди «доноров» случались сплошь и рядом.
Подбежавший «вампир» обслужил Копыто, перевязал ему руку бинтом, оторвал клок ваты, макнул ее в нашатырь и сунул Виктору под нос. Затем равнодушно кивнул ассистентам. Двое крепких ребят в масках и с накачанными руками профессионально подхватили Витькину тушку со стола и быстренько оттащили на гимнастические маты, уложенные на второй половине зала. На матах лежало уже человек 30. Ребята постепенно приходили в себя и через запасной выход самостоятельно отползали в холл клуба. Там их встречали более крепкие ребята с кружками горячего чая. После сбора крови интерес к донору и к его самочувствию со стороны медиков больше не возникал. Уполз из зала – молодец. Валяешься на мате?! Значит уползешь чуть позже.
Конвейер работал планомерно и споро, не оставляя место милосердию и индивидуальному подходу к донорам. Не до них. Главное – набрать крови. Организм молодой, не помрут. Даже полезно. Наверное?! Кто-то где-то говорил. Не помню!
Лег на освободившийся после Витьки Копыто стол и попытался расслабиться, старательно гоня прочь набежавшее волнение. Подбежал лекарь, рывком стянул жгутом мою правую руку, больно защемив кожу.
– Больно, перетяните!
– Некогда, потерпишь! Работай кулаком!
«Вампир» убежал к следующему столу. Не скажу точно, но возможно, что иголку в мою вену втыкал уже другой человек. Под маской не видно. Возможно, что в бригаде существовало распределение труда. Поставив систему, подсоединенную к банке с градировочной сеткой, медик снял жгут и убежал к следующему.
Глядя, как густая кровь прошла отметку в банке за 400 мл и уверенно двинулась дальше, я начал проявлять некоторое беспокойство, привлекая вниманеи медиков. Наконец меня услышали. Подбежали. Убрали иглу. И перевязав руку, сунули в ладонь ватку с нашатырем.
– Сам уйдешь?
– Да.
– Иди, не задерживай. Следующий!
Стараясь не делать резких движений, осторожно слез со стола и минуя многочисленную группу курсантов на матах, двинулся к выходу. Последнее, что я увидел в «лаборатории», был обморок курсанта Полимонова прямо на входе в зал. Полимоша отрубился еще до момента начала сдачи крови. Он вообще вида крови не переносил.
Нисколько не удивившиеся «вампиры», быстренько втащили бездыханное тело Полимона на стол и спокойно воткнули в вену иглу. Я вышел за дверь. В холле мне предложили кружку чая.
Медленно, стараясь не обжечься, я пил несладкий чай и думал о происходящем. Рядом со мной сидели осунувшиеся и побледневшие ребята. Никто не балагурил и не зубоскалил. Настроение было поганое. Всех угнетало увиденное. Происходящее за дверьми спортзала никак не укладывалось в миф о доброте и гуманности «людей в белых халатах».
Все понимаю, кровь нужна, катастрофически нужна. Армия несет потери в Афганистане, много раненых. Патриотизм и гражданский долг призывают и требуют. Все ясно. Но, почему, так?! Почему, как на бойне?! Даже у потерявшего сознание Полимона?! Почему, как на страшном и кровавом конвейере?! С равнодушным цинизмом?! Ведь в следующий раз, хрен, кто купится на ваши увольнения! Да, кровь надо собирать. Но не так! Ни как мясники и вампиры!
Поздно вечером перегруженный «ПАЗик» с просевшими рессорами выполз за территорию училища. На грязном борту виднелась свежая надпись, сделанная явно наспех дрожащим пальцем «ВАМПИРЫ!»
Эту надпись сделал не я, но солидарен с ней полностью.
Многие из ребят пересмотрели свои взгляды на окружающий мир. Мы повзрослели. Большая часть курсантов, получив право на внеочередное увольнение в город, посреди дня разобрали койки и просто легли спать. А маленький желтый листочек с синей гербовой печатью «увольнительная записка», остался лежать на прикроватной тумбочке.
142. Госпитальная тюрьма
В гарнизонном карауле был весьма необычный пост: военный окружной госпиталь. Не весь госпиталь, естественно, а две камеры в темном подвале с металлическими решетками вместо дверей и микроскопическими окошками под самым потолком, через которые дневной свет фактически не проникал в тесные помещения.
В камерах содержались военнослужащие, отбывающие срок заключения в дисциплинарном батальоне, которые нуждались в серьезном лечении или операциях. Вторая категория «пациентов» – «умники», которые, находясь под следствием за уголовные преступления, по мере сил и возможностей, а также при наличии аппетита, периодически глотали ложки, вилки, ключи, монеты и прочие «заведомо-неперевариемые» мелкие металлические предметы. Или время от времени, добровольно резали себя бритвами, бились головами об стены, ломали себе руки и выворачивали пальцы. Столь оригинальная публика справедливо полагала, что лежать на больничной коечке, пусть даже, в темном подвале, гораздо предпочтительней, нежели сидеть в одиночной камере гарнизонной гауптвахты, коротая время между допросами дотошного следователя в ожидании судебного приговора.
Класть эту «замечательную» клиентуру в палаты для нормальных военнослужащих никто из командования округа желанием не горел, посему для них отвели относительно уютное помещение в глубоком подвале госпиталя: с глаз долой из сердца вон. И замки покрепче.
Дабы «деликатная публика» не подалась в бега или не натворила еще чего похуже, выставили вооруженный пост. А на лечебные процедурки и планомерный осмотр доктора «ненадежные больные» могут и под конвоем прогуляться, не так ли?!
Законное право гражданина СССР на медицинское обеспечения никто не отнимал. Все условия содержания и права человека в «гостеприимных камерах» уральского госпиталя соблюдались гораздо трепотней, нежели в хваленой американской тюрьме на базе Гуантанамо. К бабке не ходи, можно не проверять и не сравнивать.
Данный пост для караула был удобен и неудобен одновременно. На него заступали по два курсанта на 4 часа, чтобы осуществить вывод больных и страждущих на прописанные медицинские процедуры и в тоже время обеспечить надежную охрану достаточно серьезной публике, от которой можно было ожидать чего угодно.
Здесь были и дезертиры: кто бежал с оружием и убийцы, ожидающие решения суда, с последующей отправкой в обычные тюрьмы или лагеря строгого режима.
По тяжести совершенных преступлений и возможной опасности для общества, «сидельцы» были отсортированы на две камеры: № 1 «полный *здец» и № 2 – «не очень полный, но тоже *здец». Поэтому открывание дверей камеры и вывод «пациента» осуществлялся со всеми мерами предосторожности: оружие заряжено, металл в голосе, второй часовой страхует первого и все такое… Все медицинские процедуры и каждое открытие камер осуществлялось с обязательным уведомлением начальника караула по телефону.
А вот по коридорам госпиталя «пациента» следовало вести с разряженным оружием (дурной приказ коменданта, далее отдельная история), магазин с патронами отстыковывался от автомата и убирался в подсумок. Разрешалось только примкнуть штык-нож. Короче, грозный автомат Калашникова превращался в первобытное копье, с которым надо было сопровождать опасного преступника, при этом исключая возможность его побега. Идиотизм, а куда деваться?!
Как-то на госпитальный пост были попарно назначены четверо ребят из 45-го отделения: курсанты Лелик Пономарев и Саня Симонов, а также курсанты Витя Копыто и Костя Остриков.
К слову сказать, Остриков впоследствии оставил военную службу и стал священником, настоятелем православного храма. Не могу однозначно утверждать, что именно по итогам данного караула Костя укрепился в мысли сменить мундир на рясу, но то, что Остриков в полной мере и во всех красках осознал бренность своего существования в рамках сурового мира и крепко задумался о смысле жизни, как таковой – это точно.
Итак. Мы с Леликом заступали во вторую смену и пока обживались в караульном помещении, Витя Копыто и Костя Остриков в сопровождении разводящего сержанта Валеры Гнедовского, взгромоздившись в кузов армейского ЗИЛ-131 цвета хаки, уехали в окружной госпиталь принимать пост и больных-арестованных.
Через положенное время ребята отзвонились начальнику караула лейтенанту Зайчику и отчитались, что процесс приема-передачи прошел благополучно.
– Пост принят! Арестанты в наличии, согласно списка. В соответствии с планом процедур, часовой Остриков отведет «пациента Михайлова из камеры № 1» на вечерний укол антибиотика. В помещении с камерами и на связи остается курсант Копыто.
Стандартный доклад, ничего особенного. Для ребят на посту потянулось тягучее и монотонное время служебной рутины.
В положенное время спустя 4-ре часа, мы с Леликом Пономаревым и сержантом Гнедовским на громыхающем ЗИЛе потащились на пересменку по ночным улицам уральского городка. На улицах ни души. Уомившись от дневной суеты, город спит. А мы не спим. Мы охраняем покой и спокойствие мирных граждан.
Обиженно хрюкнув и изрыгнув облако сизого дыма, ЗИЛ-131остановился во дворе лечебного учреждения. Спустившись в подвал старинного особняка, где располагался госпиталь, сержант постучал в неказистую металлическую дверь с зарешеченным окошком.
Скрипнули несмазанные петли и в маленькой форточке показалась заспанная физиономия Вити Копыто. Мельком окинув смену осоловевшим взглядом, откровенно зевающий Витя открыл тяжелую дверь, впуская нас внутрь тесного помещения.
В комнате охраны стоял древний стол, две табуретки и вешалка для шинелей, а на стене висел огромный «корабельный» телефон с убогим диском-номеронабирателем. Напротив стола были расположены зарешеченные двери в две камеры, сквозь которые хорошо просматривались обычные армейские кровати со спящими «невольниками».
Что ни говори, а решетки вместо дверей – удобно и достаточно функционально. Можно не заходить внутрь камер, все и так хорошо видно. Но и вплотную к дверям лучше не приближаться, «кто его знает» чего от этих «душевных» ребят ожидать?! Придушат между делом, а потом скажут, что так и было.
Протирая кулаками, покрасневшие от рваного сна глаза и зевая, Костик Остриков оптимистично пробормотал.
– Не пост, а малина, парни! Входную дверь закрыл и сопи себе все 4 часа до следующей пересменки. Днем, правда, придется побегать: на столе расписание с процедурами валяется. А так, в принципе, терпимо.
Витя Копыто и Костя Остриков натягивали шинели, а мы с Леликом – раздевались, попутно прикидывая, как бы поудобней устроиться на жестких табуретах, чтобы, не мешкая, немного вздремнуть. Тем временем сержант Гнедовский вплотную приблизился к решеткам и сосредоточенно вглядываясь в тела, лежащие на койках в камерах, задумчиво обронил.
– Не понял?! Коек в двух камерах – 16. По списку – 14 арестантов, а три койки свободные! Как так? Может, я идиот?! Не спорю, сей факт документально не доказан, но одного явно не хватает.
Витя Копыто скорчил умильную гримасу и комично-звонко хлопнул ладонью по лбу.
– Блин, вот ведь голова дырявая, чуть не забыл! Не волнуйтесь парни, я одного «сидельца» из 2-й камеры отпустил на пару часов в город. Типа, вроде увольнения... Короче, скоро придет.
143. Нервные клетки не восстанавливаются
Нам с Леликом спать как-то сразу расхотелось, причем, радикально и однозначно. У сержанта Гнедовского вытянулась физиономия и округлились глаза. А курсанта Острикова встряхнуло так, как будто в него попал разряд молнии. Костик тяжело рухнул на ближайшую табуретку. Он крепко вцепился в автомат, уперев его в пол, на манер подпорки, чтобы не упасть. Остриков уставился на Витю Копыто с немым вопросом.
Не переставая сладко позевывать, Витя не выказывал даже признака беспокойства.
– Представляете, один пацан оказался местным. У него тут жена недалеко живет. Буквально, пара кварталов. Уж очень просился к жене на свиданку сбегать, за сиську давно не держался. Два пузыря «беленькой» обещал! Ну, я и отпустил. Не зверье же, чай, какое?! Кстати, должен был уже вернуться. Чего-то задерживается.
Выпустив автомат, Костик в отчаянии закрыл лицо ладонями и жалобно простонал, с трудом озвучивая простые слова.
– Когда… ты… успел…?!
– А когда ты выводил арестанта из 1-й камеры на уколы. Тебе не стал говорить, чтобы сюрпризом так, раз – и два фуфырика водочки. Между делом так, из ниоткуда, практически! Правда, здорово?!
Сержант скрипнул зубами и глядя в глаза довольного жизнью курсанта Копыто, с обреченной пустотой в голосе тихо спросил:
– Витя, ты что, мудак?!
Курсант Копыто надул губы и театрально заломил руки, кривляясь в образе «а-ля-Гамлет».
– Я так понимаю, вы водку пить не будете! Да?! Пить или не пить?! Вот в чем вопрос!
Валера Гнедовский уперся немигающим взглядом в глаза Копыто и уже с нарастающим раздражением в голосе повторил.
– Витя, ты что, мудак?!
– Почему это – мудак?! На дворе «сухой закон» и прочая горбачевская херня, а тут два пузыря… на халяву… понимать надо!
Гнедовский с кулаками ринулся на курсанта Копыто и заорал во все луженое сержантское горло.
– Придурок! Ты что натворил, идиота кусок?! Я же сейчас должен по команде доложить о побеге заключенного! И тебя сдать, как соучастника! Кретин е**нутый! Ты же всех нас подставил и себя, в первую очередь, долбо*бина! Ты же в тюрьму сейчас пойдешь, дибилина мудоковатая… Нет, не пойдешь, а побежишь! И Костю за собой потащишь! Его, возможно, и оправдают, в конце концов, но из училища, точно, выгонят! А нервов потреплют, мама не горюй! Тварь! О чем ты вообще думал в этот момент?! Ты вообще когда-нибудь думаешь?!
От Валеркиного крика начали просыпаться арестанты и попытались вякнуть: «Дайте поспать, ночь на дворе».
Сержант рассвирепел еще больше и пообещал незамедлительно перевести всех «откосистов-шланголоидов» в разряд законченных инвалидов, если они немедленно не заткнутся.
Посчитав за благо не испытывать на себе гнев и сокрушительную силу сержанта КМСа по классической борьбе, арестанты затихли, а перепуганный Витя Копыто наконец-то начал осознавать «текущий момент».
– Я…. я же как лучше хотел! Для всех же старался…
Всегда спокойный и уравновешенный сержант в праведном гневе был просто ужасен. В таком состоянии его никогда не видели.
– Старался?! Ах, ты оказывается, ста-рал-ся! Чего ты старался?! Себя в тюрягу посадить? Не ссы, у тебя получилось, с гарантией! И Костика рядом, чтобы сидеть было не скучно, да?! А ты Костю спросил? Согласен ли он за два пузыря тебе компанию на «зоне» составить? Ни хрена! Ты его просто и тупо подставил! И нас всех сейчас подставляешь, говнюк! Ну, Витя… все, хана тебе! На этот раз ты превзошел самого себя!
Витю мелко затрясло, его глазки забегали и он начал лепетать.
– Ребята, я не подумал ведь… Он так жалобно просился… жена, стояк и все такое… Ну, нельзя же так обманывать, правда?! Он придет. Точно придет. Давайте еще подождем, а?!
– Витя, для того чтобы из тюремных застенок на свободу слинять, тебе еще и не такое наплетут, идиот! Развешивай уши шире, чтобы в них ссать удобней было! И твоя цена оказалась – всего-то две паршивые бутылки водки! Дешевка! Ты хоть адрес у него спросил?! Так, между делом, хотя бы для приличия! Где его сейчас искать? Где? Два квартала… в какую сторону?
– Нет, не спросил! Ребята, давайте ждать! А?! Он обязательно вернется…
– Витя, сколько ждать? Сколько нам ждать, ты скажи?! Мы должны в караулку позвонить о приеме-сдаче. Не можем мы тут до утра тупо сидеть и ждать! Понимаешь?!
Витя поник головой и почти заплакал от осознания того, что его могли банально обмануть. В наступившей тишине зазвонил телефон. Не иначе, начкар лейтенант Зайчик, не дождавшись своевременного доклада с поста, проявляет беспокойство о судьбе удаленного поста.
Услышав противный перезвон армейского телефона, курсант Копыто заметно вздрогнул, но собрал волю в кулак и решительно выдал.
– Парни, я все понял. Выхода нет! Я виноват! Один! Костик не при чем, все возьму на себя!
Обреченно вздохнув, Витя медленно потянулся к телефону, но сержант внезапно перехватил его руку. Сняв громоздкую трубку с допотопного аппарата, Гнедовский уравновешенно-размеренным голосом доложил о приемо-сдаче поста без замечаний, мотивируя задержку в докладе светофорами, которые как сговорившись, переключились в режим «красной улицы», поэтому ЗИЛ добирался до госпиталя непростительно долго.
Дав отбой и ловя на себе несказанно удивленные взгляды, Валера пристально посмотрел в глаза каждому из нас и тихо произнес.
– Парни, у меня такое предложение. Сейчас мы делаем вид, что ничего не произошло. Санька и Лелик заступают на пост. Если приедет любая проверка и обнаружится «недостача», вы дружно «включите дурака» и скажете, что камеры не открывали и по головам никого не проверяли. Это нарушение Устава, но не смертельное. Ну, а Витенька тогда и возьмет всю вину на себя, старательно отмазывая Костю Острикова. Предупреждаю, при таком раскладе достанется всем нам и очень даже не по-детски! Возможно, что отсидка на гауптвахте будет наименьшим из возможных наказаний. С Витей уже все понятно, он без вариантов идет под следствие! Я лишаюсь лычек сержанта и рискую отчислением из училища. Вас буду отмазывать до последнего, что вы не в курсах. Мол, считал арестантов я и при дежурном освещении мог просчитаться на одно тело. Условие всем «мертво» стоять на своем! Я не я, знать ничего не знаю! Так мы выиграем еще 4-ре часа! Потом опять заступят Витя и Костя и до начала утренних процедур и завтрака арестантов есть еще где-то 4-часа. Итого в сухом остатке, если «Казанова» доверчивого и наивного дурака Копыто все же не обманул, а сейчас «савраской» носится по всему городу в творческом поиске, терзаемый проблемой… где бы посреди ночи взять две бутылки водки, чтобы рассчитаться с любезным Витенькой… в чем я оо-очень глубоко сомневаюсь, то у нас в активе появляется уже почти 8 часов! Согласитесь, это уже что-то?! Ну, а потом, Витя… ничего не остается – чистосердечное признание и в долгий путь на долгие года! Не дай Бог, конечно! Этот безнадежный план может осуществиться лишь при единогласном участии всех нас. Если кто-то не согласен, тогда по приезду в караулку, Витя сразу идет сдаваться. Добровольное признание… вроде как бы смягчает вину… Парни, кто за то, чтобы дать Вите фору в 8 часов? Вдруг «беглеца» совесть замучает или он одумается и действительно вернется?! А?!
Честно говоря, вылетать из училища, а тем более, оказаться под следствием с перспективой испытать на себе все «прелести» дисциплинарного батальона никому не хотелось. Но Витьку откровенно жаль. До него стало доходить, что именно он натворил. Парня колотила мелкая дрожь.
Валера Гнедовский первым поднял полусогнутую в локте руку вверх и тихо спросил.
– Кто «за»?
Особо не медля, все подняли руки. Витю Копыто надо было спасать. Он, конечно, дурачина редкостный, что в очередной раз подтвердилось, но мы «своих парней» в «биде» не бросаем! Попробуем оттянуть резинку на трусах на 8 часов… а там как получится. Вдруг?..
Растроганный Витя чуть не плакал. Он понимал, чем мы все рискуем, и монотонно твердил, как заклинание, уговаривая нас и себя в первую очередь.
– Он скоро вернется! Он скоро вернется, он обещал… два часа…
Ребята уехали, рычание армейского ЗИЛа затихло в ночной тиши. Мы с Леликом молча сидели на жестких табуретках и старались не смотреть друг другу в глаза. На душе скребли кошки. Было очень тревожно.
Все было предельно ясно и понятно: наше алиби настолько хлипкое, а возможные отговорки «шиты белыми нитками». Любой толковый следак расщелкает и разложит нас в два счета.
К тому же достаточно было драгоценному Витеньке на следующей пересменке удивленно выпучить глаза и поднять тревогу, как главными подозреваемыми в побеге «арестанта» автоматически становимся мы с Леликом. Это же как дважды два! Но Витя Копыто не такая же сука, чтобы нас подставить?! Хотя… в столь гнилой ситуации, когда на кону стоит реальный срок заключения… кто его знает?!
В таких невеселых мыслях потянулись бесконечные 4 часа. Спать совсем не хотелось. Нервы натянулись до предела, а ладони и ХБшка на спине предательски намокли. В воздухе физически ощущалось «электричество» нервозности. Хотелось вскочить с табуретки и энергично побегать по комнате охраны от стенки к стенке… а возможно, что и по потолку! Но места в помещении было непростительно мало и мы сидели неподвижно, как статуи, с мраморными лицами.
Неожиданно по ушам ударил противный звонок телефона. Я инстинктивно вздрогнул, а Лелик взял трубку.
– Часовой 7-го поста, курсан… Ну чего тебе надо, придурок?! Нет! Никого! Не пришел! Нет! Ладно, позванивай время от времени. Да, понимаю, что очко противно пульсирует. Все, не трахай мне мозг, итак противно на душе! Отбой!
Я понял, что звонил Витя, переживающий об «арестанте». Он, наконец, доехал до караулки и сдав оружие в «пирамиду», сразу же повис на телефоне.
А дальше началось нечто: телефон звонил практически каждую минуту! Изнемогающий Витя, накручивая самого себя и нас всех, беспрестанно вращая диск телефона, не успев положить трубку на рычаг после предыдущего звонка.
– Ничего?!
– Ничего!
– Никого?!
– Никого!
– Ничего?!
– За**ал, понял?! От того, что ты звонишь каждую секунду, ничего не изменится! Звони хотя бы с 5-минутными паузами! Понял?!
– Понял! Ничего?!
– Ничего?!
– Ничего!
– Никого?!
– Никого!
– Ничего?!
И так все 4-ре часа. *здец, мы с Леликом уже, реально, завелись и озверели не на шутку. Арестанты в камерах, ворочаясь в койках, зажимали головы подушкой, но спать уже ни у кого не получалось. Телефон звонил, не умолкая. Возмутиться или тихо пискнуть «сидельцы» просто не рискнули, понимая, что «охрана» находится «на взводе».
– Ничего?!
– Ничего!
– Никого?!
– Никого!
– Ничего?!
- Бл*! - взревел Лелик и, вскочив, швырнул табуретку на пол: - Эта ночь когда-нибудь кончится?!
– Ничего?!
– Ничего!
– Никого?!
– Никого!
– Ничего?!
До конца нашей смены оставалось минут 20, когда, в очередной раз, зазвонил телефон. Багровый и злой Лелик сорвал кондовую трубку древнего аппарата с рычага и со всей дури врезал ей по столу, оставляя зарубину на плотной древесине. Шумно набрав в легкие максимальное количество воздуха, киевлянин приготовился рявкнуть что-то многоэтажно-заливистое и непотребное, но очень доходчивое, как вдруг неожиданно напрягся и выпустив воздух, оправдательно забормотал.
– Часовой 2-й смены, 7-го поста, курсант Пономарев! Прошу прощения, товарищ лейтенант, тяжелая трубка из рук выпала и об стол ударилась! Есть! Так точно! Все будет в лучшем виде! Есть!
Аккуратно и нежно повесив трубку на рычаг, Лелик посмотрел на меня жалким взглядом обреченного и тихо прошептал.
– Ну, вот нам и *здец, Санечка! Сейчас наша смена приедет, причем вместе с комендантом гарнизона. Лейтенант Зайчик позвонил предупредить, чтобы все было «тип-топ»! Сдается мне, что комендантская зверюга или что-то знает или плановую проверку решил провести. А может «беглого» где-то в городе поймали и сейчас нас, как свежеощипанных курепчиков на банальном вранье и повяжут! Если нас с ним в одну камеру посадят, придушу мерзавца!
Я бездумно уперся взглядом в секундную стрелку наручных часов, которая неумолимо отматывала круги, отмеряя последние мгновения на свободе. Как хорошо на воле, господи! Воздух то, какой?! Не надышишься!
На нервной почве необычайно обострился слух и мы, буквально, кожей чувствовали приближение «нашей судьбы». Вот в ночной тишине капризно рыкнул мотор армейского работяги ЗИЛа. Вот сейчас водила перегазовывается и скрежещет раздолбанной коробкой передач, чтобы сдать назад, маневрируя во внутреннем дворике госпиталя. Еще пару секунд и сейчас мы услышим, как по асфальту громогласно застучат металлические подковки на тяжелых сапогах нашей смены…
Неожиданно в железную дверь помещения раздался осторожный стук и тихие поскребывания совсем не похожие на уверенные и требовательные удары ребят из состава караула. В тот момент для нас не было никакой разницы, мы уже не жили, а существовали…
С равнодушием и смиренностью приговоренного к смертной казни, я подошел к двери и не глядя в зарешеченное окошко, открыл тяжелую дверь. На пороге, счастливо улыбаясь от уха до уха, стоял незнакомый молодой человек в госпитальной пижаме с короткими штанами и в кроссовках на босу ногу. Он вытянул вперед руки, держа в каждой по бутылке водки.
В ступоре, я машинально протянул вперед руки и инстинктивно взялся за горлышки бутылок… В это время, Лелик мгновенно вскочил с табуретки и быстрее молнии метнулся к двери. Не обходя меня стороной, киевлянин буквально из-за моей спины, врезал длинный хук по бессовестно улыбающейся физиономии незнакомца.
Учитывая, что в прошлой «доучилищной» жизни, Лелик был КМСом по боксу и КМСом по гребле на каноэ, то удар справа у него был просто сокрушительный.
Не переставая улыбаться, незнакомец в пижаме, закатывая глаза и безвольно разжимая пальцы, оторвался от земли и попытался отправиться в непродолжительный полет на пределы подвала. Но не успел, однако!
Пока я перехватывал бутылки, Лелик схватил бесчувственное тело за «грудки» госпитальной пижамы и резким рывком, втащил в помещение охраны. Удерживая клиента одной рукой, Лелик открыл дверь камеры и мощным движением швырнул тушку «ночного ловеласа» на свободную койку.
Вовремя, так как в ночной тиши отчетливо слышались шаги приближающейся смены.
Лелик остался у входной двери, одергивая гимнастерку, готовясь отрапортовать проверяющему офицеру.
Я же в это время метался по маленькому помещению поста с двумя бутылками водки в руках, даже не представляя, куда их заныкать. В последний момент успел сунуть бутылки в боковые карманы шинели, висящей на вешалке.
В тот самый момент, когда вторая бутылка еще только скользила в глубокий карман, Лелик Пономарев уже бодро бубнил суровому коменданту об отсутствии происшествий на вверенном нам посту. Уф, пронесло!
Прием-передача поста проходила в строгом соответствии с требованием руководящих документов. Двери камер открывались, свет включался, арестанты обязательным порядком поднимались с коек. Их наличие строго проверялось методом переклички. Все, как один, были налицо!
Заметив на физиономии одного из «сидельцев» внушительный синячище свежего разлива, несказанно удивленный комендант строго поинтересовался его происхождением. Вяло владея языком и подергивая головой, арестант посетовал, что ворочается во сне и периодически падает с кровати. Не далее, как за пару минут до переклички, опять вывалился, просто беда какая-то!
Мы с Леликом дружно подтвердили прискорбный факт. Комендант сделал вид, что поверил. Увидев «давнего знакомого», Витя Копыто заметно порозовел и начал дышать более-менее регулярно. Вместе с ним просветлели лицами Костя Остриков и Валера Гнедовский.
Не выявив явных нарушений, удовлетворенный комендант уселся в кабину ЗИЛа, а мы, пьяные от счастья, полезли в кузов.
По пути в караулку, трясясь в раздолбанном ЗИЛе, я спросил Лелика Пономарева.
– Слышь Леля, а если это оказался бы не тот парень, а случайный больной?! Типа, обычный прохожий: принес водку от беглеца и прощальную весточку с извинениями, что тот передумал возвращаться. Мы ведь его в лицо не видели… А ты его сразу приложил не по-детски!
– А какая, на хрен, разница?! Тот, не тот?! Значит, не повезло пацану! У нас для кворума одной тушки не хватало. А с ним – полный порядок! Должен же кто-то сидеть, чтобы не нарушать отчетность?! Почему бы не он?! А так оказалось – то, что надо! Да и за несанкционированное превышение времени разрешенного увольнения в город на 4 лишних часа наказать надо было?!
– Однозначно!
– Ну вот! Все по-честному! Бля, нервов потрепал на 10 лет вперед. Еще ненаглядного Витеньку Копыто после караула знатно отмудохаю для профилактики! *здюк пилопедрищенский! Разве можно так?! Я ведь эти 4 и не жил вовсе! Вечностью показались! Думал, сейчас сердце из груди через жопу выскочит. Слышь Саня, а правда, что нервные клетки не восстанавливаются?!
– Вроде как!
– Я ведь нутром чувствовал, как они, бедненькие, прямо миллионами и миллиардами загибаются! Ну, Копыто…
Пока Лелик раздраженно пыхтел, исходя на праведный гнев, я поймал себя на мысли, что в который раз, мы все получили очередное подтверждение незыблемой истины: Бог Витю любит!
В который раз из такого дерьма выпутаться?! Правда с колоссальной потерей нервных клеток… но, по сравнению с потерей свободы, это такие мелочи...
144. Партполитработа
Во времена СССР в военное училище принимали исключительно комсомольцев. Для ребят, не состоящих в авангарде советской молодежи – в боевом резерве коммунистической партии, путь в офицеры Красной армии был надежно и прочно закрыт. Без вариантов! Оно и понятно. Как доверить безопасность страны развитого социализма, которая, выполняя мудрое завещание великого вождя всего мирового пролетариата В.И.Ленина, бодро шагает к построению главной мечты прогрессивного человечества – к КОММУНИЗМУ?! Да никак! Ибо политически неграмотный индивидуум не достоин такой великой миссии, потому что не верит в неизбежную победу коммунизма во всем мире, на планете Земля в целом, и в ее окрестностях. Не верит, хоть ты тресни! Если бы верил, то давно вступил бы в комсомол! А потом бы еще незамедлительно попросился и в партию.
В Советском Союзе с подрастающим поколением очень плотно и постоянно работали. Остаться самим по себе, без членства и привлечения к активной работе в какой-либо общественно-политической организации было нереально.
В первом классе начальной школы всех детишек поголовно принимали в «октябрята», приучали ходить строем в ногу и носить на детской груди алый значок с портретом юного В.И.Ленина.
В районе 3-4-х классов, опять же, всех скопом принимали в пионеры и повязывали на шею красный треугольный галстук. Вместо молитвы «Отче наш», мы, как заведенные, повторяли: «Пионер всему пример!»
В старших классах шла непрерывная и жесткая агитация о вступлении в ряды ВЛКСМ. Всем сомневающимся школьные учителя ненавязчиво объясняли, что с красной комсомольской книжицей в нагрудном кармане проще поступить в институт.
– Из двух абитуриентов, успешно сдавших вступительные экзамены с одинаковым результатом, по конкурсу не пройдет именно тот, у которого нет комсомольского билета. Так что делайте выводы! А уж в военное училище без минимального идейно-политического набора в виде красной корочки ВЛКСМ можно вообще не соваться. Не возьмут! Никогда! И правильно сделают. Как тебе, политически безграмотному и идейно неохваченному, можно грозное оружие доверить?
Детей со школьной скамьи приучали быть полноправными членами политического общества и играть по установленным в стране правилам. Иначе ты будешь никем!
Светлое будущее подростка напрямую зависело от того, являлся ли он членом ВЛКСМ или нет. Если нет, то милости просим в ПТУ на такие замечательные и остродефицитные специальности, как токарь, сварщик, дворник, скотник, сантехник и прочее. Карьерный рост в данной сфере деятельности головокружительный: есть шанс получить очередной разряд или бумажную грамоту, но не более. А вот высшее образование и интеллектуальный труд – удел политически грамотных и идейно преданных молодых людей. Такой, в принципе, незамысловатый расклад на будущее практиковался в СССР, в стране равных возможностей для всех и для каждого.
Однако, вступать в комсомол горели желанием далеко не все. Ибо просиживать долгие и скучные часы на многочисленных бессмысленных собраниях и принимать единогласные глупые решения по указивке старших и опытных товарищей из коммунистической партии – согласитесь, удовольствие сомнительное.
К тому же, комсомольцев строго обязывали тупо переписывать из газет и всевозможных многочисленных брошюрок все материалы постоянно чередующихся Пленумов и Съездов комсомола. А так же заставляли в обязательном порядке конспектировать все до единого судьбоносные и архиважные бредни со Съездов коммунистической партии. А это уже, поверьте на слово, кубометры бумаги и бессонные ночи. Времени на это увлекательное и плодотворное занятие требовалось много, очень много. В идеале, все эти решения и постановления требовалось знать по номерам и датам их принятия. И пересказывать наизусть близко к тексту. Вот такие сомнительные и отвратные удовольствия ждали каждого, вступившего в комсомол.
Клинических дурачков для пополнения монолитных рядов юных борцов за светлое будущее всего человечества рекрутировали с большим трудом и титаническими усилиями горлодеров-агитаторов и пропагандистов. Борьба за юные души кипела постоянно, без перерыва на выходные и праздники. В ход шли любые приемы от средств массовой информации до личных задушевных бесед в кабинетах комсомольских и партийных организаций всех уровней. Использовалось все – от ласкового убеждения, до открытого принуждения.
В результате столь плотного и методичного прессинга со стороны ВЛКСМ, КПСС, директора школы, завуча и почти всех учителей, новые жертвы для комсомола все же находились. И, откровенно сказать, в большом количестве.
Более того, в комсомол приходили массово и почти добровольно. Приходили с осознанием необходимой безысходности на основе плачевных примеров старшего поколения. Становиться дворником или грузчиком как-то не очень хотелось. Прикинув возможные варианты развития событий и перспективы на будущее, ребята принимали установленные в обществе правила игры и дружно, а частенько – просто за компанию, писали заявления о приеме в члены ВЛКСМ.
Одно успокаивало, что «это» не навсегда, а лишь до наступления 28 лет, предельный срок. А там – свободен, как птица, клади *й с прибором на все собрания, конспекты, общественно-полезную нагрузку и прочую чушь.
И взносы на содержание колоссального комсомольского аппарата для школьников были ничтожные, символические 2 копейки. Один звонок по уличному телефону или два стакана воды без сиропа. Берите, дорогие толстомордые бездельники, горлопаны, тунеядцы, первые секретари, пропагандисты, инспекторы и прочая приспособленческая шушера, не желающая трудиться и двигать науку. Берите детские деньги и ни в чем себе не отказывайте! И ведь брали. И не отказывали. Ни в чем.
Шокирующие слухи о бесконечных пьянках и бл* похождениях первых лиц Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи ходили по стране с завидным постоянством. Гнусные подробности выкрутасов комсомольского актива не пройдут ни одну цензуру. Самые разнузданные порнофильмы с многочисленными извращениями – пуританское и целомудренное пособие для неумелых молодоженов по сравнению с регулярными загулами первых лиц ВЛКСМ.
А какое беспробудное пьянство царило на сборищах авангарда советской молодежи!
И все это на фоне гласности, перестройки, бескомпромиссной борьбы с очковтирательством, проявлением чванства и непримиримой войной с пьянством и алкоголизмом в стране.
В принципе, всем было уже все равно! Жили по принципу: «Ну и хрен с ними! Пусть хоть все пережрутся, скорее печень отвалится! Плакать не будем!» Прочитаем стандартный душещипательный некролог со списком многочисленных профессиональных заболеваний очередного борца с идеями капитализма. Посмотрим на его опухшую пропитую физиономию на прощальном фото. Постоим в принудительной минуте молчания и единогласно проголосуем за нового комсомольского вождя, рекомендованного опытными товарищами из КПСС Коммунистической Партии Советского Союза. И так далее – по бесконечному кругу лицемерия и профанации!
Поступив в военное училище, все 100% комсомольцев нашей роты, на первом же комсомольском собрании единогласно проголосовали за курсанта Конфоркина, настоятельно рекомендованного неприлично упитанным полковником из политотдела. Проголосовали и дружно забили член на все общественные поручения, в частности, и на весь комсомол, в целом.
Выполняя установленные правила политической системы страны, разумеется, мы выбрали комсорга 45-го классного отделения – мудрого Сергея Филина и возложили на его широкие плечи обязанности улаживать все бюрократические вопросы и политические отношения с вышестоящими комсомольскими организациями.
Будучи родом из самой глубокой… глубины матушки России, курсант Филин обладал врожденной мужицкой хваткой и фантастической способностью выживать при любой власти. Очевидно свойство поразительной мимикрии передалось ему по наследству с генами от предков, потомственных уральских крестьян. Хлебопашцам в России всегда доставалось! То раздача помещичьей земли. То жестокая продразверстка и массовые расстрелы. То принудительная коллективизация и показательные раскулачивания. Вся жизнь крестьянина – сплошной эксперимент на выживание. Но ничего, русский мужик выжил и приспособился. Правда у него выработался устойчивый иммунитет на все политические эксперименты и полное недоверие к любому виду власти. Из таких мужиков-нигилистов был наш комсорг Серега Филин, мудрая ночная птица филин, муж совы, а сова это талисман клуба «Что? Где? Когда?» – клуба всезнающих и находчивых. Все сходится?! Логично.
Сергей старательно писал замечательные протоколы липовых комсомольских собраний с грамотными и своевременными решениями. Регулярно забрасывал вышестоящие политструктуры сногсшибательными идейными инициативами и головокружительными предложениями.
Чего, например, стоит его эпохальное предложение выйти с инициативой в правительство СССР о приглашении в нашу страну всех безработных жителей капиталистических стран для предоставления им советского гражданства и последующего трудоустройства на стройках века. Ведь по Конституции СССР в стране победившего социализма было гарантировано право на труд всем гражданам страны. К тому же рабочих рук постоянно не хватало, а в загнивающих капиталистических странах свирепствует безработица и прозябают от вынужденного безделья миллионы людей. Вот их бы сейчас на БАМ (строительство Байкало-Амурской магистрали) или на целину?! Эх, глядишь и коммунизм не за горами! Как вы считаете? Коммунизм это о-го-го! Мечта всего прогрессивного человечества! Ура, товарищи!
А если вывезти из вечно голодающей Африки всех бедствующих негров и организовать новые колхозы и совхозы на неосвоенных землях бескрайнего СССР?! Да с такой массой благодарных рабочих рук любая «Продовольственная программа» по плечу. Превратим необработанные степи страны в цветущие поля! Обгоним Америку и Канаду по производству пшеницы! Ура, ура, ура!!!
Ну, как масштабы? Размах и смелость мышления?! Дух захватывает? То-то! Серега был еще тот генератор идей.
Его грандиозные доклады в вышестоящие комсомольские организации были наполнены политически зрелыми предложениями с далеко идущими перспективами и глубокомысленными анализами ситуации в стране и во всем мире. Комсомольский актив батальона буквально плакал от умиления и восторга, зачитываясь толстенными приложениями к протоколам и решениям комсомольских собраний, которые, «между нами девочками», вообще ни разу не проводились. Спасибо тебе, друг сердечный, за сэкономленное время и сохраненный в здравом уме рассудок!
Первичная комсомольская организация 45 к/о считалась образцовой и лучшей в батальоне, поэтому на отчетно-перевыборное собрание всегда приходил важный и толстомордый полковник из политотдела. Худенький такой, килограмм на 140 или чуть-чуть побольше. Его огромный китель еле сходился на выпуклом шарообразном животике. Политрабочий важно садился на стул, жалобно скулящий под внушительной задницей, и отчетно-перевыборная показуха начиналась.
Сергей Филин степенно выходил к трибуне и не торопясь, с чувством, с толком и расстановкой, вещал часа три. А то и три с половиной. В зависимости от вдохновения. До знатного оратора Фиделя Кастро, конечно же, было далековато, но Сергей работал над собой. Он постоянно эволюционировал. Его доклад был наполнен красивыми и непонятными словами и густо приправлен многочисленными цитатами основоположников марксизма и ленинизма. Не доклад, а песня! Под него очень даже неплохо дремалось.
Лишь однажды комсорг Филин увлекся и допустил досадную оговорку, типа:
– Да здравствует великий теоретик и основоположник эпохальных идей прогрессивного социализма и неизбежного коммунизма, незабвенный гений – Карл Маркс, а также его верный соратник и жена – Фридрих Энгельс!
Дружное 45-е классное отделение вовремя сориентировалось и вместо заслуженного хохота, переходящего в неудержимое ржание, мы встретили многообещающий лозунг бурными аплодисментами, гармонично переросшими в продолжительные овации. Проверяющий полковник ничего не понял. Его мозги прочно заплыли жиром, а оговорившийся Филин вовремя сдержал непроизвольную улыбку.
Серега степенно прокашлялся и с непревзойденным достоинством продолжил солидно грузить контролирующий партийный орган многочисленными ссылками на очередной доклад Генерального секретаря коммунистической партии СССР М.С. Горбачева.
По завершении грандиозного доклада, «политический» полковник был умилен... Он крепко жал руку курсанту Филину, многократно обнимал, благодарил за титаническую проделанную работу и лез слюняво целоваться.
Затем растроганный коммунист-политрабочий взгромождался на трибуну и срываясь на эмоциональные всхлипывания, настойчиво рекомендовал переизбрать замечательного комсорга на второй срок. Причем, исключительно на безальтернативной основе.
Естественно, все были единогласно «за» и наша активная комсомольская жизнь продолжала бурно протекать лишь в липовых отчетах и фиктивных протоколах! Поймите правильно, в то время подобным образом жила вся страна.
И все было бы замечательно вплоть до самого выпуска, если бы не сработала система, обеспечивающая гарантированный карьерный рост всевозможным выскочкам и комсомольским холуям-активистам.
Желая получить очередные блага и достойные распределения на дальнейшее место службы, комсомольские вожаки казарменного разлива дружно потянулись в ряды коммунистической партии Советского Союза, аки стая алчных шакалов на запах свежего мяса.
145. Как принимают в партию
Процедура приема в КПСС несколько отличалась от скоропалительного приема в ВЛКСМ.
Для начала, необходимо было выклянчить пару рекомендаций от «старых и опытных» партийцев. Затем – получить рекомендацию от первичной комсомольской организации, выдвигающей самого достойного из достойных. А еще (в обязательном порядке) скрупулезно законспектировать полтонны работ В.И.Ленина. Плюс – пару кубометров постановлений и решений всевозможных очередных и внеочередных съездов, а также многочисленных пленумов и прочих запланированных и незапланированных бесконечных коммунистических сборищ, всяких партийных бюро, советов, совещаний.
Далее следовала обязательная и продолжительно-занудная беседа в политотделе училища, которая напоминала страшное судилище и допрос с пристрастием. По итогам сей моральной пытки выдавалось объемное задание на более углубленное изучение фундаментальных трудов К.Маркса и Ф.Энгельса.
И в результате тебя принимали наконец-то кандидатом в члены КПСС. Уф! Есть повод вздохнуть, но не сразу и не в полную грудь.
Далее давался целый год, чтобы за отпущенное время ты вырос над собой и всячески проявил себя преданным идейным борцом за светлые идеи коммунизма.
У имевших в кармане гимнастерки серую книжицу «кандидата» появлялось обязательное право присутствовать на многочисленных партийных собраниях и… даже иметь совещательное слово. То есть, среднестатистический кандидат в члены КПСС получал реальное право выходить на красивую трибуну и гневно вскрывать недостатки сотоварищей по партии и даже критиковать других членов КПСС вплоть до Володи Нахрена или даже… самого великого и ужасного Пиночета, командира своего учебного батальона.
Но это в теории! На практике подобными делами заниматься не стоит, поверьте на слово. Искренне не советую – сгноят в нарядах, сошлют в ТуркВО (Туркестанский Военный Округ) и похоронят в Кызыл-Арвате или в Каршах. Замечательные местечки, не правда ли?! Одни названия уже ласкают слух.
Испытание на партийную профпригодность длилось целый год. А там опять и снова – куча собраний, «смотрины» в политотделе училища и прочее-прочее-прочее.
В случае успешного прохождения вышеуказанных процедур, тебя принимали в монолитную семью коммунистов. Своего рода – в мафию. Но на государственном уровне. Очень похоже!
С каждой зарплаты отчислялась доля в «общак» для обеспечения достойного содержания вышестоящего аппарата. А это уже совсем другие деньги, нежели в комсомоле: не детские две копеечки в копилку ВЛКСМ, а много больше! Гораздо больше!
Но и членство в партии давало возможность претендовать на престижную работу за границей, на внеочередное право поступления в академию, на более успешный и быстрый карьерный рост и т.д. и т.п.
А можно было вообще забросить тяжелую службу и работу и посвятить себя полностью и всего без остатка партийной работе. Двигаясь по прямым коридорам и уютным кабинетам горкомов, райкомов, обкомов и прочих «…комов» можно получать за непыльный труд зарплату, превышающую денежное содержание обычного инженера, военнослужащего, учителя, врача и остального «расходного материала» в разы!
К тому же в эпоху тотального дефицита промышленных товаров и продуктов питания, комсомольско-партийные «трудяги» отоваривались в закрытых магазинах, получали весомые продуктовые наборы и возможность внеочередного приобретения автомобилей, телевизоров, дубленок и много еще чего, о чем обычные граждане страны победившего социализма могли только мечтать. Именно за колоссальными возможностями и скрытыми привилегиями, дружной и организованной толпой подрастающие комсомольские вожаки ломанулись в члены коммунистической партии наперегонки.
Естественно, их быстренько рекомендовали куда следует. А как иначе?! Хотят в партию?! Вперед, родимые!
На комсомольских собраниях активистов единогласно выдвинули, куда надо. Политотдел утвердил всех достойных единым списком.
После собеседования в штабе всем счастливчикам выдали серые книжки кандидатов в члены КПСС. Далее наступила тишина! Больше заявлений в партию не было! Месяц, два, три, полгода – ни одного! Ни малейшей поклевки. Совсем. Вообще! Абсолютно! Политотдел напрягся.
– Как так?!
Сверху из округа грозно вопрошали о работе с подрастающим поколением. Интересовались количеством желающих пополнить ряды активных строителей коммунизма. Требовали ежемесячные отчеты о приросте числа кандидатов в КПСС. Просили выслать подробный отчет о количестве поданных заявлений и отчитаться о проделанной работе по сбору партийных взносов.
– Где новобранцы? Где очередь из желающих? Кто деньги в «общак» платить будет? На какие «шиши» дачи строить и банкеты закатывать? Ась?! Плохо работаете, товарищи! Выговора по партийной линии давно не получали?! А ну, немедленно усилить агитацию и ускорить работу! На дворе ускорение и перестройка, а у вас застой и болото! Даешь приток молодой крови, в строгом соответствии с последним решением, принятым, естественно, единогласно, на текущем пленуме. Вперед! Все на борьбу за молодежь! Проявите активность и настойчивость, политическую гибкость и дальновидность, чудеса убеждения и дипломатии! Обложите молодежь красными флажками! Натяните колючую проволоку! Капканы расставьте наконец! Ату ее! Загоняй, загоняй! Фас! Хватай, а то уйдет!
И «охота на молодежь» началась. Однако нельзя сказать, что ее результаты были молниеносными или внушительными.
«Задушевные» беседы представителей политотдела или командования, как правило, заканчивались ничем. Курсант, который попадал в число «потенциальных жертв», сразу уходил в глубокую и непробиваемую защиту. На словах он выражал страстное желание заиметь красную книжицу члена КПСС, но просил время для обдумывания столь ответственного шага. Его выпускали на время. Парень лихорадочно метался по училищу, активно размышляя, как бы избавиться от неожиданно свалившегося на голову сомнительного счастья.
Когда его повторно вызывали на более обстоятельную беседу, то он каялся в многочисленных грехах и тайных проступках, ссылался на скрытые от посторонних глаз негативные и постыдные качества характера, пытаясь мягко отказаться от незаслуженной чести. Бедолага говорил, что недостоен носить высокое звание коммуниста, втайне надеясь дотянуть до 28 лет и самопроизвольно выйти из комсомола по возрастному ограничению.
Но, не тут то было. Вырваться живым и здоровым из цепких объятий партии было непросто. Ох, непросто. Словно отвергнутая женщина, КПСС не прощала пренебрежительного к себе отношения. Она жестоко мстила отказникам, не принявшим ее соблазнительного предложения.
Ребят методично задрачивали. Корили, пеняли, давили на психику, гноили в нарядах, занижали оценки. Особенно по предметам, которые вела кафедра ППР – партийно-политической работы. Такие чудесные предметы, как «Политическая экономика», «История КПСС» и прочая искусственно придуманная ерунда, радикально гробили успеваемость любого, даже самого одаренного, курсанта.
А какие у ребят были распределения?! Мама родная! Где такие гарнизоны выискивали?! Уму непостижимо. Одни названия дорогого стоят: Могоча, Могдагача, Кокайты, Борзя, Домна, Мары, Кяхта, Хурба, Степь, Новая Земля, Белая губа, Чирчик, Оловянная, Тугалым и прочие достойные места. Песня, а не названия! Вероятно их специально создавали именно для воспитания и наказания строптивых молодых офицеров, которые решили прожить остаток жизни без фундаментального изучения многочисленных работ теоретиков марксизма-ленинизма.
54 толстенных тома работ В.И.Ленина в красивой обложке чего только стоят. А ведь по замыслу старших товарищей, все эти тома надо было прочитать от корки до корки и тщательно законспектировать! Во, какое счастье!
Тупо купить, хранить и таскать с одного места службы в другое, не прокатывало. К зачету принимался лишь рукописный вариант ленинского бреда, старательно переписанный в толстенную тетрадь. Самые интересные и животрепещущие места надлежало подчеркнуть цветными карандашами или дефицитными фломастерами. И так из года в год без надежды на амнистию или снисхождение. Вплоть до самого выхода на пенсию. Тихий восторг!
На примере отказников – эдаких политических диссидентов, компартия с доброй и ласковой улыбкой, весьма навязчиво и откровенно настойчиво приглашала курсантов в свои ряды. КПСС и повсеместно создавала все условия, чтобы упирающиеся и сомневающиеся сделали «единственно правильный» выбор.
На примере активистов «а-ля-Конфоркиных», партия давала понять всем и каждому, что будущее у парня будет самое светлое, просто шоколадное. В результате нехитрых манипуляций, Конфоркин стал круглым отличником и перспективным (в смысле дальнейшего распределения) курсантом. В списках увольняемых из расположения части его фамилия числились под № 1. Но как ни странно, девушки на него почему-то не западали. Значит, не все бабы дуры и это откровенно радует!
Итак, не смотря на все титанические усилия партийной организации училища, процесс вербовки новых адептов шел вяло, тяжело и мучительно, со страшным скрипом и переломанными об колено судьбами ребят-отказников.
Добровольцев было совсем немного и поэтому список «заочно приговоренных» постоянно расширялся. В него автоматически попадали все курсанты, кто более-менее прилично учился и не сидел на училищной гауптвахте, то есть не входил в число «законченных негодяев» и «беспросветных рецидивистов». Положа руку на сердце, можно откровенно сказать, что гребли всех и каждого у кого средний балл по успеваемости был выше 4,0.
Однажды мне в руки попала занятная книжица …без обложки и первой сотни листов. Испытывая острый информационный и культурный голод, я с жадностью углубился в ее изучение и вскоре понял, что речь идет о любовных страстях вокруг обворожительно красивой графини де Монсоро. Книгу мне дали под «честное слово» на три дня и не секундой дольше.
У курсанта военного училища катастрофически мало личного времени; я пытался читать книгу везде и всюду, старательно скрывая от повсеместно шныряющих офицеров. Отберут ведь, демоны, и безжалостно конфискуют, мракобесы!
Вечером, как всегда неожиданно, объявили о суперсрочном незапланированном комсомольском собрании. Делать нечего, мы люди подневольные, собрание, так собрание.
Не занимая мозг очередной полит-ерундой, я занял привычное место на табуретке с номером 138 в центральном коридоре казармы. Учитывая, что впереди меня сидел Лелик, я углубился в занятные любовные хитросплетения благородных жителей Франции, надежно спрятавшись за широченную спину могучего киевлянина.
– Саня! Вставай!
Дружеский удар локтем в печень вернул меня с улочек Парижа в реальную действительность. Быстро оглядевшись и ничего не понимая, я решил, что кто-то из офицеров, сидящих в президиуме собрания, каким-то образом заметил мою отрешенность от активного участия в важных политических делах страны и решил символически подрюкать в воспитательных целях.
Желая спасти книгу от неминуемой экспроприации, я медленно поднялся, предварительно сунув ее под табуретку.
Распрямившись в полный рост, приготовился убедительно и жалобно оправдываться, как вдруг услышал зажигательную речь ротного вожака и действительного кандидата в члены КПСС курсанта Конфоркина.
– Итак, товарищи! Как я уже ранее докладывал, в комсомольскую организацию 4-й роты, которая носит почетное звание «отличной», а то есть мне лично, поступило заявление от курсанта Симонова с просьбой выдать ему рекомендацию для вступления в коммунистическую партию Советского Союза. Всем известно, что курсант Симонов, являясь круглым отличником, имеет ряд нарушений в воинской дисциплине и неоднократно наказывался содержанием на гауптвахте. Этот досадный факт в его биографии не делает ему чести, товарищи. Однако будем объективны, по ряду уважительных причин курсанта Симонова всегда амнистировали и выпускали досрочно. Тем не менее, для кандидата в члены КПСС подобные проступки недопустимы. Я искренне надеюсь, что комсомолец Симонов сделает выводы и подтянет свою дисциплину до образцового уровня. Учитывая колоссальный потенциал курсанта Симонова и его высокие шансы закончить обучение с баллом 5,0. А также претендовать не только на красный диплом, но и занесение на Доску почета нашего краснознаменного училища. Считаю возможным проявить великодушие и выдать комсомольцу Симонову всеобщий мандат доверия, а так же положительную рекомендацию для вступления в кандидаты КПСС. Кто «за», прошу поднять руки?!
Я не успел рта раскрыть, чтобы попытать возразить: «Что я не подавал никаких заявлений. Что, Конфоркин занялся элементарным подлогом, фальсификацией и вообще, так – нечестно. В крайнем случае, я не достоин! Мне еще рано!». Но поздно, поднялся лес рук. Сияющий Конфоркин важно провозгласил.
– Единогласно?! Замечательно! Я и все руководство первого батальона, а также командование училища выражаем надежду, что глубоко обдуманное решение нашего товарища послужит достойным примером для остальных курсантов, для всех, кто еще не решился открыто заявить о решении вступить в КПСС. Комсомолец Симонов, поздравляю Вас, прошу садиться! После собрания Вам надлежит незамедлительно подойти в канцелярию роты.
Опаньки, попал!!! Настроение было безнадежно испорчено. Я опустился на табуретку, читать расхотелось. Собрание быстренько свернули, толпа ребят мгновенно рассосалась. Перед тем, как идти сдаваться в канцелярию, накинулся на сослуживцев, осыпая их упреками.
– Вы что, совсем охулели?! Зачем проголосовали? Не могли пару негативных черт моего мерзопакостного характера озвучить, чтобы меня мягонько зарубить и дать возможность исправиться в светлом будущем?!
Ребята дружно сделали округлые глаза, недоуменно переглянулись и все, как один, стали искренне извиняться.
– Сань, честно, мы не в курсах! Когда Конфоркин тебя назвал, мы обалдели, реально! Но решили, что ты созрел и хочешь в партию податься, чтобы красный диплом не срезали. Учишься ты идеально, спору нет, но ведь раздолбай законченный. А диплом надо спасать, ты его заслужил! Не только ведь мудаку Конфоркину на Доске почета висеть. Вот и проголосовали, как надо – единогласно! Тебе же помогали.
– Как надо?! Ладно, я вам припомню, как надо! Все, *здец, лавочка закрывается. Теперь будете экзамены сами сдавать! Своими силами! А мне теперь некогда! Надо всякую хренотень конспектировать!
Раздраженный неожиданным раскладом, я двинулся в канцелярию роты. Ребята остались в спальном помещении отделения. В спину я услышал скупое.
– Извини, брат.
Дерзко постучав в дверь, вошел. В канцелярии восседал добродушный капитан Нахрен и улыбающийся курсант Конфоркин. Не спрашивая разрешения, я сел на стул и глядя в глаза комсомольскому активисту, с максимально возможной издевкой и сарказмом спросил:
– А скажи-ка мне, дружище Конфоркин, где мое заявление о приеме в партию? Я в своей фамилии две ошибки сделал: вместо «Симонов» нечаянно написал «Симоноff». Теперь хочу исправить. Дай, пожалуйста!
Конфоркин растерянно захлопал глазенками и вопросительно посмотрел на ротного. Тот громко захохотал.
– Ладно, проехали! Я оценил твой юмор. Кончай гоношиться, тебя рекомендовали и точка. Ты круглый отличник. Все преподаватели тебя хвалят, уверенно идешь на Доску почета, явных залетов нет. Образцовый курсант, за тобой люди потянутся. Все, вот тебе моя рекомендация. Вот рекомендация комбата полковника Серова. Сейчас Конфоркин допишет протокол собрания и выдаст комсомольскую рекомендацию. Вот список литературы, что ты должен изучить. Послезавтра идешь на заседание политсовета училища. Свободен!
Делать нечего, я встал и повернулся к двери. По пути к выходу бросил многообещающий взгляд на съежившегося Конфоркина. Цепляясь за последнюю соломинку, я обратился к Нахрену.
– А заявление?!
– Какое заявление?
– Мое заявление!
– Какое еще, в жо*, заявление?! В училище план по приему юных дебилов в партию горит! А он кочевряжится. Сам Серов тебя приметил, выбрал, рекомендовал. Гордись и цени! Тебе еще все завидовать станут! Ты не понимаешь своего счастья?! Вот бляха-муха, еще капризничает?! Партия тебе честь оказывает, головокружительную карьеру и обустроенное будущее предлагает. А он, дурачина, ерничает! Заявление?! В задницу засунь свое заявление! У тебя уже все рекомендации есть! Не надо никакого заявления! Все! Пошел вон, готовься к беседе на послезавтра!
Я пулей вылетел из канцелярии. Эмоции переполняли, хотелось врубить кулаком в стену и… уехать в караул сопровождения на месяц-другой. Ну, попал, так попал! Ладно, хрен с вами, пойду на принцип. Ну, не будет у меня красного диплома – не смертельно! Но все свободное время писать разную идеологическую мутотень, в которую сам не верю, я не желаю. Свою Родину я люблю и воевать за нее готов хоть сейчас и без всякого партийного билета. Тем более, что такого подлога от чистокровных партийцев училища, включая образцово принципиального Пиночета, я не ожидал. Вот хуль вам по всей морде, не буду готовиться к беседе и все! Некогда мне, недосуг. Гранит науки грызть надо, национальных кадров к экзаменам и зачетам готовить. Кто им учебный материал разжует лучше меня?!
Я и отличником стал, фактически, из-за подавляющего большинства национальных кадров в 45 классном отделении.
В результате того, что я более-менее адекватно понимал преподавателей, которые говорили на государственном русском языке, а затем многократно пересказывая лекционный материал до 20 раз и более, а для особенно одаренных ребят из Средней Азии и по 30 раз одно и тоже (адское терпение надо иметь, поверьте), я волей-неволей, усваивал предметы на железобетонную оценку 5 баллов. Запутать меня какими-либо каверзными вопросами было абсолютно нереально. В экзаменационной ведомости напротив моей фамилии почти всегда преподаватели делали приписку: «лучший ответ». Скорее всего на фоне остальных ребят, носящих титул нац.кадров, получать отличные оценки было не очень сложно. Возможно и так. Но, тем не менее, я стал патологическим отличником. Причем, буквально, по воле случая и по не зависящим от меня обстоятельствам.
Вернувшись в спальное помещение, я увидел группу ребят из «очень» Средней Азии, ползающих по огромной электрической схеме топливомера-расходомера Ил-76, разложенной прямо на полу казармы. Парни ползали не совсем верно, и не мудрствуя лукаво, я включился в процесс увлекательного движения по хитросплетениям проводов и блоков. Общими усилиями выяснили истину. А ребята, которые не понимали не только национальных языков друг друга, но и с большим трудом вникали в русскую речь, заучили замысловатую работу топливной системы самолета. Главное, что они уверенно показывали все цепочки прохождения электрических сигналов, в зависимости от многочисленных режимов работы системы. Экзамен сдадут и ладненько. На подходе очередной отпуск и всем хочется домой.
В незатейливом и монотонном режиме многократных повторений незаметно пролетели два дня и наступило послезавтра.
Проверяя наличие личного состава на самостоятельной подготовке, капитан Хорошевский раздраженно буркнул.
– Симонов, твою дивизию, а ну марш в роту получать парадную форму одежды и двигай в штаб на заседание политсовета.
Приказание получил, выполнил. «Армия = дисциплина!», свободы для маневра нет. Ну, или почти нет.
Заходя в просторное фойе штаба, увидел группу парадно одетых курсантов, человек 12– 15. Ребята лихорадочно перелистывали конспекты и сушили друг другу мозги умными вопросами по датам проведения каких-то пленумов и съездов. Психологическое и душевное состояние парней можно было однозначно классифицировать как ужас и паника на грани истерики. Некоторых колотила мелкая дрожь. А как иначе, их принимали в мафию, пардон… в партию.
Ввиду того, что никаких конспектов по истории КПСС у меня никогда не было, а в голове – никаких знаний кроме тех, что нам усердно вкачивали на лекциях и лабораторных занятиях, в душе царило абсолютное спокойствие. Пытать по основам теории марксизма-ленинизма меня было абсолютно бесполезно. Осознавая бесперспективность текущего положения, я присел на подоконник и стал наблюдать за происходящим, ожидая грядущей участи.
Из кабинета, где заседали строгие дяди из политсовета, в полубессознательном состоянии на подгибающихся ногах выполз курсант 3-й роты. Его лицо было белее мела, губы посинели, зубы отбивали морзянку. Находящиеся в фойе соискатели бросились к нему. Я остался сидеть на подоконнике с отрешенным видом, но разговор услышал в полном объеме.
– Ну, как? Что спросили?
– Зверье! Почти час пытали. Спрашивали, на каком съезде партии был развенчан культ личности Сталина?!
– На двадцатом конечно! А еще что?
– Про перестройку, про пленум 1985 года, про борьбу с пьянством и алкоголизмом. Много еще чего. Уф, отстрелялся! Приняли в кандидаты.
– Счастливчик! А нам еще все впереди. Кто следующий? Иди, я за тобой!
Таким образом в течение многих часов медленно продвигалась нервозная очередь. За окном стемнело. В свете желтоватых фонарей я увидел, как 4-я рота прошла мимо штаба в сторону столовой на ужин. В животе заурчало. Мде, я безнадежно пролетал с ужином как фанера над Парижем. Одна надежда, что ребята догадаются прихватить порцию хлеба, сахара и масла. Хоть чем-то перекусить, а то не уснешь от голода.
Время в фойе штаба ползло очень медленно. Оно, фактически, остановилось, а я все сидел на подоконнике. Курсанты по одному исчезали за тяжеленными монументальными дверями, облицованными латунными пластинами и появлялись оттуда измочаленными и изможденными. Всех пытали не по-детски. Проверка на политическую зрелость проходила дотошно и досконально. У кого-то скрупулезно смотрели конспекты и досконально проверяли объемы и качество законспектированных материалов, задавали каверзные вопросы об основах какого-то демократического централизма и единой партийной дисциплине.
Сидя на подоконнике, я услышал много новых и незнакомых слов из бюрократического лексикона. Запоминать их я не старался, ибо участь моя была предрешена. Любой вопрос, а в ответ – тишина. Далее еще прозаичней: меня с позором изгонят с заседания политсовета. Затем вызовут всех, кто выдал мне рекомендации и начнется кровавая экзекуция с жестокими расправами.
А по ее окончании, меня вызовет Пиночет и образцово показательно выпорет. А потом – то, что останется от курсанта Симонова зверски и с особым цинизмом «изнасилует» Володя Нахрен. Конфоркин не в счет, я сам его знатно вздрючу за жестокую подставу.
Чуть не забыл! Будет строгий выговор по комсомольской линии и беспросветное времяпровождение на «тумбочке дневального». И естественно, распределение на дальнейшую службу в «остродефицитное» место, которое на карте страны не значится, в виду его микроскопического размера и фантастической удаленности. Вот, в принципе, и все. Такова неказистая курсантская «се ля ва»!
Тоскливо-пессимистические размышления прервал стук открывающейся двери: из кабинета выполз последний курсант. Он быстро удалился из штаба. На безумном лице очередного кандидата в члены застыла жалкая улыбка. Я оглянулся по сторонам, в робкой надежде выискивая хоть кого-нибудь, способного оттянуть момент моего визита за тяжелую дверь. Увы! Никого.
Инстинктивно одернув китель, открыл дверь и с храбростью обреченного вошел в кабинет.
Напротив входа располагался длинный стол, покрытый красной материей, за которым восседало человек 10. Среди них были политрабочие училища и наиболее авторитетные преподаватели. Атмосфера в кабинете была тяжелой и угнетающе мрачной. Со стен укоризненно смотрели портреты совершенно незнакомых мне бородатых и лысых мужиков, самым родным из которых, был дедушка Ленин, известный еще с детского сада. В воздухе висел густой табачный дым, на лицах сидящих за столом просматривались беспросветная скука и усталость.
Переступив порог, профессионально принял строевую стойку. Свободные от конспектов руки, автоматически и по заученному до рвоты алгоритму, вытянулись по швам идеально отглаженных брюк. Я образцово и молодцевато развернул плечи, оттопырил вперед подбородок и громко щелкнув каблуками начищенных ботинок, четко представился:
– Курсант Симонов! 45-е классное отделение.
Присутствующие в помещении посмотрели на меня. По одобрительным и потеплевшим взглядам я понял, что офицеры заметили на моем кителе знак «Отличник ВВС». Сидящий в центре стола угрюмый полковник подал голос.
– Вас там еще много?
– Никак нет, я последний!
– Вот и ладненько! Ну, вот что, отличник ВВС, а скажи-ка мне...
Ну вот и все – начали за здравие, кончили за упокой! Я приготовился сразу и честно расписаться в полном невежестве, как неожиданно свое присутствие обозначил толстомордый политрабочий, регулярно приходящий на комсомольские собрания, послушать замечательные и содержательные доклады наимудрейшего Сереги Филина.
– Ааааааа, 45-е, легендарное?! Знаю-знаю, образцовое отделение! Там у них очень сильный комсорг. Филин его фамилия. Я давно его на карандаш взял. Принципиальный парень, настоящий идейный комсомолец. А кстати, он еще заявление в партию не писал? Ты скажи ему, любезный, что я с радостью напишу рекомендацию. Такие зубастые и преданные партийцы нам нужны. Достойная смена, так сказать!
«Ага! Серега тоже попался!» – злорадно подумал я – Не одному же мне пропадать ни за что?!»
В непроизвольную беседу включился мой преподаватель по пилотажно-навигационным комплексам подполковник Пиванов.
– Симонов?! Хороший парень! Отличник! Тянет все отделение. Благодаря ему, успеваемость среди национальных кадров резко повысилась. Двоек, практически, нет. Молодец! Образцовый курсант! Толковый, идет на красный диплом! Возможно, даже на Доску почета!
Посчитав за благо скромно молчать, я потупил глаза, оставаясь в идеальной строевой стойке. Услышав столь лестную характеристику, загалдели и остальные члены совета.
– Да что его спрашивать?! И так все понятно! Рекомендует полковник Серов, а эту личность никому представлять не надо. Его принципиальность хорошо известна.
– Я тоже согласен, достойный парень! Да и поздно уже давно домой пора!
Все члены политсовета дружно загалдели. Угрюмый полковник, сидевший в центре стола, не стал спорить и поставил вопрос на голосование.
– Кто за то, чтобы принять курсанта Симонова кандидатом в члены Коммунистической партии, прошу голосовать. Единогласно?! Поздравляю! Готовься, конспектируй, расти над собой, через год встретимся!
Я вышел из кабинета с чувством, что меня нагло обманули. Шутки-шутками, но так в партию принимать нельзя! Ведь подобным образом, в ней, в партии этой, могут оказаться случайные и посторонние люди, вроде меня. Ну ладно, я! Я человек безобидный и вполне приличный, временами даже порядочный. Но ведь именно таким образом в КПСС всякие мерзавцы и прихлебатели поналезли. Беспринципные люди, которые ради персональной выгоды любую прогрессивную идею испоганят, любую хорошую задумку до полного абсурда доведут. Что вероятно, в результате, с КПСС и произошло! Понабрали для галочки всяких, а потом оказалось, что в КПСС правят далеко не принципиальные и совсем не идейные, во как!
Вернувшись в роту, разыскал Филина и «обрадовал» его скорыми перспективами по вступлению в ряды коммунистов. Вытаскивая из тумбочки сверток с нехитрой едой, прихваченной с ужина, мудрая «птица-Филин» степенно и рассудительно ответил.
– Ну что же, значит, планида такая. Каждый из нас временами во что-то вступает. Кто-то ногой в дерьмо, а кто-то в партию. Не бери в голову, Саня, выкрутимся, чай, не в первый раз. Покушай вот, ребята в столовой собрали. А то не жрамши, на пустой желудок, спится плохо. Всякая дрянь может присниться, К.Маркс, к примеру, со своей бородатой женой Ф.Энгельсом. Лопатой не отмашешься. Ха-ха! Жуй-жуй, а я пока бульбулятор заправлю и водичку вскипячу. У меня банка сгущенки завалялась, сейчас какао заделаем. Мужики, у кого-нибудь сало или печенье осталось?! Сашка на ужине не был, покормить парня надо.
Воистину, у Сергея был фантастический инстинкт выживания. Его феноменальная способность к мимикрии была безграничной. Вот посади его в клетку с людоедами и уже к вечеру он уже станет их уважаемым вождем или самым почитаемым и полоняемым богом! Без шуток.
Год нахождения в кандидатах пролетел незаметно. Естественно, из умопомрачительного и безразмерного списка рекомендуемой литературы, что выдали для скрупулезного изучения, я ничего не читал и не конспектировал.
Когда пришло время идти на политсовет, опять тупо просидел на подоконнике в фойе, наблюдая за трясущимися от волнения курсантами, которые отчаянно перелистывали толстенные тетради с речами вождей и протоколами совещаний, всевозможных пленумов и съездов.
Выбрав проверенную тактику, я остался последним в очереди, предусмотрительно собрав почти у каждого курсанта, успешно прошедшего собеседование, его тетради с конспектами «первоисточников», с клятвенным обещанием вернуть в целости и сохранности. Тетрадей в 96-ть листов каждая скопилось порядка 7– 8 штук. Не меньше. Солидная стопка, согласитесь?!
Когда подошла моя очередь «сдаваться», я вошел в кабинет с толстенной пачкой тетрадей в руках. Встав по стойке «смирно», громко представился.
– Кандидат в члены Коммунистической Партии Советского Союза курсант Симонов, 45-е классное отделение!
Знакомые по прошлой встрече офицеры сидели в том же составе и на тех же местах. Даже выражение их «одухотворенных» лиц было абсолютно то же – глубоко скучающее! Словно 365 дней прошедшего года пролетели мимо них. Ничего не изменилось. Вообще, ничего! Застой! Факт налицо.
Увидев меня, угрюмый полковник задал один-единственный вопрос, на который я ответил абсолютно честно.
– Курсант Симонов! Что у тебя в тетрадях?
– Конспекты первоисточников, товарищ полковник!
О том, что это не мои конспекты, я скромно промолчал. А меня, в принципе, никто и не спросил. Зато все члены политсовета наперебой затрещали.
– Во, видали?! Все заходили с одной-двумя тетрадками. Ну, с тремя! А у этого почти десяток! Обалдеть! Вот это ответственный подход к изучению великого теоретического наследства марксизма-ленинизма! Результат, прошу заметить, налицо. Очень плодотворно поработал кандидат.
– Чего тут говорить и так все ясно!
– Да, Симонов известный отличник. Его отделение еще лучше стало учиться. Причем, все поголовно, включая самых дремучих и безнадежных нац.кадров. Старается парень. Тянет, как паровоз! Более того, 45-е отделение вышло на второе место в батальоне после легендарного 44-го. Уму непостижимо?! С таким количеством национальных кадров – и на втором месте по успеваемости?! Молодцы!
В разговор влез толстомордый политрабочий.
– Да, да, 45-е?! Знаю-знаю! У них очень сильный комсорг. Курсант Филин! Я ему рекомендацию год назад давал. Помните, в кандидаты принимали?! Обстоятельный молодой человек, солидный. Скоро опять придет, хороший будет партиец. Достойная смена!
– Я тоже согласен! Все ясно, годится! К тому же, уже поздно, домой пора!
Угрюмый полковник, сидевший в центре стола, опять не стал спорить и поставил вопрос на голосование.
– Кто за то, чтобы принять курсанта Симонова в члены партии, прошу голосовать. Единогласно?! Поздравляю!
Свершилось! Фактически вопреки моей воле и при полном отсутствии каких-либо усилий, меня приняли в Коммунистическую партию без сучка и задоринки. И это притом, что я не законспектировал ни одной строчки из нетленных и гениальных работ великого теоретика Карла Маркса и «его жены Фридриха Энгельса» (как говаривал мудрый Филин). А так же я не прочитал эпохальное наследие дедушки В.И.Ленина. Не изучил труды его сподвижников и наследников-продолжателей, «перестройщиков», «ускоряльщиков» и прочих прихлебателей, приспособленцев партполитрабочих, которые опять собрались на очередной «внеочередной» пленум, симпозиум, банно-прачечную посиделку, заседание политбюро или съезд?! Кто их там разберет?! Мне, например, недосуг всякие бредни выслушивать, изучать с важным видом, словно я что-то понимаю из бесконечной ахинеи и словоблудия. Да еще и конспектировать?!
Нет уж, благодарю покорно. Мне надо уму-разуму набираться, прилежно учиться военному делу и постигать науку побеждать. Чем я в военном училище собственно и занимаюсь. Причем, очень старательно.
146. Войсковой ремонт
Со 2 курса обучения началась занимательная программа по очень полезному предмету с названием «Войсковой ремонт».
Если в двух словах, то на теоретических занятиях по данной дисциплине нам объясняли, как быстро привести летательный аппарат в исправное состояние подручными силами при полном отсутствии ремонтной базы, запасных частей и расходных материалов.
А на практических занятиях офицеры-преподаватели, которые на личном примере испытали все прелести участия в боевых действиях и локальных конфликтах, реально показывали, как из «ничего» можно сотворить «чего-то». И оно это «чего-то» еще будет замечательно работать и отлично функционировать, имея при этом зачастую весьма неприглядный и непрезентабельный вид.
На примере различных чудес «Войскового ремонта», мы убедились, что наша страна богата различного рода доморощенными умельцами «а-ля-Кулибиными-Левшами» и на выдумку хитра, ее так просто невыполнимой проблемой не испугаешь. Главный принцип «Войскового ремонта»: глаза боятся, а руки делают!
Для повсеместного развития у курсантов способностей к нетривиальному мышлению, на кафедре показывали различные способы применения в реальной жизни общеизвестных изобретений. Нам рассказывали и на практике обязательно показывали их сильные и откровенно слабые стороны.
Например, мы с удивлением узнали, что одна-единственная капля сварки выдерживает нагрузку на разрыв до 1-й тонны, но очень боится ударов. Непостижимо, но сварной шов, после непродолжительной серии достаточно слабеньких ударов стандартного молотка, позорно трескается и непременно разваливается.
Оказывается, металлический трос очень трудно перепилить ножовкой по металлу, так как, перерезав несколько отдельных волокон и погрузившись в глубину троса, полотно ножовки начинает тереться об них. И в результате, трос в месте запила сильно бахромится и неизбежно закусывает само полотно ножовки. Чем создает реальную проблему для быстрой нарезки. Целесообразно и гораздо удобней металлический трос рубить элементарным зубилом: дешево и сердито.
Для того чтобы просверлить стекло, надо полить его водой. А чтобы пробить металлическую пластину обычной швейной иголкой, надо предварительно загнать эту иголку в кусок мыла. И так далее и тому подобное…
Однако никто из мудрых преподавателей даже не догадывался, что курсантский ум, обогащенный столь полезными знаниями, обязательно начнет искать для этих самых знаний именно такое применение, чтобы получить в первую очередь персональное или коллективное, но, обязательно, эстетическое удовольствие. То есть, запланировать и осуществить дежурную пакость, чтобы немного подшутить над ближним и беззлобно посмеяться вдоволь. А смех, как известно, обогащает кровь кислородом, активизирует процессы внутриклеточного метаболизма и продлевает жизнь.
Итак, все курсанты сидят – тише воды и ниже травы – идет занятие по «Войсковому ремонту». Преподаватель, прошедший службу в Афганистане, спокойно и щедро делится богатым личным опытом по восстановлению боевой техники в условия катастрофической нехватки запасных частей, полного отсутствия расходных материалов, дефицита квалифицированных специалистов и зачастую, просто под огнем противника. То есть все виды ремонта потрепанной в боях техники проходят с постоянным применением характерной русской смекалки, находчивости, изобретательности и с широкомасштабным использованием всевозможных подручных средств, включая крепкое матерное слово.
Рано поседевший майор говорит четко, размеренно и вкрадчиво, с необходимыми паузами, чтобы нужная информация обязательно осела и закрепилась в ветреных головушках. Его речь хорошо поставлена, а каждое слово имеет глубокий смысл и вес.
Сразу видно, что человек знает, о чем говорит. Он ведет занятие без лишнего пафоса, без «высоких слов», опуская ненужную шелуху, дает только самое необходимое и полезное, подкрепляя теорию конкретными случаями из личного опыта реальной жизни. Мы сидим на занятиях седого майора с оттопыренными ушами, широко раскрытыми глазами, полуоткрытыми ртами, жадно ловя каждое слово авторитетного офицера.
В ходе лекции преподаватель иногда переходит на уменьшительно-ласкательные обороты, но нас это совершенно не задевает и не обижает, ибо этот майор воспринимается как отец родной: суровый и строгий, но справедливый и добрый. А впрочем, действительно, по своему возрасту убеленный благородной сединой офицер в отцы нам и годится.
– Так вот, дорогие мои детишечки, обратите пристальное внимание на этот сварочный аппарат. На суд вашему заспанному взору выносится настоящее чудо техники. Имея скромные массово-габаритные характеристики, этот компактный прибор является незаменимым помощником при осуществлении ремонта любой степени сложности в полевых условиях. Благодаря прорыву научной мысли, в ваше полное распоряжение поступают уникальные возможности электродуговой сварки разнородных материалов в газовой среде. За основу этого чуда взято гениальное изобретение великого инженера времен царской России Николая Гавриловича Славянова. Данный аппарат способен быстро и качественно соединить в единое целое отдельные элементы конструкции, изготовленные из различных металлов. И что немаловажно, очень крепко. Например, высокоуглеродистую сталь и легированную, алюминий и железо, серебро и золото, и так далее. В музее города Нью-Йорка лежит образец, сваренный русским инженером Славяновым из 7-ми различных металлов, которые, по-определению, вместе не варятся. Но этот замечательный аппарат позволяет делать подобные фокусы. В качестве чудотворной силы выступает плазма, которая образуется на кончиках электродов – великая сила, этакий суперклей для любых металлов, одним словом. Не впечатляет?! Ну, тогда сейчас перейдем к практической части занятия и наш уважаемый мастер производственного обучения Анатолий Владимирович чего-нибудь сварит на этом абсолютно уникальном, в своем роде, аппарате. Прошу всех встать поближе и надеть защитные очки.
Пока мастер настраивал прибор, курсанта Ящикова посетила очередная гениальная мысль. Впрочем, все мысли, которые посещали Евгения Ящикова, были, бесспорно, гениальны. Женька метнулся к стеллажу с обрезками арматуры и вытащил штырь – сантиметров в 30. Растолкав ребят, столпившихся у рабочего стола с аппаратом, приблизился к Анатолию Владимировичу и обратился с неожиданной просьбой.
– Товарищ мастер, а можно, мы сами выберем, что именно надо сварить?
Мастер вопросительно посмотрел на преподавателя. Тот утвердительно кивнул и вступил в разговор.
– Я думаю, что для такого профессионала как Анатолий Владимирович, все едино, что варить. Надеюсь, это будет не золото и не платина. А то несколько дороговато получится! Тем более что часть металла именно при этом виде сварки обязательно испаряется в безвозвратные потери.
Жека Ящиков отрицательно замотал головой и протянул обрезок ржавой арматуры. Майор посмотрел на нее и одобрил.
– Годится. Простенький, но, в целом, хороший выбор. А что еще?
Женька вытянул сжатую в кулак руку и разжал пальцы. Хорошо зная шкодника «ЕвГения», мы подались вперед и увидели на ладони курсанта Ящикова обычный металлический рубль с изображением профиля незабвенного В.И.Ленина.
Несколько удивленный майор взял рубль, задумчиво повертел его, ловко перебирая пальцами, внимательно осмотрел монету со всех сторон, улыбнулся и обратился к Женьке.
– Оригинальный выбор! Тебе не жалко?! Ведь для курсанта это целое состояние. В буфете можно 9 шпандориков купить или 10 стаканов компота. А можно 5 шпандориков и 6 компотов, согласись?!
– Жалко конечно, но где еще такое чудо увидишь. Тем более, я хочу этот рубль домой забрать. Как сувенир! А то в каком-то там занюханном Нью-Йорке есть образец сплава из 7-ми металлов великого русского сварщика Н.Г.Славянова, а у меня дома в Воронеже нет – это несправедливо. Я эту штуковину в школьный музей сдам. Вот поеду в зимний отпуск и сдам.
– Ну что же, твое право. Анатолий Владимирович, прошу Вас, покажите настоящий класс работы.
Убежденный искренней речью и благородным порывом курсанта пополнить экспонаты школьного музея, майор передал рубль в руки мастера. Тот тщательно зачистил конец арматуры от ржавчины, окалины и грязи и начал примерять свариваемые образцы друг к другу. Тут опять влез Женька Ящиков.
– Только, товарищ мастер, пожалуйста, сделайте так… ну, как большой гвоздь. Да-да, типа гвоздя! А шляпкой этого гвоздя пусть будет монета. И чтобы профиль Ленина был обязательно на внешнюю сторону. Ладно?!
Мастер с улыбкой посмотрел на с курсанта Ящикова и пренебрежительно чмыхнул.
– Ладно, сделаем. Как говорится любой каприз за Ваши деньги.
После занятий 45-е отделение вернулось в расположение роты. Как полагается, в положенное время сходили на обед и в соответствии с распорядком дня, отправились на самоподготовку – делать уроки и готовиться к занятиям на завтрашний день.
В учебной аудитории Женька ловко жонглировал гигантским гвоздем с рублем вместо шляпки, на торце которого находился профиль вождя мирового пролетариата. При этом Ящик загадочно улыбался.
Витя Копыто взял у курсанта Ящикова импровизированный гвоздь. Неодобрительно поглядывая на испорченный рубль и переводя его стоимость на несъеденные продукты питания, Витя завел разговор, помахивая «гвоздем» словно импровизированной дубинкой.
– Дурак ты Женька! Ей-ей, дурак! А еще Евгений, евГений! Гений, но недоделанный, местами – тупой, как мой штык-нож. Бездумно и расточительно испоганил цельный рубль и вместе с ним кучу вкусных и полезных для курсантского организма харчей. И на кой тебе ента бесполезная еболда?! И чего вот с ней делать?! Спину почесать удобно! Это да, не спорю. И все?! Ну, еще пятку почухать можно, не снимая сапог! Это можно, но как-то дороговато получается. Живые деньги переводить на всякие идиотские опыты додумался?! Дурачина ты, Женька и дубина дубовая, вот. Лучше бы меня в «чепок» (буфет, чайная) сводил и шпандориком угостил. А лучше двумя да под компот.
Женька Ящиков лукаво и снисходительно посмотрел на Копыто и отобрал импровизированный гвоздь. Затем он вытащил тяжелый молоток. Увидев тяжелый молоток, Витя Копыто на всякий случай предусмотрительно попятился назад подальше от непредсказуемого в последнее время и особенно в сегодняшний день, курсанта Ящикова. А улыбающийся Женька Ящиков, легко поигрывая увесистым молотком, ласково произнес.
– Вот посмотри, дурилка картонная, молоточек видишь?!
Курсант Копыто сразу нахмурился и отодвинулся еще на шаг назад, мягко удаляясь от Женьки Ящикова на безопасное расстояние.
– Ну?! И что?!
– А то! Ты в кино или в цирк зачем ходишь?
От неожиданности Витя выпал в моральный осадок. Разговор принимал витиеватое направление, а прямолинейный, как взлетно-посадочная полоса, разум Копыто начал заметно подтормаживать. Судорожно пытаясь соединить воедино такие понятия как кино, цирк, молоток, рубль и продукты питания – компот и замешанные на сметане шпандорики, Виктор жалко улыбнулся.
– Не понял, а причем тут кино или цирк.
– Витя, я понимаю, что ты не блещешь логикой и сообразительностью. Это не самая сильная сторона твоей натуры, поэтому начинаем сначала. Для тех, кто не обезображен интеллектом и имеет лобовую кость толще 6 сантиметров, дубль два – ты в цирк когда-нибудь ходил?
– Нуууууу…. ходил.
– Ура, процесс пошел! Витя, тебе в цирке понравилось?
– Очень!
– А что больше всего понравилось?
Старательно ворочая немногочисленными извилинами и пытаясь уловить суть вопросов, Витя имитировал активную мыслительную деятельность. С нескрываемым интересом мы стали прислушиваться к занимательной беседе двух «общепризнанных интеллектуалов».
– Ну, эти… как их там… клоуны всякие, во!
– Так, замечательно, это уже радует. Витек, ты оказывается далеко не безнадежен. Так вот, друг любезный, ты денежку за право посмотреть на клоунов в цирковую кассу платил?
– Платил, конечно платил. А кто же меня в цирк без билета впустит?! А молоток зачем?!
– Для того чтобы… врубить по твоей бестолковой башке, прямо промеж выпученных глаз! УУУуууу!
Витя инстинктивно отшатнулся от Женьки Ящикова, который скорчил страшную рожу и замахнулся молотком. С перепугу Копыто запутался в своих же кривых ногах, зацепился одним сапогом за другой и потеряв равновесие, плюхнулся на пол, загремев мослами. Все дружно засмеялись, а Женька Ящиков, довольный произведенным эффектом, снисходительно продолжил.
– Ладно, не надо ссаться в галифе, шутю я, то есть – шучу! Шутки шуткую, понятно?! Так вот, дорогой ты мой Витенька, молоточек мне нужен, чтобы заколотить этот самый рубль в матушку сырую землю аж по самое «не могу». А все для того, чтобы для всех вас, включая тебя, дурака беспросветного из сраного и дремучего Пилопедрищенска, цирк бесплатный устроить! Понял?! И не падай на задницу, защитничек Родины.
– Нет, я не понял. А зачем рубль в землю забивать?! А?!
– Витя, прости меня, я слишком хорошо о тебе подумал, ты, действительно, безнадежен. Слушай сюда, Копыто тупорылое. Короче, после самоподготовки нас отправят на уборку территории. Так?! А территория наша где?
Копыто затупил окончательно и потерял всякую возможность к мыслительному процессу.
– Где?
– В Караганде, Витенька, в далекой Караганде, твою мать, прости меня грешного и дай мне силы удержаться от рукоприкладства, ибо посещает меня непреодолимое искушение, прибить на месте это тупое создание! Блин, Витя, пригласи меня скорее к себе в гости, пожалуйста, в славный город Пилопедрищенск. Так хочется своими глазами на заповедник непуганых идиотов посмотреть. Короче, Витенька, рядом с контрольно-пропускным пунктом – КПП то есть, находится территория, закрепленная за нашим классным отделением. Конечно же именно там и нигде иначе! Слушай Копыто, я начинаю подозревать, что при прохождении медкомиссии ты скрыл от врачей неоспоримый факт, что учился в интернате для слабоумных. Или в Пилопедрищенске эти школы считаются вполне нормальными и вменяемыми?! Мамочка родная, а кто же тогда у вас в …
– Сам ты…
– Ладно, кергуду, шутка, проехали. Короче, выходим мы за КПП, кто-нибудь из ребят стоит на шухере, кто-нибудь отвлекает наряд по КПП, а мы быстренько заколачиваем этот маленький гвоздик в асфальт, естественно, шляпкой наружу и аттракцион «Проверка на жадность» в действии. Конец рабочего дня, все офицеры активно топают домой, а тут целый рубль лежит на дороге. Копыто, ты наклонишься за рубликом? А?! Новенький, блестящий, лежит себе сиротливенько так … наклонишься?!
– Конечно наклонюсь. Рубль же целый – не копейка какая! Столько шпандориков купить можно, компота…
– Стоп, я понял, не развивай идею продуктов питания. Витя, как же ты предсказуем! Все сведешь к жрачке, троглодит Пилопедрищенский. Так вот и другие тоже наклонятся. Слаб человек и жаден. А 30 сантиметров арматуры, забитой в асфальт это, я вам скажу, сила. Рублик поднять и в кармане спрятать никто из потенциальных фигурантов аттракциона не сможет! Опять же, по причине той же слабости, но уже физической. Силенок не хватит, пупок развяжется и задница на Британский флаг порвется от перенапряжения! А мы в это время будем территорию подметать и одновременно, к тому же совершенно бесплатно, над дорогими офицерами посмеиваться. Заодно и на жадность каждого проверим. Ву-а-ля! Ну, как идея?! Согласитесь, что я, как всегда, гениален?!
После столь яркой тирады «казарменного гения» все бурно зааплодировали, выражая восторг и одобрение, в нетерпением стали ожидать окончания самоподготовки, предвкушая веселую развлекуху.
https://proza.ru/2009/11/03/1319