Май 2025 года встретил их нежным, почти летним теплом. Земля в палисаднике, темная, рыхлая, дышала, готовая принять новую жизнь. Надежда раскладывала на старой клеёнке купленные накануне клубни георгинов — причудливые, похожие на связку коричневых картофелин с проростками-глазками.
Рядом, согнувшись, копал лунки Евгений. Он делал это методично, с привычной для механика точностью. Это была их первая настоящая совместная работа на земле. Не та яростная, одинокая прополка отчаяния два года назад. А спокойное, деловое сотворчество. Пахло влажной почвой, молодой травой и его потом — знакомым, почти забытым запахом близости. Осенью Евгений помогал Наде убирать отцветшие стебли, и тогда, глядя на опустевшие, но ухоженные грядки, сказал смущаясь: «Красиво было. Все мимо ходили, любовались. Тебя хвалили». Эти слова, простые, как гвоздь, тогда вбили в ее сердце первую надежду на то, что лед между ними не просто тает, а превращается в воду, которой можно что-то поливать.
И вот сейчас, работая плечом к плечу, он снова заговорил, глядя на неё.
— Надя… — голос его звучал немного непривычно, будто он редко пользовался этим именем. — Ту розу, что ты прошлой осенью в углу посадила… Плетистую, вроде. Она, кажется, прижилась. Почти вся лоза зеленая.
Евгений замолчал, проверяя глубину новой ямки.
— Я для нее шпалеру сделаю. Красивую, из остатков рейки, чтобы вилась как надо.
Надежда замерла с клубнем в руках. Он заметил. Он не просто видел цветник, а видел ее замысел, ее старания. И предлагал не абстрактную помощь, а конкретное, мужское дело: сделать опору, чтобы вилась как надо.
Слезы, острые и теплые, подступили к горлу. Надя кивнула, глядя на его широкую, согнутую в работе спину.
— Спасибо, Женя, — выдохнула она, и голос сорвался на полуслове. — Что помогаешь.
Он лишь мотнул головой, как бы отмахиваясь от благодарности, и с новым усердием вонзил лопату в землю.
***
Матвей ворвался в их тишину, как маленький ураган. Ему было почти три, и он носился по двору на своих крепких, еще немного неуверенных ножках. Его главной страстью был не цветник, а дедушкин гараж. Как только раздавался скрип открывающейся железной двери, Матвей срывался с места и мчался туда со скоростью курьерского поезда.
— Деда! Деда-а!
Евгений, даже занятый самым грязным делом, откладывал инструмент, вытирал руки тряпкой и подхватывал внука. Они проводили в гараже часы. Матвей с важным видом подавал деду ключи (самые ненужные), стучал молоточком по обрезку доски («помогаю!») и с благоговейным ужасом наблюдал, как из-под шлифовальной машинки летят искры.
— В папку весь пошел, — умилялась Аня, наблюдая в окно, как Матвей в миниатюрной кепочке и с серьезным лицом тащит деду гаечный ключ размером почти с себя.
— Упрямство — точно от Артема, — соглашалась Надежда, и в ее словах не было горечи, только легкая, теплая грусть.
Евгений при виде внука расцветал. Его суровое лицо смягчалось, когда он катал Матвея на стареньком мотоблоке по двору или учил его отличать отвертку от пассатижей. Внук стал его главным, самым важным проектом. Его тихим, но мощным ответом на войну. Пока сын защищал страну там, он будет растить и защищать его сына здесь. Это была его стратегия, его доля ответственности, его способ оставаться мужчиной и отцом. И в этой роли он нашел покой и смысл, которых так долго был лишен.
***
Вера позвонила Надежде накануне: «В райцентре будет большая встреча жен участников специальной военной операции с психологом. Маргарита Сергеевна приглашает тебя опытом поделиться. Не как специалиста-психолога, а как мать».
Надежда согласилась не сразу. Она не чувствовала себя мудрецом или гуру. Она была просто женщиной, которая научилась не тонуть. Но, возможно, именно это и было нужно.
В кабинете психолога в районном центре собралось человек десять. Женщины. Молодые, в возрасте, испуганные, с красными от бессонницы глазами. Они смотрели на Надежду с немым вопросом: «И что теперь?»
Маргарита Сергеевна, психолог, представила ее просто: «Надежда. Ее сын на фронте с 2022 года. Она прошла через многое. Сейчас работает в Доме культуры, помогает другим».
Надежда села напротив них, сжав на коленях дрожащие руки.
— Я не буду давать советов, — начала она тихо. — У меня их нет. Я просто расскажу, как это было у меня.
И она рассказала. О новогоднем корпоративе, где ее тошнило от чужого веселья. О разбитой в ярости хрустальной вазе — символе всей ее прошлой, фальшивой жизни. О первой неуклюжей попытке завязать узел на маскировочной сети в Доме культуры. О земле, забившейся под ногти, когда она в бешенстве копала цветник, не веря, что доживет до его цветения.
— А еще, — сказала она, глядя в глаза одной молодой женщине, которая беспрестанно теребила край носового платка, — Наши мужья - они часто уходят в себя. Становятся тихими и холодными, как айсберги. И нам кажется, что они нас не любят, что им все равно. Но это не так. — Она сделала паузу, вспоминая отремонтированный секатор, рации на кухне, шпалеру для розы. — Им тоже страшно. Им тоже больно. И они не знают, как об этом сказать. Их молчание — это крик. И иногда лучшая помощь — не лезть с расспросами, а дать им дело. Попросить починить кран. Понянчиться с ребенком. Дать им почувствовать, что они нужны здесь. На их, тихом фронте.
В комнате стояла полная тишина. Девушка с платком перестала его теребить.
— Самое главное, что я поняла, — продолжила Надежда, и голос ее окреп, обрел ту уверенность, которую она почерпнула из тысяч мелких, бытовых побед, — не надо ждать, что станет как раньше. Не станет. Наша жизнь теперь — другая. Она вся в «до» и «после». И в этом «после»… в нем тоже можно жить. Не просто существовать, а жить. Найти свою точку опоры. Для кого-то это волонтерство. Для кого-то — ребенок. Для кого-то — цветник или выпечка хлеба. Что угодно, что заставляет вас вставать утром и делать хоть что-то.
Она обвела взглядом всех этих потерянных, прекрасных женщин, в глазах которых читался тот же животный ужас, что когда-то был и в ее глазах.
— «Надо жить» — это не высокие слова. Это самая простая и самая трудная работа. Работа ради них, там. Чтобы им, нашим мужьям, сыновьям, было за что держаться. Чтобы они знали: здесь, дома, их ждет не разруха и отчаяние, а жизнь. Пусть другая, пусть тоже раненая, но — жизнь. Которая продолжается. И в которой есть место и слезам, и страху, и… георгинам, которые мы недавно с мужем посадили.
Когда она закончила, тишина повисла еще на несколько секунд. Потом одна из женщин, постарше, тихо выдохнула: «Спасибо». И в этом слове была не вежливость, а облегчение. Облегчение от того, что кто-то назвал их боль своими именами и не испугался ее. Что кто-то показал, что по ту сторону этого ужаса есть не пустота, а почва. Пусть и усыпанная осколками, но на которой можно что-то вырастить.
Надежда вышла на крыльцо районного административного здания. Вечерний воздух был напоен запахом сирени. Она достала телефон. На экране — свежее сообщение от Артема: «Мам, все ок. Задание выполнили. Как георгины? Посадили?» И фото: он и двое его «пацанов» на фоне закатного неба, усталые, но улыбающиеся.
Она улыбнулась, глядя на сообщение, и послала в ответ фото: Евгений с лопатой, она с клубнем георгина в руках, а на заднем плане — лихо заломленная кепка Матвея, мчащегося куда-то с важным видом.
«Посадили, сынок, — написала она. — К твоему отпуску расцветут».
***
Три года. Три зимы, три весны, три лета, три осени. Время перестало быть абстракцией, оно стало конкретным, измеримым. По количеству связанных пар носков, отправленных в посылках. По числу детей, прошедших через кружок «Умелые ручки». По годовым кольцам на срезе яблони в саду, которую Евгений подлечил после ледяного дождя.
Надежда вернулась из ДК поздно. Подготовка к Новому году закрутила и вытянула все силы. Но усталость была приятной, не та леденящая опустошенность прошлых лет.
Она вошла в дом, и нос сразу уловил знакомый, уютный запах — жареная картошка с луком. Евгений, сняв рабочий комбинезон, уже сидел, расстегивая ворот клетчатой рубашки. Он кивком указал на тарелку.
— Спасибо, — сказала она, вешая пальто. — А где Анна с Матвеем?
— Ушли к себе, — хрипло ответил он. — Матвей капризничал, хотел спать. Аня сказала, завтра зайдут.
Они сели ужинать. Телевизор в углу бубнил что-то про предновогоднюю суету в городах, но звук был приглушен. Говорили о своем. Не о высоком, а о насущном, том, что и составляет ткань жизни.
— Дров надо подкинуть, — сказал Евгений, доедая картошку. — Мороз обещают.
— Хорошо. А я Матвея в сад поведу завтра, если Аня разрешит. У них там утренник. Он стишок про снежинку выучил. Аню уже замучил.
— Упрямый, — уголок губ Евгения дрогнул в подобии улыбки. — В отца.
И в этот момент зазвонил телефон. Обычный, не взрывной, а спокойный звонок. На экране — «Артем». Сердце Надежды, привычное за три года к этой игре, сделало свое дело: короткий, уже почти рефлекторный прыжок, а потом — ровный стук. Она взяла трубку.
— Алло, сынок.
— Мам. Все спокойно. Ничего нового. Как вы?
— Да все по-старому. Папа картошку пожарил. Матвей стишок учит, замучил всех. Аня только у нас была, уже ушла к себе.
— Молодец папа. Передай привет. И Ане, и малышу.
— Обязательно. Держись там. Мы тебя любим.
— Ага. Я вас тоже.
Разговор, как обычно, был коротким мгновением встречи. Но в этот раз Артем не положил трубку сразу.
— Мам, погоди. Кстати.
В его голосе появились нотки того делового интереса, с которым он обсуждал с отцом подрамник.
— Ты эти… письма от детей ещё в ДК собираешь? Рисунки там разные?
— Конечно, — удивилась Надежда. — Я как раз домой принесла, сортирую, целую пачку.
— А ну-ка, давай в видео. Покажи.
Она переключилась на видеосвязь, уселась так, чтобы в кадр попал стол. Достала из папки стопку листочков — танки, радуги, сердечки, корявые надписи «Спасибо за мир!».
— Вот, смотри.
Артем придвинулся к экрану своего телефона. Его лицо, обветренное, с новой морщиной у глаза, стало серьезным, внимательным.
— Дай-ка… — он прищурился. — Ага. Вот этот, с кораблем в море. И вот этот, где солдат кормит котенка. Такие же у нас в роте сейчас на стене висят.
Он помолчал, а потом сказал такое, от чего у Надежды дыхание перехватило:
— Знаешь, мам, поначалу-то они нас… бесили. Искренне. Эта вечная «победа за нами» да «вы герои». Как из учебника. Будто не про нас. Ребята даже ворчали: «Опять эта обязаловка, бумажки малевать».
Он провел рукой по лицу, жест усталого стирания ненужных мыслей.
— А потом время прошло. И в этих каракулях что-то проступило. Не пафос, а жизнь. Вот этот корабль — парнишка написал, что папа его, моряк, домой вернется. А котенка этого девочка нарисовала, нашего бездомного «Бампера», мы его у палатки подобрали. Она его по фото знает. Пишет: «Как Бампер? Целуйте его за меня в черный нос».
Артем хрипло, почти неслышно кашлянул.
— С некоторыми… с ребятами этими, которые письма писали, мы теперь переписываемся. По-настоящему. Один мне про свою голубятню рассказывает, другой — как щенка выхаживал. Они там свои дела делают. Живут. И мы тут… — он запнулся, подбирая непафосное, свое слово, — мы тут эту жизнь ихнюю… охраняем.
Артем снова посмотрел на экран, на разложенные рисунки, и в его глазах, привыкших к схеме брони и карте местности, мелькнуло что-то теплое, почти неуловимое.
— Так что ты там… собирай. Это важно. Передай тем бабушкам в ДК — спасибо. И детям.
— Передам, сынок, — прошептала Надежда, чувствуя, как комок подкатывает к горлу — Обязательно передам.
— Ладно. Я всё. Целую.
Связь прервалась...
Разговор длился несколько минут. Раньше после такого звонка они бы полчаса сидели в тишине, выискивая в его голосе скрытые ноты боли или страха, анализируя каждое слово. Теперь Надежда просто положила телефон на стол и продолжила ужинать. Евгений лишь поднял на нее вопросительный взгляд, она кивнула: «Все в порядке».
Тревога никуда не делась. Она была с ними, как шрам. Но она перестала быть открытой, кровоточащей раной. Она зарубцевалась, стала частью их жизни. Как хроническая боль в спине у Евгения после тяжелого дня. Эту тревогу признавали, с ней считались, но она больше не управляла ими.
После ужина Евгений, без лишних слов, встал и начал собирать посуду. Надежда убрала скатерть. Потом он встал к раковине, а она достала из корзинки клубок шерсти и спицы. Она вязала носки. Не по плану волонтерства, не в счет какой-то нормы. Просто так, для Артема. Потому что её руки привыкли к этому ритму, а сердцу спокойнее, когда они заняты. Шерсть была мягкой, цвета хаки. Она набирала петли, и тихий звон спиц сливался со звуком льющейся из крана воды и скрипом тарелок, которые Евгений тер губкой.
Это и была она — новая нормальность. Неидеальная, с трещинами, но невероятно прочная. Выстраданная, закаленная в ежедневном труде, в молчаливой поддержке, в маленьких победах над отчаянием.
***
Новогодняя ночь 2026 года пришла тихо, без фанфар. Они не ждали боя курантов у телевизора. В этом году они даже поставили ёлку в гостиной, но большого застолья не устраивали. Аня с Матвеем посидели немного в гостях и ушли домой, спать, не дожидаясь полуночи. Надежда и Евгений посидели за чаем, послушали, как село потихоньку взрывается петардами и хлопушками, и вышли на крыльцо.
Было холодно и невероятно тихо после короткой канонады. Небо, очищенное морозом, было черным бархатом, усыпанным ледяными бриллиантами звезд. Надежда куталась в большой вязаный плед — подарок от женщин из ДК. Евгений стоял рядом, курил. Он курил теперь меньше, будто и в этой привычке научился обходиться без крайностей.
Снег лежал ровным, искристым саваном на спящем под ним цветнике. Там, под сугробами, спали корни ее роз и луковицы лилий. Жизнь затаилась, чтобы с новой силой рвануться вверх весной. Надя знала — весной Женя сделает красивую изгородь для их цветника. И они вместе будут сажать новые цветы.
— Завтра в ДК репетиция к рождественскому спектаклю, — сказала она вслух, и слова застыли в воздухе легким паром. — Дети стихи учат. Волхвов изображать будут.
Евгений кивнул, прикрыв ладонью тлеющую сигарету от несуществующего ветра.
— А мне завтра «Ниву» Петровича доделывать. Коробку обещал подшаманить.
Пауза повисла между ними комфортная, знакомая. Не пустота, а наполненность общим пониманием. Их миры — ее, наполненный детскими голосами и творчеством, и его, царство металла и практической пользы — сосуществовали, дополняя друг друга. И оба этих мира работали на одно: на жизнь здесь. Чтобы было куда возвращаться их сыну.
Надежда посмотрела на мужа, на его профиль, освещенный тусклым светом из окна. На морщины у глаз, которые стали глубже, но в которых пропала окаменелая скорбь. Она произнесла это просто, как констатацию погоды или факта, без пафоса, без надрыва, с тихой, выношенной уверенностью:
— Надо жить, да, Женя?
Он медленно повернул голову. Посмотрел на нее. В его глазах, отражавших звезды, не было улыбки. Было серьезное, глубокое понимание, согласие. Он кивнул. Один раз, твердо.
Его ответ был не в слове, а в понимании. Евгений потушил сигарету о подмерзшую ступеньку, встал, отряхнул ладони. Потом протянул ей руку — большую, шершавую, испачканную машинным маслом и краской, сильную. Не для поцелуя. Не для объятия. Чтобы помочь подняться.
— Пойдем в дом, — сказал он хрипло. — Холодно.
Надежда положила свою руку в его ладонь - она была теплой и надежной. Муж помог ей подняться, и они вместе ступили с холодного крыльца в тепло прихожей.
Евгений запер дверь, Надя прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Зажглась лампа под потолком, озарив знакомый, уютный беспорядок: раковина с посудой, банка с чаем, детский рисунок Матвея на холодильнике — три палки-человечка и зеленый танк, подаренный дедом. Потом свет погас на кухне и зажегся в спальне, мягко освещая краешек кровати с двумя одеялами, которые уже давно не были раздельной территорией, а просто двумя частями одного целого.
За окном оставалась огромная, всепоглощающая темнота сельской ночи. Где-то там, за тысячами километров, в другой, страшной темноте, их сын, возможно, тоже смотрел сейчас на те же звезды, кутая руки в рукава. Война не закончилась. Боль от каждой потери в селе не утихала. Страх — леденящий — не исчез и, наверное, не исчезнет никогда.
Но здесь, в этом теплом квадратике света, вырезанном из ночной тьмы, жили двое людей. Они дышали. Они ждали. Они заваривали чай по утрам, растили внука, который верил, что дед может починить все на свете, а бабушка знает самые лучшие сказки. Они планировали, что посадить весной и какую машину починить. Они ссорились из-за мелочей и мирились без слов. Они жили.
Не потому что победили страх. А потому что научились нести его, не ломаясь. Научились находить опору друг в друге и в простом, ежедневном деле. Их жизнь была тихой, упрямой, ежедневной победой. Победой, которая по силам простым людям. Которая зовется двумя простыми словами: НАДО ЖИТЬ. И они жили.
Дорогие друзья, вот и закончилась наша повесть. Я надеюсь, что она смогла дать точку опоры для многих людей, подарила хоть каплю надежды на то, что, не смотря ни на что НАДО ЖИТЬ!
Друзья, это финальная глава книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь